И тогда Саша осталась одна. И сонно покачивалась в кресле, и сонно подумывала: почему всегда хочется представлять лишь хорошее, надеяться, что происходящее — лишь начало, точка отсчета и дальше будет только лучше и лучше. А что, если это, вот это ужасное настоящее, вот эта самая минута и есть лучшая минута нашей ее жизни. Что, если ожидание счастливого или тягостного будущего доставляет лишь бессмысленные страдания. Что, если любое ожидание доставляет страдания и есть только здесь и сейчас.
Чем дольше она смотрела на монаха своего уже в доску монаха тем явственнее вырисовывались тени. Но больше они не пугали. Тени были ее опорой, ее прошлым, ее базой, тем, что будет основой ее личности всегда
Может, Бог для этого и нужен, чтобы дать ответ, найти решение как жить, любить, радоваться кофе и вину, страдать из-за мелочей, когда на фоне столько трагедий, когда война, голод, пожары и наводнения, когда приступы эпилепсии у собственного ребенка
Как это, верить в Бога? Как это, принадлежать, служить ему? Опираться в сложных ситуациях, знать, что не одна. Действительно ли становится легче? А когда? Что нужно для этого сделать? Что?
поверить, вот и все
Так не бывает. Как это — просто поверить?
Саша отчетливо понимала — и уже одно это понимание радовало, ведь, значит она оживает, оживает может рассуждать здраво! — что папина помощь — медвежья. Папа — молодец, но это у нее — а не у него — непростой ребенок, это она за ребенка, мальчика ответственна. Она.
— Ты думаешь, это что-то чужое, не твое? Смирение — это не опустить руки, наоборот, делать все, что возможно и невозможно. Пробовать. Но быть готовой смириться с любым результатом. Спокойно. Без агрессии, без жалости к самой себе, без вины. Без, знаешь, этого яда, токсичности.
