Глава 1
ФРАЗА
Марина мыла посуду.
Я сидел за столом и делал вид, что читаю. Не читал. Смотрел, как она двигается — привычно, экономно, без лишних движений. Спина прямая. Локти чуть разведены. Восемнадцать лет я смотрю на эту спину и до сих пор не знаю — нравится мне это или нет. Наверное это и есть ответ.
За окном был март. Серый, мокрый, никакой. Такой март, который не обещает ничего — просто переходный период между тем, что было, и тем, что будет. Я смотрел в окно поверх книги и думал, что не помню, когда последний раз ждал чего-нибудь от весны.
— Илья, — сказала она. Не вопрос. Просто — Илья. Так говорят, когда хотят убедиться, что человек ещё здесь.
— Угу.
— Ты подал заявку на тот конкурс?
Я подал. Три недели назад. Заполнял форму поздно вечером, пока она спала — не потому что скрывал, просто так вышло. Потом не сказал — не потому что забыл. Просто каждый раз, когда собирался — что-то останавливало. Не страх. Что-то другое. Как будто если не говорить вслух — можно ещё не решать, что это значит.
— Да.
— И?
— Жду ответа.
Она выключила воду. Взяла полотенце. Вытирала руки долго — я считал секунды зачем-то, досчитал до двенадцати. Потом она повернулась.
Не злая. Не усталая. Просто — посмотрела. Так смотрят на человека, которого давно знают и именно поэтому не понимают.
— Ты хороший человек, Илья. Просто непонятно для чего.
И пошла в комнату.
Я остался сидеть.
Звук её шагов по коридору. Потом тишина. Потом где-то в стене тихо щёлкнуло — батарея или трубы, этот звук был всегда, просто обычно я его не слышал.
Книга лежала передо мной открытая на одной странице. Я смотрел на текст и не видел слов — видел буквы, строчки, поля. Как будто читал на языке, который знал когда-то и забыл.
Непонятно для чего.
Встать и зайти к ней — я мог. Спросить, что она имела в виду — тоже мог, хотя прекрасно понимал, что она имела в виду. Именно поэтому не спросил. Потому что если спросить — придётся отвечать. А отвечать — значит знать. А знать — значит делать что-то с этим знанием.
Проще было сидеть.
Я встал. Налил воды. Выпил стоя у раковины — холодная, чуть отдаёт трубами, я всегда это замечаю и всегда забываю купить фильтр. Поставил стакан.
Посмотрел на свои руки.
Обычные руки. Сорок семь лет, мозоль от карандаша на среднем пальце правой, небольшой шрам на запястье левой — упал на стройке лет пятнадцать назад, уже не помню на какой. Я смотрел на эти руки и думал — чьи они. Не в смысле сомнения. В смысле, что не мог вспомнить, когда последний раз делал ими что-то, что сам хотел. Не по работе. Не по надо. Просто — хотел.
Не вспомнил.
Лёг в половине одиннадцатого.
Марина уже была в спальне — свет под дверью погас, пока я чистил зубы. Я лёг тихо, осторожно, как ложатся, когда не хотят будить. Хотя не знал — спит она или нет. Не спросил.
Потолок был белый и в темноте почти не виден. Где-то за стеной у соседей работал телевизор — неразборчиво, только ритм речи, как будто кто-то что-то объясняет бесконечно долго.
Я лежал и ждал, что мысли успокоятся.
Они не успокаивались.
Непонятно для чего.
Крутилось. Я пытался думать о другом — о проекте, о подрядчике, которому надо позвонить, о молоке в холодильнике. Думал. Потом фраза возвращалась. Я снова уходил в проект. Снова возвращалась.
В какой-то момент я попробовал ответить честно.
Для чего я. Не для кого — для чего.
Лежал и думал. Минуту. Две. Пять.
Ничего не приходило.
Не то, что список был пустой. Просто — как будто вопрос был задан не на том языке. Как будто внутри была комната, куда я давно не заходил, и теперь стоял у двери и не мог вспомнить, есть ли там вообще что-нибудь. Или я сам там есть.
Телевизор за стеной замолчал.
Стало совсем тихо — только трубы, только дыхание Марины рядом, ровное и далёкое одновременно. Восемнадцать лет я сплю рядом с этим дыханием и иногда оно кажется мне самым одиноким звуком, который я знаю.
Я лежал и думал часа три.
Не продуктивно. Просто — гонял по кругу одно и то же. Как это бывает ночью, когда мозг делает вид, что работает а на самом деле просто держит тебя в темноте и не отпускает.
Где-то около двух я понял одну вещь.
Она была права. Не жестокой — просто права. С жестокостью можно спорить. Можно обидеться, замкнуться, придумать, почему она не права. С правотой — нельзя. Правота просто стоит рядом и молчит.
Надо взяться за себя.
Эта мысль пришла, как всегда приходят такие мысли — ночью, в темноте, с ощущением, что вот теперь точно. Не завтра. Сейчас. С этой минуты.
Я знал, что это уже было. Много раз. Что утром будет по-другому — не хуже, просто обычно. Что список дел вытеснит всё остальное и к вечеру от этой ночной ясности останется только усталость.
Знал — и всё равно верил.
Потому что не верить было страшнее.
Заснул я под утро. Последнее, что почувствовал — Марина повернулась на другой бок. Не ко мне. От меня. Или просто так — во сне люди не выбирают направление.
Я сказал себе — просто так.
И провалился в сон.
А на следующий день нашёл в интернете рекламу, которую видел уже раз сто — и всегда пролистывал.
