автордың кітабын онлайн тегін оқу  50 оттенков чёрного

Мария Орлова

Оглавление

Рассказы про про жизнь и приключения сантехника Петровича

Почему Петрович?

Петрович — это я. Это вы. Это каждый, кого коллега хлопает по плечу и говорит: «Петрович, выручай!»

В этом имени — всё: уважение к мастерству, ирония над бытом и та самая человеческая простота, за которой скрывается характер. Петрович не носит дорогих костюмов и не собирает пресс-конференции, чтобы объявить: «Я — профессионал!». Он просто берёт чемоданчик с инструментами и идёт делать дело.

На таких людях всё и держится. Неважно, чинишь ты кран или управляешь страной, — если ты Петрович, это уже знак качества. В работе, в отношении к людям и в самой жизни.

Откройте эту книгу — и вы узнаете в герое себя, своего соседа или просто хорошего человека, с которым хочется выпить чаю (а иногда и чего покрепче).

Данные рассказы были написаны в период с 2015 по 2026 год и являются фантазией и ни в коей мере не ставили своей целью оскорбить кого-нибудь за что-нибудь.

Оттенок первый — цвет серой турецкой плитки

Сантехник Петрович был дико зол. Сегодня утром ему не удалось опохмелиться, и поэтому он ненавидел весь мир, но планам по мировому господству не суждено было сбыться — поступил вызов. Вызов от ненавистной мадам, которую знал и ненавидел весь местный ЖЭК. Она была настолько придирчива, что заставляла сантехников снимать не только ботинки, но и носки.

Петрович грустно вздохнул и, закрыв свой чемоданчик со скудным набором инструментов, отправился на вызов. Каждый шаг сопровождался адскими муками: организм требовал продолжения вчерашнего банкета, а мозг категорически отказывался работать без дозаправки топливом. Но Петрович стоически перенёс все танталовы муки и нажал кнопку домофона. Каркающий голос вопросил:

— Кто там?

— Алевтина Петровна, это сантехник!

— Кто именно? Я же не знаю всех сантехников в мире!

— Который Петрович.

— А-а-а-а, Петрович, заходи, — в голосе клиентки послышался какой-то странный оттенок, но Петрович решил не обращать на это внимания. Он знал: Алевтина, кроме оплаты вызова, обычно давала ещё и пол-литра, и эту бутылку его душа жаждала до безумия.

Хозяйка открыла дверь в неприлично коротком халатике, обнажавшем её пятидесятисемилетние, слегка дрябловатые колени и бёдра. Кокетливо поправив чёлку, она вздохнула:

— Ах, Петрович, сегодня у меня засорилась ванна…

«Опять ты, кобыла, своих волосьев понатрясала», — беззлобно подумал Петрович и, зайдя в квартиру, снял ботинки, носки и натянул бахилы омерзительно голубого цвета. Алевтина словно невзначай дотронулась рукой до его спины.

— Петрович, а ещё не очень хорошо работает кран…

— Я посмотрю, — нелюбезно буркнул Петрович, направляясь в ванную со своим чемоданчиком.

Там он его открыл и, достав странное приспособление, напоминавшее детище любви слона с мышью, вставил в сливное отверстие. Затем начал вертеть рукоятку, и вскоре на свет вылез клок волос, облепленный жиром. Петровича чуть не стошнило. Он убрал грязь в пакетик и плотно его запечатал.

— Алевтина Петровна, засор я удалил.

В ванную женщина впорхнула, словно бабочка-махаон, неловко запахивая полы халатика, которые, скорее, приоткрывали её тело, чем скрывали его. Петрович передёрнулся — его организм жаждал скорейшего слияния с огненной водой. Он выдавил из себя улыбку:

— Алевтина Петровна, с вас пятьсот рублей.

— За что?! — возмутилась женщина и плотнее запахнула халат.

— За то, вот то и ещё вот то, — занудно перечислил Петрович.

— А сколько будет стоить кран? Если будет дороже пятиста, то смотреть не надо! — раненым птеродактилем отозвалось эхо в ванной.

— Хозяйка, мне бы это… — Петрович неловко переступил с ноги на ногу.

— М-м-м-м… Мужчина, а больше вас ничего не интересует? — женщина кокетливо опустила голову на плечо.

— Ну… Если только как обычно, — буркнул Петрович, закрывая чемодан.

— А если не как обычно? — худенькая лапка женщины погладила его по плечу.

Петрович ужаснулся — это совсем не входило в его планы, и его отравленный алкоголем организм не реагировал ничем, кроме отвращения.

— М-м-м, Алевтина, м-м-м, Петровна… А давайте как обычно?

— Ну, Петрович… Ну миленький… — халатик медленно пополз по плечу.

Петрович в ужасе зажмурился.

— Ах так! — разъярённым вепрем взвилась женщина.

Она выскочила из ванны, словно ошпаренная кошка, и метнулась в кухню, там схватила бутылку водки и швырнула её в коридор. Столбенеющий Петрович с ужасом наблюдал, как струйки весело сбегали по стене, и его душа не выдержала. Он упал на колени, языком стараясь попасть во все щели и выбоины серого кафельного пола. У женщины снесло крышу не менее: она скинула халат и упала на пол, стараясь как можно сильнее вымочиться в водке. Петрович зажмурил глаза ещё крепче, стараясь представлять себе приятную картину, и лизал, лизал сорокаградусную жидкость, которая питала его организм, словно живая вода…

Оттенок второй — цвет тёмно-красного мака

Петровичу снился жуткий сон — словно его затягивает в омут странное существо с кистями на концах щупалец, при этом в водовороте перед Петровичем проносятся бутылки с водкой, но поймать он не может ни одну. С диким криком Петрович проснулся и, тяжело дыша, вытер липкий, холодный пот со лба.

— Приснится же такое, — пробормотал он и отправился одеваться, чтобы пойти на работу, но перед этим заскочить в рыгаловку «Три дохлых кабанчика» и пропустить первую за день соточку.

Его иссушенное нутро рисовало в воображении картины запотевшей бутылки водки. Петрович сглотнул, но тут раздался мерзкий звук, идентифицированный Петровичем как мобильник.

— Да?

— Петрович, ты там как? — раздался в трубке голос старшего техника, которую Петрович не переносил. Эта чёртова баба никогда не давала ему расслабиться, а лишь гоняла по заявкам день-деньской.

— В порядке, Анна Сергеевна, в полном порядке.

— Это замечательно, Петрович, ибо тебе тут наряд лежит в Академию Художеств. — В трубке шуршануло бумагой. — Адрес такой-то, что-то случилось в туалете второго этажа. Ты уж поторопись, сам знаешь, какие эти художники натуры тонкие. Если что — обращайся к Самсону Далилову.

— Да уж, знаю.

Петрович дошёл до рыгаловки, пропустил первый стаканчик. Его организм запел и воспрял, Петрович улыбнулся и неспешно попылил к мазилкам, как он часто называл художников. У двери Академии его встретил тощий высокий юнец с шёлковым расписным шарфом на тонкой шейке. Петрович передёрнулся изнутри:

— Товарищ Далилов?

— Да, — протянуло создание, надушенное, как показал нюх Петровича, «Шанелью №5». Петрович в сердцах сплюнул в урну. — У наааас на втором этааажеее забилось оборудование для оправления естественных нужд.

— Да понял уже, — нелюбезно буркнул Петрович. — Показывайте.

Существо хмыкнуло и отвело Петровича в туалетную комнату, откуда просто дико воняло.

— Ёрш твою в кочерыжку, — протянул Петрович. Хоть и был он человеком грубоватым, но материться не любил, поскольку считал, что это портит его карму. А карма — она же такая сволочь бессердечная, и плюнуть в ответ может. Раскрыв свой чемоданчик, он растерянно почесал в затылке, думая, что же ему может пригодиться.

— Нуууу я вас остааавлю, — проблеял мальчик и, поправив шарфик, ушёл в соседнюю с туалетом комнату, где уставился на мольберт, на котором стояла неоконченная картина, которую Самсон решил назвать «Тёмно-красный мак». Он любовался единственным цветком, который успел нарисовать за двенадцать часов, и негодовал из-за того, что его уединение нарушил приход сантехника.

Петрович же в это время ковырялся сантехническим тросиком в унитазе.

— Кочерыжкина мать в перекиси водорода, — бурчал он. — Интеллигентные, возвышенные натуры, а срут, пардон, как лошади после уборочной на поле.

Сзади зашуршало — пришло надушенное существо. Вонять в туалете стало сильнее, и, прямо скажем, «Шанель» запах какашек не перебивала вообще.

— Ах, уважаемый, скоро ли вы закончите?

— Я только начал, — кинул в ответ Петрович.

— Ну как же так… — сокрушалось существо, томно поправляя шарфик и распространяя аромат духов. — И наверняка же высшего образования у вас нет, — размышляло оно, — а то бы не стояли вы тут и не ковырялись бы в экскрементах, как даже не знаю кто…

Петрович начал злиться и заворочал тросиком ещё сильнее. Унитаз издал скорбный вздох и, булькнув остатками биомассы, заурчал, вбирая в себя неаппетитную массу.

— И чем же вы заняты, милый юноша? — поинтересовался Петрович.

— Ах, ну я вам покажу, хотя вряд ли вы что-нибудь поймёте… — Парень засеменил в аудиторию и с гордостью показал свой мольберт.

Петровичу хватило одного взгляда:

— О, прэлестно, прэлестно, юноша… Самсон, если не забыл. Смотрю, вы увлекаетесь творчеством Моне?

— С чего вы взяли? — переполошился Самсон и принялся лихорадочно вглядываться в свою картину.

— А вот мазки, и вот. Очень узнаваемы, знаете ли, нами, людьми без высшего образования.

Любил Петрович перед сном почитать монографии великих художников, так как сам рисовать не умел. Больше всего ему нравился Клод Моне.

— Ничего тут похожего нет, и вообще — идите, вошкайтесь с ключами и дальше и не суйтесь в высшие материи.

— Ах так? Ах ты ж, анчуткин сын! — взвился Петрович.

Он ухватил юнца за голову и припечатал того к картине. Когда парень отлепился, то по его лбу плавно стекал тёмно-красный мак. А Петрович с чувством гордости за весь рабочий люд уходил в «Трёх дохлых кабанчиков», чтобы там напиться и, придя домой, снова рассматривать монографию о Моне…

Оттенок третий — кот цвета асфальта

Была у Петровича одна страстишка. Совсем одна (водка была его любовью — первой и единственной с восемнадцати лет), любил Петрович посмотреть порнушку. Будучи эстетствующим любителем в начале, через десяток лет перешел в профессионалы, умудряясь подмечать всякие неточности в кадре. К примеру — актриса в одном и том же нижнем белье в трех фильмах подряд, или прыщик на жопе не замазанный. Ну суть не в этом. Был у Петровича кот, которого тот вытащил из люка в своё время, и стал этот кот у Петровича навроде талисмана. Ежели с утра, как проснётся, к Петровичу придет на грудь, то будет день тихим и спокойным. Ежели же на ноги или на йайца упадет — то день будет из рук вон плохим. Вот и в этот день Петрович проснулся от того, что пятикилограммовый кот по кличке Карма приземлился точнёхонько на бубенцы Петровича. Дикому воплю позавидовал бы и слон в брачный период, правда, Петровичу было прямо сейчас не до слона, хотя дикую природу он любил, и даже пытался копить на поездку на сафари в дикие дебри Африки, но, отложив пару тысяч рублей, срывался и бежал покупать свою любовь. Отприседав на месте с десяток раз, Петрович в раскоряку поплелся в ванную, где грустно оглядел свое лицо, опухшее и небритое, лениво плеснул в него пару чайных ложек воды, оделся и пополз на работу, надев на лицо подобие улыбки. Где-то он читал, что приклеенная улыбка потом может стать настоящей. В диспетчерской сегодня заседала Анна Сергеевна, с которой Петрович был вежлив, но суров, искренне считая, что бабы не могут быть начальниками, потому что был шовинистом и сексистом, но слов таких Петрович не знал, и посему искренне полагал, что Аннушка его просто не любит, и он яростно не любил ее в ответ. Аккуратно положив чемоданчик на свой стол, уныло ютившийся в уголке диспетчерской, Петрович полистал журнал заявок. На его имя ничего и не было, и он уже повеселел, как вдруг зазвонил телефон.

— Да. Какой адрес — повторите, — Анна Сергеевна удивленно посмотрела при этом на Петровича, продолжая записывать огрызком карандаша на куцем листе бумаги данные. Затем повесила трубку.

— Петрович, вот даже не знаю, как тебе сказать, — она вздохнула. Вздорного Петровича она уважала, несмотря на то, что приходилось ей с ним несладко. — В общем, Петрович, ты только не переживай, но… — Она помялась.

— Да что ж ты кота-то за шурундулы тянешь, Сергевна, говори уж, — пробормотал Петрович, продолжая улыбаться. На Аннушку его улыбка производила неизгладимое впечатление — как будто тыкву сначала разломали поперек, а потом склеили, оставив кое-где торчащие куски.

— В общем, Петрович, у тебя потоп.

— Что? — глупо улыбаясь, переспросил Петрович.

— Соседей снизу ты затопил, вот что, — буркнула Анна, потупив взор.

— Аж ты ж, кочерыжкин сын, — искренне огорчился Петрович. Хотя с соседями ему повезло — внизу жил тихий запойный алкоголик Юрик, который впадал в буйство крайне редко, и то выпив денатурат вместо водки, и его жена Зиночка, с которой по молодости у Петровича кое-что было. Один раз.

— Ну, я пошёл? — полувопросительно обратился Петрович к начальнице.

— Иди, иди, Петрович, и если что — можешь не возвращаться.

По пути домой Петрович прикупил свою любимую девочку, и нежно уложив ее в чемодан, двинул к дому. Там его уже поджидала Зиночка.

— Петрович, Петрович, чорт ты окаянный. Что ж ты творишь, изверг? — вопрошала приятной пухлости Зиночка.

— Ну, прости, Зинаида, — и Петрович воровато ущипнул ее за руку. Зиночка томно вскрикнула и покраснела.

— Счас посмотрю и спущусь, — Петрович открыл дверь, и под ноги ему хлынул бурный поток, посреди которого сидел в своей коробочке кот и жалобно верещал. Поймав кота, Петрович ринулся на борьбу со стихией. Оказывается, сорвало вентиль в туалете со стояка холодной воды.

— Анчуткино семя, кочерыжкины глаза, — матерился сантехник, трясущимися руками устраняя поломку и собирая потом воду. Кот печально на него зыркал, тщательно вылизывая шерстку ослепительного асфальтового цвета, затем поднял лапку и принялся слишком тщательно вылизывать то место, где когда-то были шурундулы. Петрович насторожился. Кот ехидно мяукнул и, подойдя к чемоданчику хозяина, принялся активно об него обтираться. Петрович не успел и ахнуть, как чемоданчик опасно накренился, а затем, позвякивая содержимым, упал на бок. Еле слышный звон заставил сердце Петровича опуститься в пятки, а затем стукнуться в паховую область.

— Ах ты ж, шерстяная паскуда, — возопил Петрович, бросаясь к чемодану и надеясь спасти хоть что-нибудь. Кот уселся на толстую жопку и лениво наблюдал за метаниями хозяина. Потом подтащил к себе пульт от телевизора, уселся на него и задом же включил телевизор. В этот момент дверь в квартиру Петровича распахнулась, явив глазам Юрика и Зиночки незабываемую картину — Петрович страстно лизал внутренности чемодана, а на телеэкране совершались непотребства актрисой, чье имя переводчик озвучил как Марта — влажная спинка. Кот цвета асфальта сидел в позе китайского истуканчика и лениво шевелил кончиком хвоста…

Оттенок четвёртый — цвет вьетнамского напалма

Петрович спал и видел сладкий сон о том, как Аннушка разливает масло и сама же на нём поскальзывается, а по ней проезжает «Тополь-М». Внезапно раздался странный звук…

— Петррррович-тханг, Петррррович-тханг*, — голос Петровичу был незнаком.

Он попытался открыть глаза, но вчерашнее многочасовое возлияние сделало данное действие невозможным. Промычав что-то матерное, Петрович разлепил пальцами распухшие веки правого глаза и попытался настроить резкость. Вторая попытка ему удалась, и он с удивлением увидел стоящего в дверном проёме комнаты своего кота. Причём стоял тот на задних лапах, помахивая хвостом, словно шпагой или арматуриной.

Не успел Петрович удивиться, как в его голове словно разорвалась граната, и он погрузился в спасительную тьму, не зная, что в настоящий момент он своим телом не владеет.

Глаза человека широко открылись, и он заговорил на американском языке, приправленном техасским сленгом:

— О, желтокожая узкоглазая крыса, и чего ты припёрся?

— Петрович-тханг, невежливо так разговаривать со своей жертвой.

— Да кто ты, мать твою? — искренне удивился человек. — И вообще — кто такой Пиотровиш? Я — подполковник Джон Маккрейн, служу президенту и стране.

— Я — тот, которого ты, тханг, убил. Пятьдесят лет назад. Впрочем, и ты не выжил, я был отомщён.

— Какие, к дьяволу, пятьдесят лет?! — взревел мужчина и вскочил с кровати, но тут же запнулся о чемоданчик сантехника и растянулся на полу, заработав пару шишек на лбу. — Какого дьявола? Что это за срань господня? Где мои собака, дети, жена, мать вашу?! Какого хрена?!

— Успокойся, тханг, присядь. Видимо, не завершены наши путешествия, раз нас собрали с тобой в этой… России, — кот брезгливо отодвинул тапочек, который пах деяниями кого-то из семейства кошачьих, подошёл к кровати и уселся с краю, помахивая лапкой.

— Где? В России? Нет, в Советском Союзе, неверные у тебя данные, четвероногий полковник. Пятьдесят лет? Но… Как? — ошарашенный мужчина схватился за голову.

— Нет уже никаких Советов. Остались лишь Россия и ваши американские колонии, которые, в принципе, скоро могут быть и не вашими. А вполне себе такими, мррр, российскими. И вообще, тханг*, у космоса хорошее чувство юмора, — кот подтолкнул к Макрейну замызганную книжонку со странным названием «Что делать, если вы проснулись рептилоидом. Пособие для сектоидов», которую любил почитывать Петрович во время синячества и подобных книжонок у него было в количестве по всей квартире. А ещё книжечка, как ни странно, тоже попахивала котом.

— Кстати, мне нравится жить у Петровича. Он смешной, веселит меня. А ещё он алкоголик, — кот хихикнул и прислонился к подлокотнику.

— Ну хорошо, допустим, я тебе поверю — и то, что мы сейчас в варварской России, а не в Советах, и то, что прошло пятьдесят лет, и даже в то, что я мёртв, а не сплю сейчас. Но говорящий кот?

— Не просто говорящий кот, тханг, а полковник вьетнамской армии Нго Ван Лоан, тханг, — кот презрительно сплюнул сквозь зубы.

— И о чём нам надо говорить?

— А вот хрен его знает, тханг. В общем — начнём с простого: какого чёрта ты вообще на войну попёрся?

— Что значит — за каким? Я патриот, чёрт побери!

— Патриот?! Ну-ну. Кстати, тебе понравится — ваш президент чёрный.

— Брюнет? — удивился Макрейн.

— Нет. Чёрный, как кожаный ботинок. Негр, в общем.

— Что-о-о? — взревел Макрейн. Он был ярым националистом и в своё время даже состоял в Ку-клукс-клане.

— А ещё у вас там теперь и гомосеки женятся, — задумчиво протянул кот и, как показалось Макрейну, показал средним пальцем жест куда-то в небеса.

— Не-е-е-ет! — зарычал Макрейн.

Тут в его мозгу что-то щёлкнуло. Мужчина закрыл глаза:

— Полковник Лоан, вынужден принести вам свои извинения по факту насильственного вторжения в вашу страну и попытки государственного переворота. Ну и, наверное, стоит попросить прощения за ваше, кхм, убийство.

Мужчина открыл глаза и уставился на кота. Тот задумчиво разглядывал американца, помахивая передней правой лапкой.

— Что ж, подполковник Макрейн, в свою очередь и я приношу вам свои извинения. Причём достаточно искренние, — уколол кот Макрейна.

В этот момент яркий весенний луч солнца весело скользнул по зелёной бутылке, и отражённый солнечный зайчик вонзился в глаза кота. В маленькой черепушке животного что-то перемкнуло, и кот с диким воплем «Банзай!» вцепился в лицо Петровича.

Внезапно из соседней квартиры раздался крик убиваемого мамонта — это рожала соседка Лена. Рожать она решила на дому, и для этого дела была приглашена местная повивальная бабка Нюра. Крику мамонта вторил нечеловеческий визг Петровича, который отодрал кота от своего лица, чувствуя, как струится горячая кровь, и схватился за зелёную бутылку, чтобы продезинфицировать свой организм внутри и снаружи.

Петрович вытер кровь с лица, допил остатки дезинфектанта и снова отправился в объятия Морфея. Его затухающее сознание зафиксировало странную фразу, услышанную из-за хлипкой стены:

— Ой, Ленка, а что это твоя мелочь такая жёлтая и узкоглазая?! От бурята, что ль, пригуляла?!

*Тханг (вьетнамский) — слово, подчёркивающее фамильярность обращения, носящее пренебрежительный оттенок. (Примеч. автора.)

Оттенок пятый — цвет нежной лягушки

Раннее утро пришло к Петровичу нежданно — в оконное стекло со всей дури влетела чайка, на секунду зависла и, отлепившись, понеслась дальше, влекомая адским ветром.

Петрович открыл глаза и пару секунд не мог понять, какого черта и куда занёс его любимый круг Сансары. Вспомнив, как вчера он танцевал канкан в рюмочной «По писят», Петрович залился краской цвета нежной лягушки и поёрзал. Копчик что-то укололо. Петрович извернулся посмотреть — в трусах он нашёл около трёхсот долларов и присвистнул:

— Оспааади, сколько же гомосятины-то вокруг, — досадливо поморщившись, он вытащил буржуинские бумажки из труселей и аккуратно уложил их в бумажник.

Затем встал и подошёл к окну — там было премерзопакостнейше: лил дождь, жирные чайки летели жопами вперёд и матерились на своём чаячьем.

Горестно вздохнув, Петрович заглянул в холодильник — там грустными глазами на него смотрела полумёртвая мышь. Мужчина аккуратно достал её из холодильника и погладил по спинке:

— Опять ты, болезная, свалила от своего ботаника? Сейчас верну тебя взад.

Петрович покряхтел и, выйдя из квартиры, позвонил соседу. Через пять минут дверь медленно открылась, и на пороге возникло взлохмаченное чудо:

— Ой, Пуся! Спасибо вам, Петрович, — искренне поблагодарил мужчину юноша и забрал мыша. Мыш безропотно отдался в привычные руки и заливисто пискнул.

— Эх, Васёк, следи лучше за своим хозяйством.

Петрович ушёл собираться на работу, где ждала его ненавистная Аннушка. Собрав свой нехитрый чемоданчик, мужчина вышел из дома и тут же в него влетел голубь. Отлепив явно матерящуюся птичку, Петрович чуть было не перекрестился, но вовремя вспомнил, что он вроде как буддист, и, преодолевая адский ветер, добрался до работы.

Аннушка сидела на своём месте и пила чай, раздумывая о судьбе… Родители пророчили ей работу шпалоукладчицей, но Аннушка сумела поступить и отучиться на оперную певицу, чему немало способствовала её грудь размера этак восьмого. Правда, спать с дирижёром она не захотела и поэтому была вынуждена искать более приземлённую работу.

Петрович неслышно вошёл в техническое помещение и засмотрелся на Аннушку — мощная грудь вздымалась и опадала от дыхания, сочные губы дули на горячий напиток, а язычок шаловливо облизывал краешек блюдца. И тут у Петровича внутри что-то шевельнулось — он понял, что Аннушка, как бы он с ней ни срался, ему весьма и весьма симпатична.

— Анна Петровна, а вот и я. Есть заявочки какие-нибудь? — и сам удивился своему заискивающему голосу.

— Ах, Петрович, — вздохнула Аннушка, от чего её объёмные перси всколыхнулись, взбудоражив в Петровиче что-то давно забытое, — пока нет. Присядьте пока. Отдохните. Хотите чаю?

— Хочу, — неожиданно для себя согласился мужчина и с каким-то внутренним трепетом принял из рук Аннушки чашку, где в пучине кипятка помирал страшной смертью пакетик чая.

Отхлебнув адский напиток, Петрович снова взглянул на Аннушку — та сидела вроде бы в своих мыслях, но при этом искоса поглядывала на мужчину. И вдруг словно искра пролетела между ними — одновременно поднявшись с мест, мужчина и женщина кинулись в объятия друг друга.

Со стороны это смотрелось весьма комично: Аннушка — дородная женщина лет сорока, ростом с петровского гренадера, и маленький худосочный Петрович, в чью лысинку можно было смотреться как в зеркало. Их губы встретились, и чмокающие звуки пожирающих друг друга существ заполнили комнатку.

Вдруг раздался громовой раскат, и парочка отпрянула друг от друга.

— О майн гатт, что это было? — простонала Аннушка. Её грудь вздымалась с такой частотой, что могла бы, не напрягаясь, взбить пюрешку.

Петрович с ужасом понял, что только что целовался с ненавистной, да что там — ненавидимой им женщиной.

— Признавайся, курица, что ты в чай подлила?! — воплю Петровича позавидовал бы сам Шаляпин.

— Ничего, старый хрыч, — возмутилась женщина и отпрыгнула за свой стол, при этом нечаянно задев чашку Петровича, отчего та взлетела в воздух и облила тёплым кипятком мужчину.

— Ах ты ж, проклятие колеса Сансары, исчадье зла!!! Ещё и обливаешься?! — взвизгнул тоненько Петрович и, схватив чашку Аннушки, облил женщину.

Та схватила степлер, а мужчина — пачку бумаг…

Через полчаса в комнатке не осталось ни одной целой вещи. Петрович и Аннушка сидели по разным углам и зализывали свои раны — как телесные, так и душевные.

— Ну её в жопу, такую любовь, — с чувством протянул Петрович, схватил чемоданчик и убежал домой к своему холодильнику, где в морозилке ждала его она — верная и никем не востребованная бутылка водки, чьи нежные бока запотели от холода, а маленькие капельки, стекавшие по стеклу, образовывали замысловатый узор…

Дома, поглаживая нежно свою любимую бутылку, Петрович всхлипывал и повторял:

— Вам жеж надо ж только одно от нас, от мужиков. Да чтоб вы провалились! — и, поглощая рюмку за рюмкой, Петрович понемногу проваливался в спасительное забытье.