война страшна не тем, что убивает живых. Война страшна тем, что убивает их души. Делит мир на чёрное и белое, своих и чужих, врагов и друзей. И тот, кто уходит на войну, либо не возвращается вовсе, либо возвращается не собой. – Он больше не улыбался. – Война всё переворачивает, рушит все барьеры, снимает все запреты. Убивать… перестаёт быть преступлением. Обращается в необходимость. Привычку. А воистину ужасным становится только одно: смерть. Взяв пленного и не убив его, вы думаете, что оказали ему милость. Вот что страшнее всего. – Глаза его потускнели, взгляд, устремлённый на лицо Морти, застыл. – Ты словно не существуешь – тебя делают крохотной частью чего-то огромного, беспощадного, жуткого. Ты исполняешь приказы, прокладываешь свой кровавый путь не думая, не сомневаясь, и враги становятся лишь цифрами: бесконечным списком тех, кого надо вычеркнуть, чтобы этот кошмар наконец закончился… но однажды ты сбиваешься со счёта. А когда война заканчивается, ты понимаешь, что забыл, каково это – чувствовать всё, что ты умел чувствовать раньше. Радость. Тепло. Любовь. Не ненависть, не ярость, не жажду крови, не желание отомстить за всех, кто погиб на твоих глазах. Есть лишь осознание, что их больше нет: тех, кого ты когда-то знал. Того, что ты когда-то знал. И мысль… а почему тогда всё ещё есть я?..
3 Ұнайды
почему должны были умирать все, кто умерли, почему? Почему нельзя жить в мире?
– Детские вопросы. Некоторые вещи в этом мире существовали и будут существовать всегда, и война – одна из них.
– Но в чём причина?
– Жажда власти. Жажда завоеваний. Жажда превосходства. Тебе ли не знать?
– Эта жажда утоляется слишком дорогой ценой. В конечном счёте проигрывают обе стороны.
– Тем, кто затевает войны, нет дела до цены. Фаник, такова природа живущих, смирись с этим.
– Только зверей можно оправдывать их природой. Разве боги дали нам разум не для того, чтобы мы могли подняться над своими инстинктами? Чтобы мы могли созидать, но удерживались от разрушений?
2 Ұнайды
Однажды, когда я был ещё маленьким, я спросил его, почему он всегда улыбается. Спросил, неужели ему никогда не бывает грустно? А он ответил, что бывает, ещё как, а его улыбка – это маска; но улыбка растворяет боль, и если носить эту маску на лице, как броню, то со временем она прирастает к коже, и ты действительно начинаешь смотреть на всё с улыбкой. Даже на самые плохие вещи.
2 Ұнайды
Врага надо знать в лицо, однако мы никогда не познаем того, чего боимся и что слепо себе запрещаем. А чтобы перестать бояться, для начала нужно это принять.
1 Ұнайды
в конце концов, истории о победе прекрасного добра над ужасным злом, влюблённых принцах и девах в беде уже давно казались мне ужасно скучными.
1 Ұнайды
Да, то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Но не обязательно убивать тело, чтобы убить душу. Если после контрольного выстрела судьбы ты не умираешь, твоё место просто занимает кто-то другой: очень похожий на тебя, но куда более сильный. А ещё куда более циничный, равнодушный и злой.
1 Ұнайды
как же часто родители ломают наши жизни. Даже самые любящие. Чем больше они любят нас, чем больше мы любим их – тем больше давит на нас груз обязательств, желания соответствовать ожиданиям и чувства вины, если не соответствуешь; тем больше ты превращаешь в нерушимую заповедь последнее, что родитель успел сказать или сделать, прежде чем бросить тебя навсегда…
1 Ұнайды
Рубикон…
Что ж, как говорится, alea iacta est [22].
Я просто понял, что бежать от тьмы глупо. Лучше заглянуть в неё, познать её – и не падать в неё, но взять лучшее, что она может тебе дать
Мы шли мимо вывесок, таверн и винных погребов. Притормозили напротив прилавка с едой и отправились дальше, закусывая нежными медовыми булочками на палочке. В другом месте обзавелись бутылью терпкого напитка со вкусом и ароматом розы; я не знала, откуда Лод взял деньги светлых, да и не хотела знать. Мы слушали игру музыкантов, вплетавших в шум разговоров и смеха изысканные голоса флейт, смотрели на жонглёров, перебрасывавших друг другу горящие факелы, и циркачей, плясавших на канатах, которые висели в воздухе. Потом поднимали взгляд на фейерверки, распускавшие огненные астры в тёмном небе, и вдыхали ароматы дыма, духов и цветочного мёда. Достигли площади, озарённой светом костров, вздымавших золотые лепестки сполохов к бледной луне: здесь тоже играли музыканты и, окружённые широким кругом зрителей, танцевали те, кто хотел танцевать…