Оглавление

Гала БазарАва
КОРИДОР

Девять углов. Коридор

Они учились в одном классе. Но жили в разных мирах.

Миша — тот, кого травили.

Дима — тот, кто бил, потому что боялся.

Коля — тот, кто получал удовольствие от власти.

Света — та, что смеялась громче всех, чтобы не оказаться на месте жертвы.

Илья — тот, кто спасал, но не умел просить помощи.

Алина — та, кто не замечала, потому что была слишком занята собой.

Антон — тот, кто предал лучшего друга, чтобы остаться «своим».

Елена Сергеевна — учительница, которая закрывала глаза.

Татьяна Ивановна — мама, которая любила, но не видела.

Двадцать лет спустя каждый несёт свой груз. Их снова соберёт вместе только одно — школьный коридор, который снится каждому по ночам.

«Девять углов» — роман о том, как буллинг ломает не только жертв. Как он калечит агрессоров, разъедает души равнодушных, сжигает защитников и оставляет шрамы на тех, кто мог бы вмешаться, но не решился. И о том, можно ли выйти из этого коридора живым.

Это книга для всех, кто когда-либо был жертвой, агрессором, свидетелем, защитником или просто проходил мимо. Для тех, кто хочет понять и простить — себя и других.

В книге девять полных человеческих историй. Девять путей к исцелению. Девять углов, под которыми можно увидеть одну и ту же боль.

Пролог: Точка отсчёта

«Тем, кто однажды остался один в коридоре. Вы не одни. Я знаю»

Обычный школьный коридор. Длинный, с выцветшей зелёной краской на стенах и скользким кафельным полом. Ряды металлических шкафчиков, из которых вечно торчат чьи-то куртки. Плакат «Береги природу» с оторванным углом. Запах хлорки, булочек из столовой и ещё чего-то неуловимого — страха, наверное.

По этому коридору каждый день проходят сотни ног. Кто-то спешит на урок, кто-то прячется в туалете, кто-то громко смеётся в компании, кто-то стоит у окна, делая вид, что читает книгу.

Здесь, в этом коридоре, пять лет назад началась история, которая не заканчивается до сих пор.

Миша идёт вдоль стены, стараясь занимать как можно меньше места. Рюкзак прижат к груди, плечи сведены вперёд. Он смотрит в пол, потому что, если поднять глаза, можно встретить чей-то взгляд — и тогда начнётся. Он знает, что за спиной шепчутся. Знает, что сейчас кто-то «случайно» толкнёт, а кто-то громко засмеётся. Он делает вид, что не слышит. Это единственный способ выжить.

За его спиной, в двух шагах, идёт Антон. Лучший друг с первого класса. Тот, с кем они строили шалаши и мечтали стать космонавтами. Антон смотрит в другую сторону. Ему легче, если он не видит Мишу. Если не видит, значит, не надо выбирать.

В центре коридора, у окна, стоит Коля. Он опирается спиной на подоконник, ноги скрещены, на лице — лёгкая скучающая улыбка. Он наблюдает за происходящим, как режиссёр за спектаклем. Рядом с ним Дима — чуть напряжённый, готовый в любой момент сорваться с места, если Коля кивнёт. Дима не любит думать. Ему проще делать то, что скажут. Тогда внутри не так больно.

Чуть поодаль, прислонившись к шкафчикам, стоит Света. Она не сводит глаз с Коли и его компании. Если Коля посмотрит в её сторону и улыбнётся, день удался. Если нет — значит, она что-то сделала не так. Надо стараться больше. Света не знает, когда перестала быть собой. Кажется, никогда и не была.

Илья появляется из-за поворота, запыхавшийся, с красным лицом. Он только что с физры и уже сканирует коридор: всё ли спокойно, никого не обижают? Завидев Мишу, сжимает кулаки и делает шаг вперёд, но Миша качает головой: «Не надо». Илья замирает. Его распирает от желания броситься и навести порядок, но внутри уже знает: Миша не просил. Миша никогда не просит.

Алина проносится мимо всех, цокая каблучками. Она в наушниках, в руках — толстая тетрадь, в голове — список дел на сегодня. Английский, музыка, репетитор по математике. Она не видит Мишу, не видит Колю, не видит никого. Если спросить её через пять минут, кого она встретила в коридоре, она не вспомнит. Её нет. Она вся в завтра.

На втором этаже, в учительской, Елена Сергеевна пьёт чай и смотрит в окно. Она знает, что сейчас происходит в коридоре. Она всегда знает. Но если не вмешиваться, может, само рассосётся. У неё ещё три отчёта и родительское собрание вечером. Она устала. Все устали.

А за дверями школы, на скамейке у входа, сидит Татьяна Ивановна. Она пришла пораньше, чтобы забрать Мишу и успеть на вторую работу. Она не знает, что происходит в коридоре. Она думает о деньгах, о продуктах, о том, что сын опять плохо ест. Она любит его. Очень любит. Просто не умеет показать.

Двадцать лет спустя каждый из них будет просыпаться по ночам и видеть этот коридор. Длинный, пустой, с выцветшей зелёной краской. Кто-то будет стоять в его конце и смотреть. Кто-то будет идти и не мочь дойти. Кто-то будет пытаться заговорить, но голос исчезнет.

Они не знают этого сейчас. Сейчас они просто живут свою жизнь, играют свои роли, делают вид, что всё нормально.

Но коридор уже начал отсчёт.

Тик-так.

Это была первая секунда. Дальше будет двадцать лет. Дальше будет встреча. Дальше будет попытка выйти.

А пока — звонок. Урок. Перемена. И снова коридор.

Бесконечный коридор, в котором каждый ищет свой выход.

Часть первая: Роли, которые мы играем

Глава 1. Миша — Жертва

Я просыпаюсь ровно в три часа ночи. Всегда в одно и то же время. Тело покрыто липким потом, сердце колотится где-то в горле, а в ушах стоит тишина. Самая страшная тишина на свете — тишина пустого школьного коридора.

Мне тридцать четыре. Я живу один в съёмной комнате в коммуналке на окраине. У меня нет жены, нет детей, нет друзей. У меня есть форма сторожа, бутылка дешёвого пива в холодильнике и кот, которого я подобрал на улице три года назад. Кот — единственное существо, которое меня не бросило. Потому что коты не умеют предавать. Им не важно, кто ты, и что с тобой сделали.

Я лежу и смотрю в потолок. На обоях жёлтые разводы от протечек, в углу паутина, за окном — фонарь, который моргает, как больной глаз. Я думаю о том, что завтра снова идти на работу. Сторожить чужие гаражи. Сидеть в будке, пить чай из термоса и смотреть, как мимо проходят люди, которым нет до меня дела.

И я вспоминаю.

«Школа. 2002 год. Мне двенадцать.»

Мы с Антоном дружили с пелёнок. Наши мамы познакомились в роддоме, нас клали в соседние кроватки в яслях, мы вместе пошли в первый класс и сели за одну парту. Я верил, что так будет всегда. Что есть вещи, которые не меняются. Дружба — первая среди них.

Антон был громким, смелым, весёлым. Я — тихим, задумчивым, неуклюжим. Он защищал меня во дворе, я помогал ему с математикой. Мы строили шалаши, мечтали стать космонавтами, делили на двоих один бутерброд на большой перемене. Мама говорила: «С таким другом, как Антон, тебе ничего не страшно».

Мама ошибалась.

В пятом классе появился Коля. Он был крупнее всех, с тяжёлым взглядом и привычкой бить без предупреждения. Ему не понравилось, что я поднимаю руку на уроках и ношу очки. Ему не понравилось моё лицо, моя походка, мой голос. Началось с мелочей: толкнуть в коридоре, спрятать пенал, обозвать «ботаном» и «очкариком».

Я терпел. Я думал: «Сейчас Антон заступится». Но Антон молчал.

Сначала я придумывал оправдания: он не видит, он занят, он боится, это нормально. Потом Антон перестал со мной садиться. Потом перестал ждать после уроков. Потом перестал смотреть в глаза.

Однажды я подошёл к нему в коридоре. Сердце колотилось так, что было трудно дышать. Я протянул руку и сказал:

— Антон, пойдём домой?

Он стоял в компании Коли и других ребят. Те, кто смеялся надо мной пять минут назад, смотрели на нас. Антон посмотрел куда-то в сторону, мимо меня, и сказал:

— Я с ребятами сегодня. Ты иди.

И ушёл. Ушёл с ними. С теми, кто делал мою жизнь невыносимой.

Я остался стоять в пустом коридоре. Длинном, бесконечном, с грязными окнами и холодным полом. Я стоял и смотрел, как его спина исчезает за поворотом. И в тот день внутри меня что-то умерло.

Не вера в Антона. Не вера в дружбу. Вера в людей вообще.

Дальше было хуже. Коля понял, что я окончательно один, и травля стала системой. Меня толкали каждый день. Обзывали при всех. Однажды плюнули в рюкзак. В другой раз порезали куртку и сказали учительнице, что это я сам. Учительница сделала вид, что поверила.

Я перестал есть. Перестал делать уроки. Мама работала сутками и не замечала. А может, не хотела замечать. У неё были свои проблемы.

В девятом классе я перевёлся в другую школу. Думал, что начну всё заново. Но внутри меня уже жил тот коридор. И тот мальчик, который стоял и ждал, что друг обернётся.

«После школы.»

Я не поступил в институт. Не потому что глупый — просто не мог заставить себя. Зачем? Кому я нужен? Я пошёл работать. Грузчиком, сторожем, дворником. Везде одно и то же: люди видят меня, но не замечают.

Я пытался дружить. Один раз сосед по общежитию угостил сигаретой — я три месяца таскал ему еду, подменял на сменах, одалживал деньги. А потом он женился и перестал со мной разговаривать. Я не спал неделю. Думал: «Я сделал что-то не так. Я недостаточно старался».

Продавщица в магазине улыбнулась мне два раза подряд — я ходил к ней каждый день, покупал ненужные мелочи, придумывал, что мы могли бы быть вместе. А потом её перевели в другой филиал, и я снова остался один.

Я понял: со мной что-то не так. Я не умею быть с людьми. Я либо прилипаю и душу своей заботой, либо отталкиваю, чтобы не было больно, когда бросят.

Сейчас я сторожу гаражи. Ночная смена. Тишина, темнота, только собаки бродят между машинами. Мне нравится. Здесь никто не трогает, никто не спрашивает, никто не смотрит. Я сижу в будке, пью чай, читаю старые книги, которые беру в библиотеке. Иногда разговариваю с котами, которые приходят погреться.

Три года назад я нашёл котёнка. Рыжего, тощего, с подбитой лапой. Он сидел у помойки и жалобно пищал. Я взял его на руки — и впервые за много лет почувствовал что-то тёплое внутри. Теперь он живёт у меня. Я назвал его Рыжиком. Он спит со мной в одной кровати и мурлычет, когда я глажу его за ухом.

Иногда мне кажется, что Рыжик — единственное, что держит меня в этом мире.

«Первая встреча с психологом.»

Я не хотел идти. Но мама убедила меня пойти к школьному психологу Андрею Викторовичу. Я думал, он будет допрашивать, лезть в душу. А он просто налил чай и сказал: «Хочешь — говори, хочешь — молчи. Я просто побуду рядом».

Мы просидели так полчаса. Я молчал. Он не торопил. Потом я пришёл снова. И снова. И однажды вдруг заговорил. Сам не заметил, как.

Я рассказал про Антона. Про коридор. Про двадцать лет одиночества. Про то, как боюсь людей. Про кота. Про то, что ночью просыпаюсь в три часа и вижу тот самый коридор.

Андрей Викторович слушал и кивал. А потом сказал:

— Миша, ты не виноват. Ты сделал всё, чтобы выжить. Теперь мы будем учиться жить заново. Доверять. Сначала себе, потом другим. Это долго и трудно. Но возможно.

Я не поверил. Но почему-то пришёл снова через неделю. И ещё через неделю. И ещё.

«Сегодня.»

Я пишу эти строки ночью, в своей комнате. Рыжик спит на подушке, свернувшись клубком. За окном моргает фонарь. Я только что вернулся от психолога. Сегодня я впервые сказал «нет» соседу по коммуналке, который вечно просил у меня соль и деньги. Сказал спокойно, без дрожи. Он удивился, но отстал.

Это мелочь. Но для меня это победа.

Я не знаю, что будет завтра. Знаю только, что больше не хочу быть тем мальчиком в коридоре. Я хочу выйти. Хотя бы попробовать.

Рыжик мурлычет во сне. Я глажу его и думаю: может, однажды рядом с ним будет кто-то ещё. Человек, который не пройдёт мимо.

А пока — чай, кот, моргающий фонарь и длинная ночь впереди.

Но теперь я знаю: утро наступит.

Глава 2. Дима — Агрессор (исполнитель)

Мне тридцать два. Я работаю в приюте для животных. Здесь пахнет собаками, сеном и ещё чем-то тёплым, почти забытым — надеждой, наверное. Мои подопечные не спрашивают, кем я был в школе. Их не волнует, сколько синяков я оставил на чужих телах. Им важно только одно: принесу ли я еду и поглажу ли за ухом.

По ночам мне иногда снятся руки. Чужие руки, которые я когда-то выкручивал, прижимал к холодному полу, заставлял дрожать. Я просыпаюсь и смотрю на свои ладони — они большие, сильные, в шрамах от кошачьих когтей. Теперь эти руки только гладят. Лечат. Кормят.

Но тогда, в школе, они были оружием.

«2003 год. Мне двенадцать.»

Отец ушёл, когда я был совсем мелким. Помню только его тяжёлые ботинки у порога и хлопок двери. Мать работала сутками, приходила злая, усталая, и единственным способом общения был подзатыльник или крик: «Не путайся под ногами, идиот!», «Опять двойка?», «Жрать сготовил?». Я быстро понял: либо ты бьёшь, либо бьют тебя. Третьего не дано.

Я не знал, что такое завтрак в кругу семьи. Не знал, что такое «как дела в школе?». Я знал, где лежат ключи от квартиры, как разогреть вчерашний суп и как сжать кулак так, чтобы костяшки не содрать в кровь.

В классе меня боялись. Я был крупнее других, и во мне жила постоянная, глухая злоба, которая искала выхода. Я не умел её называть. Я не знал, что это — боль. Я просто чувствовал: внутри что-то кипит, распирает, и, если не выпустить пар — взорвусь.

Коля появился в пятом классе. Он был новеньким, но сразу стало ясно: здесь он будет главным. Не потому что самый сильный — хотя и сильный тоже. А потому что у него был этот взгляд: холодный, оценивающий, как у волка, который выбирает добычу. Он посмотрел на меня, потом на Мишу, потом снова на меня. И усмехнулся:

— Ты с нами или с теми?

Я не спрашивал, кто «те». Я просто шагнул к нему. Потому что, если ты не с сильным, ты слабый. А слабых бьют. Я это усвоил намертво.

Миша был идеальной мишенью. Тихий, очкастый, всегда с поднятой рукой на уроках. Учителя его любили — значит, ненавидеть должен я. Так было проще. Я не задумывался, почему именно он. Просто делал то, что делал Коля, то, что делали все.

Толкнуть в коридоре. Обозвать при всех. Подставить подножку, чтобы он летел с учебниками. Когда он падал, внутри что-то щёлкало, на секунду становилось легче. Как будто я перекладывал на него ту боль, что носил в себе. Как будто кричал: «Смотрите! Я не слабый! Я сильный! Я могу делать больно другим!».

Но потом легче проходило. И внутри снова становилось пусто и холодно, как в нашей квартире по вечерам.

Антон, его лучший друг, быстро переметнулся к нам. Я даже не звал — сам прибежал. С такими, как Антон, легко: им нужно только одно — быть с сильным. Я позволял им стоять рядом, смеяться над моими шутками, чувствовать себя частью стаи. За это они отдавали мне право решать, кто сегодня жертва.

Мы травили Мишу долго, года два. Я не считал удары. Я просто делал то, что умел лучше всего: доказывал, что я есть, что я сильный, что меня нельзя игнорировать.

Но была одна тайна, о которой никто не знал.

«Тогда же, ночью.»

Когда школа заканчивалась и все расходились по домам, я шёл не домой. Дома было пусто и холодно, мать снова на работе. Я шёл за гаражи. Там, в куче старого тряпья, в картонной коробке, жил рыжий котёнок. Тощий, облезлый, с подбитой лапой. Он шипел на всех, кроме меня.

Я приносил ему сосиски, украденные в столовой, и разговаривал с ним шёпотом:

— Ты тоже никому не нужен, да? Ничего. Я здесь. Я не дам тебя в обиду.

Котёнок тёрся о мои грязные кроссовки и мурлыкал. Это было единственное живое существо, которое не боялось меня. Которое любило просто так. Я назвал его Рыжим.

Однажды, когда я сидел с ним, меня увидел парень из параллельного класса. На следующий день в школе все шептались: «Дима котят нянчит, Дима — няшка». Я избил того парня так, что он две недели не ходил в школу. А котёнок… котёнок исчез. Наверное, кто-то прогнал его. Или он умер. Я так и не узнал.

После этого я стал бить ещё сильнее. Потому что понял: даже маленький кусочек нежности — это уязвимость. А уязвимость — смерть.

«Один день из той жизни.»

Утро. Я просыпаюсь в пустой квартире. Мать уже ушла. На столе — записка: «Деньги на еду в тумбочке». Я беру эти деньги и иду в школу. По дороге встречаю Колю. Он кивает: «Сегодня после уроков Мишу».

Я киваю в ответ. Не потому что хочу. Потому что так надо.

Уроки. Я не слушаю. Я смотрю в окно и считаю минуты. На перемене прохожу мимо Миши, задеваю плечом. Он вздрагивает, отшатывается. Хорошо. Пусть боится.

После уроков мы ждём его у выхода. Коля даёт команду. Я первый подхожу, выбиваю рюкзак. Миша пытается поднять — я ставлю ногу на лямку. Он смотрит на меня снизу-вверх. В его глазах нет злости. Только страх и один вопрос: «За что?».

Я не знаю, что ответить. Я отвожу взгляд. Коля смеётся, Света поддакивает. Я толкаю Мишу ещё раз, для порядка. Потом мы уходим.

Дома я долго стою под душем. Смываю с себя этот день. Смотрю на свои руки. Они чистые. Но внутри всё равно грязно.

«2024 год. Приют.»

Сейчас у меня дома живут трое котов. Одного я нашёл на помойке, другого подбросили в приют совсем крохой, третий — старый, больной, от которого отказались хозяева. Я прихожу с работы, и они встречают меня у двери. Трутся о ноги, требуют внимания. И я даю им всё, что могу.

В приюте я работаю четыре месяца. Сначала просто помогал по выходным, потом уволился с прежней работы и устроился сюда. Люди крутят пальцем у виска: «Такой здоровый мужик — и с кошками возится». А мне плевать. Здесь я чувствую себя… чистым. Здесь никто не боится меня.

Кроме одного.

Я не был на школьных встречах. Ни разу. Боюсь увидеть тех, кого обижал. Особенно Мишу. Иногда я ищу его в соцсетях, но не нахожу. Или нахожу и закрываю страницу — не решаюсь написать.

Что я скажу? «Прости, что сломал тебе детство»? «Прости, что ты до сих пор вздрагиваешь, когда кто-то подходит сзади»? Слова не лечат. Я знаю это по себе.

В приюте есть волонтёрка, Лена. Она добрая, всегда улыбается. Недавно она спросила, почему я выбрал эту работу. Я ответил:

— Потому что животные не предают. Им не важно, что у тебя внутри, им важно только то, как ты с ними сейчас.

Она посмотрела на меня странно и сказала:

— Ты сам как раненый зверь, Дима. Всё защищаешься.

Я промолчал. Но всю ночь думал об этом.

Может, она права. Может, я до сих пор тот мальчишка, который боится, что его ударят первым, и поэтому бьёт сам. Только теперь мои кулаки сжаты не для драки, а для того, чтобы удержать миску с кормом.

Но внутри всё та же пустота. И ночами я всё так же просыпаюсь от собственного крика.

«Письмо, которое я никогда не отправлю.»

Иногда я сажусь и пишу Мише письмо. Не на бумаге — в голове. Я рассказываю ему про отца, про мать, про пустую квартиру, про котёнка Рыжего. Я объясняю, что не хотел делать ему больно — просто не умел по-другому. Что каждый раз, когда бил его, бил себя. Что до сих пор вижу его глаза в кошмарах.

В конце я всегда пишу: «Прости».

А потом стираю. Потому что понимаю: это письмо нужно не ему. Оно нужно мне. А я не заслуживаю прощения. Даже от себя.

«Сегодня.»

В приют принесли нового кота. Тощий, облезлый, с подбитой лапой. Рыжий. Я смотрю на него и не могу пошевелиться. Он смотрит на меня и не шипит. Просто смотрит.

Я беру его на руки. Он тыкается носом в ладонь и начинает мурлыкать.

И впервые за много лет я плачу.

Не знаю, по кому — по тому котёнку, по Мише, по себе. Просто стою посреди клетки, прижимаю к груди рыжего кота и плачу. А он мурлычет. Ему всё равно, кто я. Ему важно только одно: я здесь, я держу его, я не брошу.

Может, это и есть начало.

Я не знаю, как просить прощения. Не знаю, можно ли исправить то, что сломал. Но сегодня я взял лист бумаги и написал:

«Миша, меня зовут Дима. Мы учились в одном классе. Я делал тебе больно. Я не прошу прощения — его не заслужить. Но я хочу, чтобы ты знал: я помню каждый день. И я хочу понять, могу ли я сделать хоть что-то, чтобы тебе стало легче. Если захочешь ответить — вот мой номер».

Я запечатал конверт и положил в ящик стола. Не знаю, отправлю ли. Но сегодня я хотя бы написал.

Это больше, чем я делал за двадцать лет.

Продолжение следует…

Глава 3. Коля — Лидер буллинга

Мне тридцать четыре. У меня свой бизнес — сеть автомастерских. Не «Газпром», конечно, но на жизнь хватает: квартира в центре, хорошая машина, дача, жена, двое детей. Всё, как полагается успешному человеку. Я умею добиваться своего. Всегда умел.

Иногда, проходя мимо зеркала, я ловлю себя на мысли, что не вижу отражения. Или вижу там кого-то другого. Смотрю в свои глаза — они как чужие. Холодные, пустые. Мать говорила: «У тебя взгляд, как у отца». Она это со страхом говорила. А я думал: ну и хорошо. С таким взглядом не пропадёшь.

В школе я был королём. Не потому что лучше всех учился или был самым красивым. А потому что умел заставить других бояться. Это талант. Или проклятие — как посмотреть.

Я выбирал, кому жить спокойно, а кому — нет. Миша был идеальной мишенью: тихий, безотказный, с затравленным взглядом. Такие созданы для того, чтобы их ломали. Это как закон природы: есть хищники, есть жертвы. Я хищник. Всегда им был.

«2003 год. Мне двенадцать.»

Мы переехали в этот город, когда я пошёл в пятый класс. Отец получил повышение, мать собрала вещи, и я оказался в новой школе, где никого не знал. В первую же неделю меня попытались толкнуть в столовой. Какой-то лох с параллельного класса решил, что раз я новенький, значит, можно.

Я не стал ждать. Ударил первым. Без предупреждения, без разговоров. Прямо в лицо, со всей силы. Он упал, из носа пошла кровь, а я стоял и смотрел на него сверху. Вокруг зашумели, прибежали учителя, меня потащили к директору. Но я запомнил другое: взгляды. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то с уважением. А один парень — Дима — смотрел так, будто нашёл бога. Он подошёл после уроков и спросил: «Ты с нами?».

Я усмехнулся: «Это вы теперь со мной».

Так я собрал свою стаю. Дима стал моей правой рукой — он сильный, но туповатый, ему нужен тот, кто будет думать. Антон прибежал сам, дрожа от желания быть своим. Света вилась вокруг, ловила каждое слово. Идеальная свита. Они делали всё, что я скажу, а я наслаждался властью.

Миша… Миша попал под раздачу просто потому, что оказался слабым. Я увидел его в первый же день: очки, испуганный взгляд, привычка вжимать голову в плечи. Такие сами провоцируют. Они кричат всем своим видом: «Бей меня, я беззащитен». Я не мог пройти мимо. Это было бы предательством моей природы.

Сначала просто мелкие пакости: толчки, обзывательства, спрятанные вещи. Потом я подключил остальных. Дима с удовольствием исполнял, Антон поддакивал, Света смеялась. Миша сжимался, но молчал. Это бесило ещё больше. Если бы он дал сдачи, может, я бы отстал. Но он не давал. Он терпел. И это делало его идеальной жертвой.

Я не чувствовал жалости. Ни тогда, ни сейчас. Жалость — для слабаков. Мир жесток, и выживает сильнейший. Меня так учил отец.

«Отец.»

Он был военным. Полковник. Дома у нас была настоящая казарма: подъём по команде, порядок во всём, никаких возражений. За любую провинность — ремень. За плохую оценку — стояние в углу на горохе. За то, что посмел спорить — неделя без карманных денег и «воспитательная беседа», после которой я неделю не мог сидеть.

Мать боялась его так же, как я. Она молчала, когда он бил. Потом приходила в мою комнату, гладила по голове и шептала: «Потерпи, он же отец, он хочет, как лучше». Я ненавидел её за это. И его ненавидел. И себя ненавидел за то, что не могу дать сдачи.

Однажды, когда мне было десять, я попробовал. Он замахнулся, а я перехватил его руку. Он опешил на секунду, а потом избил меня так, что я провалялся в больнице неделю. Врачам сказали — упал с лестницы.

После этого я понял: сила — это всё. Если ты сильный, ты можешь делать что хочешь. Если слабый — будешь терпеть, как я терпел. Я поклялся, что никогда больше не буду слабым. Никогда.

В школе я отыгрывался на Мише. Простая арифметика: дома я жертва, в школе — хищник. Это работало. Каждый раз, когда я видел его испуганное лицо, мне становилось легче. Как будто часть моей боли перетекала в него.

«Один день из той жизни.»

Утро. Отец уже на службе, мать собирает завтрак. Я ем молча, она пытается спросить про школу — я отмалчиваюсь. Не хочу разговаривать. Не хочу, чтобы она притворялась, что ей не всё равно.

Школа. Коридор. Миша идёт вдоль стены. Я киваю Диме — он понимает. Через минуту Миша уже на полу, учебники разлетелись. Я подхожу, наступаю на тетрадку, пачкаю ботинком. Миша поднимает глаза — в них страх и этот вечный вопрос: «За что?». Я не отвечаю. Просто смотрю на него сверху. Вкус власти сладкий. Лучше любого десерта.

На перемене Света подходит, хихикает, пытается угодить. Я позволяю ей стоять рядом. Она полезная — создаёт фон, шум, поддержку. Без таких, как она, власть не так ощутима.

Антон подходит с докладом: Миша жаловался классной. Елена Сергеевна, конечно, ничего не сделает. Она тряпка. Боится меня почти так же, как Миша. Я усмехаюсь: пусть жалуется, легче не станет.

Вечером я возвращаюсь домой. Отец уже там. Смотрит на меня тяжёлым взглядом: «Опять двойка по математике?». Я молчу. Он берёт ремень. Я сжимаю зубы и думаю о Мише. О его испуганных глазах. Это помогает.

«2024 год.»

Я не жалею о том, что делал. Жалость — для слабаков. Но иногда, по ночам, ко мне приходят лица. Миша, Дима, Света, Антон, другие, чьих имён я уже не помню. Они смотрят на меня молча. Я просыпаюсь в холодном поту.

Недавно дочь спросила: «Папа, а что такое буллинг? У нас в классе одну девочку травят». Я замер. Сказал первое, что пришло в голову: «Не вмешивайся, это не твоё дело». Она посмотрела на меня странно и ушла в свою комнату.

В ту ночь я не спал. Думал о ней. О том, что если бы кто-то травил её… Что бы я сделал? Убил бы, наверное. А потом поймал себя на мысли: а чем она лучше того Миши? Чем он отличался от моей дочери? Только тем, что у него не было такого отца, который бы защитил?

Я выпил виски. Потом ещё. Не помогло.

Жена говорит, что я стал какой-то дерганый, плохо сплю. Я отмахиваюсь: работа, стрессы. Она не лезет. У нас такие отношения: каждый сам по себе. Я не жалуюсь. Мне так удобно.

Иногда я думаю: а что, если всё могло быть по-другому? Если бы отец не бил, если бы мать заступилась, если бы я не научился ненавидеть слабость… Кем бы я был? Не знаю. И знать не хочу.

Я построил жизнь, которой можно гордиться. Бизнес, семья, достаток. Я ни в чём не нуждаюсь. Но по ночам мне всё равно снятся те глаза. И я просыпаюсь с мыслью: «А что, если сила не в том, чтобы унижать, а в чём-то другом?».

Я гоню эту мысль. Она опасна. Если я начну сомневаться, всё, что я построил, рухнет. А я не могу позволить себе рухнуть. Я должен быть сильным. Всегда.

«Встреча, которой не было.»

На днях мне пришло странное сообщение. От неизвестного номера: «Коля, привет. Это Андрей Викторович, школьный психолог. Я работаю с твоими бывшими одноклассниками. Мы собираем группу, чтобы поговорить о прошлом. Если захочешь присоединиться — буду рад».

Я удалил сообщение, даже не дочитав. Потом заблокировал номер.

Мне не о чем говорить с ними. Моё прошлое — моё дело. Я не собираюсь ни перед кем отчитываться.

Но вечером, лёжа в постели, я вдруг поймал себя на том, что думаю об этом. О Мише. О Диме. О том коридоре. И впервые за долгое время я задал себе вопрос: «А что, если они там, в этом кругу, без меня? Что, если они нашли что-то, чего у меня нет?».

Я выпил снотворное и заставил себя не думать.

«Сегодня.»

Я пришёл в приют для бездомных животных. Смешно, да? Успешный бизнесмен, который никогда не проявлял жалости, пришёл смотреть на брошенных кошек и собак. Жена удивилась, но промолчала. Я и сам не знаю, зачем.

Там, в клетке, сидел рыжий кот. Тощий, облезлый, с подбитой лапой. Он смотрел на меня, и вдруг мне показалось, что это тот самый, из-за гаражей. Котёнок Димы, о котором я узнал случайно, когда мы травили его в школе.

Я простоял перед клеткой минут десять. Потом развернулся и ушёл.

Не знаю, вернусь ли.

Но сегодня ночью мне впервые не снились лица. Снился рыжий кот. Он сидел и мурлыкал. И почему-то мне стало спокойно.

Я не изменился. Я не стал добрее. Я всё ещё тот, кто бил, унижал, наслаждался властью. Но что-то во мне сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Как будто камень, который лежал на сердце двадцать лет, вдруг дал трещину.

Не знаю, что из этого выйдет. Может, ничего. Может, я так и останусь Колей — лидером, хищником, человеком без отражения.

А может…

Нет. Не может. Такие, как я, не меняются.

Правда?

Я закрываю глаза и вижу рыжего кота.

И впервые за долгое время мне хочется, чтобы это было неправдой.

Глава 4. Света — Присоединяющаяся

Мне тридцать четыре. У меня идеальные фото Вконтакте: завтраки в красивых кафе, закаты на крыше, вечеринки с друзьями, модные наряды, цитаты о любви к себе. Если пролистать ленту, можно подумать, что моя жизнь — сплошной праздник, а я — самая счастливая девушка на свете.

На самом деле у меня нет ни одного близкого человека.

Те, с кем я фотографируюсь, меняются каждые полгода. Стоит мне чуть задержаться, проявить навязчивость, показать, что я нуждаюсь в них больше, чем они во мне, — они исчезают. Просто перестают отвечать на сообщения, пропадают из поля зрения, и я снова ищу новую компанию, новых людей, которые позволят мне быть рядом.

Я не знаю, как это — быть одной. Я никогда не пробовала. Мысль об одиночестве вызывает во мне такой ужас, что я готова на что угодно, лишь бы кто-то был рядом. Лишь бы слышать смех, чувствовать чужое тепло, знать, что я не одна в этой огромной пустой квартире.

Всё как в школе.

«2003 год. Мне тринадцать.»

Я никогда не была лидером. Я была «хвостиком». В начальной школе цеплялась за девочек, которые казались популярными, носила им портфели, угадывала желания, смеялась над их шутками, даже когда было не смешно. Дома меня не замечали — родители вечно заняты работой, друг другом, своими проблемами. В школе я отчаянно искала того, кто заметит.

В пятом классе появилась Катя. Она была той, кого все боялись и уважали. Красивая, уверенная, с острым языком и холодными глазами. Она решала, кого травить сегодня, а кто в почёте. Вокруг неё всегда вилась свита — девочки, которые ловили каждое её слово и боялись оказаться на месте жертвы.

Я сделала всё, чтобы быть с ними.

Сначала просто терлась рядом, подносила вещи, угадывала желания. Потом начала смеяться громче всех над её шутками. Потом — повторять её обзывательства на жертв, чтобы доказать: я своя. Однажды Катя бросила вскользь: «Светка — моя правая рука». Я готова была летать от счастья. Меня приняли. Я своя. Я в безопасности.

Мишу травили каждый день. Я не задумывалась, больно ли ему. Я просто делала, как все. Когда Катя писала гадости на парте, я подносила маркер. Когда Катя толкала его в столовой, я «случайно» проливала компот ему на штаны. Когда все смеялись над его очками, я смеялась громче всех. Это было весело. Это было безопасно. Потому что, если ты с сильными, тебя не тронут.

Однажды я поймала себя на мысли, что мне действительно весело. Что я получаю удовольствие от его унижения. Мне стало страшно от этого, но я быстро закопала страх поглубже. Подумаешь, Миша. Он слабый, а я сильная. Так и должно быть.

«Тот самый день.»