Как сказал один его знакомый писатель из Прежней Жизни, такой же начинающий, как Иван — художник, он стремится стать первым читателем собственных книг, а не писателем. Нечто должно водить твоей рукой, а разум, эта заноза в Божественном существовании, отдыхать или, по крайней мере, не мешаться под ногами, извините, руками
3 Ұнайды
Не секрет, что ни критики, ни зрители, ни кто бы то ни было не имеет такого влияния на творца, как он сам.
1 Ұнайды
Первым впечатлением было пространство на одном из верхних этажей некоей башни — зритель ощущал себя стоящим в широком холле, до горизонта тянулась пятнистая — дома и деревья — земля. Этому впечатлению способствовали несколько фигур у ограждения, созерцающих вид внизу, а может, они смотрели на небо, по которому плыли облака, — они стояли спиной к зрителю. Мужчина и женщина в свободных одеждах типа плащей. Однако, приглядевшись, явственно виднелись ноги неких старцев, идущих по небу. Правда, шли они по тропе, которая на первом уровне воспринималась, как ряд облаков, но при ином рассмотрении превращалась в тропу по гористой заснеженной местности. Самых дальних старцев невозможно было рассмотреть, постепенно эти неясные пятна увеличивались, чтобы где-то на середине цепочки вдруг стать небольшими, все увеличивавшимися фигурами людей. У самых близких старцев были белоснежные длинные волосы и бороды, которые на первом уровне восприятия были облаками.
Был и третий уровень восприятия. Пятна в нижней части широкого холла оказывались пальцами ребенка, который держал чашу — в первом восприятии этаж башни — с фигурками людей, а над чашей клубился то ли дым, то ли пар — те самые старцы, идущие по небу-тропе. Тройная иллюзия здорово сбивала с толку.
Даже если человеку дано свыше, и последние его десять картин — шедевры, одиннадцатая может не соответствовать их уровню.
он стремится стать первым читателем собственных книг, а не писателем
Человек будет творить даже в самых немыслимых для жизни условиях, жизнь человеческая переплетена с творчеством так же, как с потребностью спать, есть и пить.
исходило ощущение колосса с гнилой печенью и не работающими почками
толстой подковой море обхватывало далекую башню-маяк, наверху которой горел огонек — единственное светлое пятно в окружающем мире. Все остальное меркло в серо-стальном мире моря и вечернего неба, с которым оно сливалось так, что границу между ними не различить. Башня-маяк находилась далеко и в то же время близко — невероятная иллюзия. С какой стороны ни посмотри, все одинаково. Далеко-близко, близко-далеко
Вариантов понимания было множество. Цветок мог вырасти из хаоса смерти и разрушения — трупы и обломки, как удобрение или катализатор для столь красочного создания. В этом случае напрашивалась идея, что Жизнь нельзя уничтожить даже Всемирной Катастрофой. Цветок мог остаться последним, что пощадила или не одолела смерть и бойня. В этом случае возникала мысль, что самое чистое и прекрасное становится наиболее устойчивым против тлена. Цветок мог стать символом Возрождения, и тогда тот, кто не особо стесняется в своем философствовании, без труда мог прийти к мысли, что после Апокалипсиса, уничтожившего все бренное, унылое, посредственное, новую жизнь начнут воистину божественной красоты существа и растения. Правда, этот вариант умалчивал насчет людей — присоединятся они к Тюльпану и Компании или путь в новую эру им заказан?
Фон картины был мрачным: главенствовали черный, темно-серый и темно-синий цвета. И на дальнем плане — зловеще-багровый. Основу занимало изображение какого-то участка или поля, где вперемешку лежал мусор, хлам, обломки какого-то строения, трупы, части тел человека и животных, сломанные кресты. Некоторые предметы не поддавались интерпретации. Все это усеивало изображаемое пространство на всю ширину, и лишь где-то на периферии багровели отсветы то ли пламени, то ли пожара. Там мог гореть город, извергаться вулкан или вообще полыхать весь мир. Это художник оставил на усмотрение зрителя. Однако все эти отголоски и следы то ли конца света, то ли небывало жуткой, но все-таки локальной катастрофы бросались в глаза не сразу. Сперва внимание приковывала центральная часть картины.
Красный, четко выписанный цветок, напоминающий тюльпан. Он не занимал много места, но эффект был сродни огоньку в полумраке — лишь он приковывает взор, кроме огонька и нет ничего. Сказать, что цветок красивый, было все равно, что ничего не сказать. Он был прекрасен. Возможно, это впечатление усиливал жуткий фон, где рядом со стеблем виднелись пальцы отчлененной от тела руки, затылок то ли отрубленной головы, то ли заваленного землей трупа. Разрушение, смерть, обломки, трупы — все это порождало нить сравнения, а ведь человеческому сознанию неуютно в иных координатах. Именно небольшой объем цветка на картине еще больше усиливал контраст. Займи красные лепестки большую часть картины, и она бы что-то потеряла.
- Басты
- ⭐️Триллеры
- Игорь Колосов
- Выжившие хотят спать
- 📖Дәйексөздер