Оглавление

1. Песни крови
2. Албанское танго. Фаина Гринберг (Гаврилина)
3. Песни крови
   1. Песни крови
   2. «Его по морде били чайником и научили танцевать…»
   3. «На теплоходе музыка играет, а я одна стою на берегу…»
   4. «В одном городе жила парочка, муж — электрик, жена — счетовод…»
   5. «Hу, подружка верная, ты старушка древняя, встань, Маруся, в стороне…»
   6. «Любимый мой дворик, ты очень мне дорог, я по тебе буду скучать, и будут мне сниться моих друзей лица, скорее дай руку и прощай…»
   7. «Снегопад, снегопад, не мети мне на косы»
4. Рассказы
   1. Девочка, живущая в сети
   2. «Звенит беспощадно и беспрестанно имя Оксана»
   3. «Когда в самый разгар веселья падает из рук бокал вина…»
   4. «В лесу родилась елочка…»
   5. «Идет охота на волков, на серых хищников — матерых и щенков»

Албанское танго.
Фаина Гринберг (Гаврилина)

(О книге Натальи Торик «Песни крови»)

Существуют такие совсем простые, но удивительно точные в своей простоте тексты. Одним из таких текстов навсегда стало для меня знакомое с детства «Албанское танго»!

Книга прозы Натальи Торик напомнила мне эти милые слова. Наверное, потому, что повесть, открывающая эту книгу, пронизана песнями — простыми, застольными, эстрадными, ставшими народными… Называется книга «Песни крови» — по названию главного произведения — этой повести, автобиографической, вероятно; но имеются в виду отнюдь не кровавые драки, так называемые разборки, нет, имеется в виду институт семьи, истории людей, связанных кровными и семейными узами. Книга Натальи Торик — это человеческие судьбы, изложенные языком разумным, грамотным и правильным, как домашнее рукоделие, которым испокон веков занимались женщины.

Да, истории, рассказанные Натальей Торик, — это именно женские истории; в этих историях мужчина выступает именно в том качестве, в той роли, которая необыкновенно важна для женщины: это мужчина-муж, мужчина-возлюбленный, мужчина-отец. Содержанием его жизни становится любовь; он любит; любит жену, любит возлюбленную, любит детей… Или не любит!..

В Священном Писании есть такое понятие: «малые сии». Кто это? Это простые, во многом наивные люди; и на нашей планете таких людей большинство. И эти люди нуждаются в хорошей правильной духовной пище, нуждаются — не побоимся этого слова — в воспитании. Кто же должен (опять-таки не побоимся этого «должен») учить и воспитывать малых сих, простых людей? Конечно, прежде всего, писатель, литератор. Отнюдь не каждому читателю доступна чрезмерно усложненная современная проза. Именно поэтому авторы, подобно Наталье Торик, искренне и честно несущие нелегкую ношу воспитания большинства читателей, разъяснения, что такое хорошо и что такое плохо, настоящие герои нашего времени!

Само слово «воспитание» органично заключает в себе другое насущное для людей слово — «питание». И потому отнюдь не случайно возникает в повествовании Натальи Торик тема застолья — застолья, где находится место и родным по крови, и вошедшим в семью, и друзьям… Здесь девичьи, девчоночьи голоса припоминают простые песни с простой и вечной моралью, с извечными женскими чувствами:

«На одной и той же стадии застолья все, как‐то вдруг и сразу, вспоминают про его жену. Она скромно жмется к своему раскрасневшемуся от самогона мужу, собирая крошечки салата «Мимоза» со своей тарелки. Ее тарелка всегда почти пуста. В семье Капитолины мальчика явно не учили ухаживать за девочками. Тонкая и звонкая, почти девчушка, жена прячется за спиной здоровяка до тех пор, пока кто‐то первым не прокричит: «Верочка, пой!»

И Верочка поет. Не имея права голоса в семье, только за этим столом она солирует голосом раненой птички, чистым и тонким.

Впрочем, Наталья Торик отнюдь не склонна лакировать, что называется, действительность. Не пережив измены мужа, покончит с собой певунья Верочка… Но пока звучат голосами девочек правильные песни:

Запутавшаяся в сетях современного бытия Ната и монолитная родоначальница, праматерь Ксения — два основополагающих женских характера. Как быть, как жить, как лучше? — извечные вопросы; особенно важные для женщины, ведь по жизни она отвечает не только за себя, но и за своих детей!..

А что же мужчина?

И вот возникает образ отца, настоящего отца:

«Сегодня утром он нес свою Нату в детский сад „семимильными шагами“. В этих „семимильных шагах“ вся его отцовская сущность. Большинство советских родителей, с их вечным недосыпом и хронической депрессией, тащили на рассвете детей за руку в сад, не обращая внимания на их нытье и жалобы на колики в боку. Юра придумал специально для случаев цейтнота „семимильные шаги“. Опаздывая, он берет Нату за талию, приподнимает и переносит несколько метров, аккуратно опуская на землю».

И Ната будет бережно хранить в паспорте, в документе, удостоверяющем ее личность, давнюю фотографию, на которой отец держит ее, новорожденную, еще спрятанную в конвертик…

И звучат и звучат за простым семейным столом простые правильные песни. Песни о радости и грусти, о счастливом начале и печальном конце. Не бывает бессмертных монолитов, тихо уйдет Ксения, почти утратив разум и все же никому не досаждая. Праматерь растворится в своем потомстве, и потомство понесет ее черты дальше и дальше…

Женская тема развивается и в рассказах Натальи Торик.

Вот новый тип женщины, такую Ксения уж точно не могла бы себе вообразить:

«Ей уже тридцать пять. Она по‐прежнему очень красива. На фотографиях. Живот плоский, в нем никогда никто не жил, ни дети, ни бабочки. Она уже несколько раз бывшая: „модель“, „вице‐мисс“, „победительница телевизионного шоу“, „любовница депутата“, „звезда эскорта“. Триста пятьдесят тысяч подписчиков — ее наследство от всех этих статусов. Каждый день она придумывает красивые позы, списывает красивые фразы. Чтобы оплачивать съемную квартиру, намазывает крема, чистит в кадре зубы, крутится в дешевых платьях и расхваливает отвратительную пиццу в итальянском ресторане. В ее личном бюджете доминирует экономический инструмент девяностых — „взаимозачет“: в ванной складированы новые упаковки кремов, шампуней, постельного белья. В ящике комода накопилась пачка сертификатов на полеты на воздушных шарах, депиляции и тайские массажи».

Это безрассудно растрачивающая силы в погоне за недостижимой вечной молодостью «Девочка, живущая в сети», чья жизнь происходит, по сути, уже не в сугубой реальности, но в том самом виртуальном пространстве.

А вот Оксана, безумно любившая и фактически убившая своего отца.

Вот изумляется мать, услышав, как сын назвал свою жену смешным словечком «пупс», ведь так когда-то давно называл ее его отец, сын не мог этого знать!

«Сын собирает осколки стекла от разбитого бокала, а она думает о том, что семейные ветви иногда уходят далеко за горизонт памяти. И по наследству передается не только цвет глаз, но даже слова».

А простые женские мысли, мысли матери могут быть очень глубокими:

«Однажды я была в отпуске на море с двумя своими подрастающими детьми и мамой. Вдруг, на фоне радостных визгов и шума утреннего моря, я поймала момент. Знаете, один из тех, когда смотришь в одну точку, отдаляясь от реальности? Я вдруг осознала, что сейчас, в эту минуту, и в предыдущую, и в следующую, я создаю детство своим детям. То, которое они будут потом вспоминать, то, от ошибок которого будут, быть может, избавляться, то, по образу и подобию которого или, наоборот, вопреки, будут воспитывать и своих детей. Все знакомые мне люди делятся две большие категории: на тех, кто мстит своим детям за свое детство и кто старается не сделать так, как было у него».

И снова и снова разворачиваются перед нами простые судьбы: мать — дочь, бабушка — внучка, Сергей — Маша, русский — чеченец… Как воспитывать? Как учить жить? Какой девочкой вырастет твоя дочурка — хорошей, идеальной или той самой плохой, которую все равно любят? Кто любит? Конечно же, мужчины, те самые мужья, отцы и сыновья, которые так важны для женских судеб…

Фаина Гринберг (Гаврилина)

Песни крови

Цикл рассказов о том,
как прошлое порождает
настоящее

Песни крови

Семейные застолья — неотъемлемая часть детства каждого советского ребенка. Это сейчас есть бранчи и ланчи в ресторанах на любой вкус, караоке с профессионалами на бэк-вокале. Люди все реже собираются дома. Сложно представить, что «праздник» — это двадцать человек в однокомнатной хрущевке. Если бы не воспоминания детства целого поколения людей этой страны…

Окраина сибирского городка, серая пятиэтажка, магазин «Юный техник» на первом этаже. Каждый ребенок, неважно, мальчик или девочка, посещающий этот район, мечтает, что ноги понесут родителей именно сюда, за приобретением долгожданного алюминиевого конструктора из планок с отверстиями под болтики. Ведь из него можно бесконечно долго мастерить замысловатые конструкции экскаватора или легкового автомобиля с пошаговой инструкцией, отпечатанной на глянцевой бумаге. До «Лего» — еще целое поколение и десять тысяч километров, разделенных железным занавесом.

Пятый этаж, дверь из крашеного ярко-желтого ДСП, с номером пятьдесят шесть.

День рождения, Пасха или Первое мая. Повод значения не имеет. Форма праздника в этой квартире, как и по всей стране, одна: холодец с горчицей, тазики салатов, вареная картошка с тефтелями, фирменные голубцы, самогон, трехлитровые соленья и, конечно, застольные песни. С петровских времен до недавних пор эта традиция сохранялась повсеместно. Ни Наполеон, ни Гитлер, ни Сталин, ни Горбачев не убили в народе стремление к объединению душ во время пения. Для выживания людям необходимо было ощущение единства и соборности, присущее русскому национальному сознанию, возможность коллективного самовыражения. Все это делало жанр застольной песни любимым в каждом маленьком доме большой страны. Как говорил один русский писатель-драматург: «Песня — душа народа. Загубишь песню — убьешь душу». А что еще, кроме души, было у людей того поколения? Разве что искалеченные судьбы.

Хозяйка дома — Ксения. Женщина советского раннего пенсионного возраста. В чертах лица еще сохранились следы былой красоты. Ботулотоксин еще не вошел в массовое употребление, и косметология ограничивается огуречными масками и ромашковыми отварами, так что к пятидесяти пяти годам глубокие морщины нарисовали у Ксении на лице несмываемое выражение вечного холода. Когда-то, в девичестве, она носила красивую фамилию Лалетина. Ксения Лалетина. Родись в девятнадцатом веке, могла бы рассчитывать на завидную партию из знатного рода каких-нибудь Оболенских или Вертинских. В ее время происхождение фамилий больше ничего не значит.

Про таких женщин в советском обществе принято говорить с глубоким уважением: «Она умеет „держать лицо“». Это позже психотерапевты будут учить целые поколения российских великомучеников выпускать из внутренней тюрьмы свои эмоции и страхи, «проговаривать» трагедии и отпускать ситуации. В культуре, где живет Ксения, лицу не разрешается плакать, тем более отражать скорбь, уныние или отчаяние. Все это непозволительная для ее жизни роскошь. Как давно она научилась «держать лицо» — уже и не вспомнить. А точнее, непонятно, было ли когда-то иначе.

Ее отец был бригадиром в горнорудной шахте Приморского края, и однажды его бригаду завалила осыпавшаяся горная порода. Он остался жив. Один из всей смены. Однако в его судьбе эта случайность не стала счастливой. Он винил себя, что выжил, и эта вина очень скоро съела его изнутри. Через год он повесился во дворе собственного дома, записав склонность к суициду в генетический код большинства своих потомков. Дома, в таежной глубинке, он оставил жену и семерых детей. Ксюша, которой тогда только что исполнилось семь, каждый день с рассветом вставала на табурет, сделанный перед смертью отцом, и готовила еду на братьев, сестер и маму, которая мыла золото на местном прииске, чтобы хоть как-то прокормить себя и детей.

Сейчас Ксении почти пятьдесят шесть, а волосы до сих пор сохранили детскую мягкость и природный каштановый оттенок. Они просто как будто немного выцвели, и аккуратно уложенный низкий пучок покрылся тонким инеем седины. Жизнь долго и сильно давила всей своей тяжестью на это тело. В какой-то момент спина перестала быть натянутой струной: лопнула, сначала обмякла, а потом застыла в согнутом состоянии, уже навсегда.

Сегодня Ксения хлопочет «по хозяйству» в ожидании гостей, близких по крови и географическому расположению. Для некоторых из тех, кого она сегодня ждет, из ее сердца тонкой струйкой все еще сочится любовь, что когда-то била в ней горячим ключом…

Первая любовь Ксении случилась далеко от этой квартиры, на малой родине, в приморском городке Уссурийск, всемирно известном своими краснокнижными тиграми. В городе эти хищники тогда были бытовым явлением. В очереди за свежим молоком из бочки соседи частенько обсуждали, что опять «повадились тигры за собаками по дворам». А сейчас люди по всему миру создают фонды в разной валюте, чтобы сохранить этих полосатых разбойников.

Ксения училась на товароведа («специалист по ретейлу», как бы сейчас написали в резюме выпускники того учебного заведения), ее жених, Валентин, служил в армии.

Поженились, его перевели служить в поселок Славянку, ту самую, из одноименного вальса победителей. Именно этот вальс сегодня, тридцать лет спустя, она наверняка попросит сыграть на засаленном баяне своего первенца Юрочку. Юра родился в бухте Славянского залива и впитал навсегда вместе с вальсом любовь к холодному морскому воздуху своей родины.

Через несколько лет, уже в Сибири, куда мужа в очередной раз перевели на службу, появился второй сын, Володя.

В Сибири Валентин уволился из армии, и Ксения вместе с мужем стала работать на ремонтно-механическом заводе. В их жизни появился Коллектив со своей иерархией: начальство, итээровцы (так называли инженерно-технических работников) и рабочие. Ненасытный зверь Коллектив жадно хотел все и всегда знать, обсуждать и осуждать. С восьми утра и до пяти вечера Ксения и Валентин жили в новой большой семье, со своими порядками, событиями и эмоциями. Отдушиной дневной жизни были короткие дружеские беседы в столовой с теми, кто назывался приятным словом «коллега». Это было единственное свободное время без осуждающих взглядов высшего руководства.

В столовой не было меню, и от этого рождалось ощущение маленького праздника. Что «Бог послал» или начальник продовольствия привез в больших баках, люди узнавали, только стоя в очереди с голубым в крапинку пластиковым подносом. Манная каша — настоящий праздник для женской половины завода. Беляши — радость рабочим. Как только весть о них разлеталась по заводу, каждый цех отправлял в столовую гонца за порцией «на всех». Запивали деликатес молоком, выписанным «за вредность». Руководство страной почему-то тогда решило, что молоко нивелирует последствия того, что человеческий организм каждый день вдыхает металлическую пыль и сажу и глохнет от воя станков. Столовая была единственным местом, где рабочие были важнее итээровцев. Те обедали позже и тем, что останется. В общем, беляши им доставались редко.

Вот в такой атмосфере советского коллектива муж Ксении завел «служебный роман», но не такой, какой случился в одноименном фильме, а плотский и прозаический, с молодой Любаней из отдела снабжения.

Ксении опять пришлось совершенствовать свой навык «держать лицо». Каждый день ходить на работу, улыбаться товарищам по цеху, стоять в очереди с подносом в столовой, делая вид, что все хорошо и нормально. Валентин же не умел держать ни лицо, ни другие части тела. Они с Любаней использовали все подсобные помещения для удовлетворения своей похоти, игнорируя осуждающие взгляды Коллектива. Через год изменник с молодой любовницей сбежал на Кавказ, в окрестности Черкесска.

Одному Богу известно, какими усилиями Ксения сосредоточилась на воспитании сыновей и смогла сохранить им и себе привычную заводскую и бытовую жизнь, вычеркнув из нее красным карандашом отца своих детей.

Его счастье, кстати сказать, было не долгим. Романтика первого года быстро прошла, молодую любовницу надо было кормить, поить и развлекать… А не то она пойдет развлекаться сама. И пошла. Новые черкесские поклонники Любани решили избавиться от соперника средневековым способом. После традиционного для всех времен и народов мордобоя в одном из дворов его посадили на кол. Нет, он не умер, но черкесы добились своего, интерес к Любане он потерял.

Искалеченный Валентин написал письмо своему отцу с просьбой забрать его и вернуть домой. Какой дом он имел в виду? Тот, которого у него на тот момент уже не было. Перед бегством этот самый дом он продал. Деньги отдал молодой любовнице, отправив бывшую жену, Ксению, с двумя детьми скитаться по съемным квартирам.

Валентин приполз на коленях к Ксении. Не от раскаяния, а от физической боли. Ползти было больше не к кому. Атеистка Ксения с христианским прощением приняла его и выхаживала. «Я не могу отказать ему в еде» — все, что отвечала она на многочисленные расспросы Коллектива.

Умер Валентин в пятьдесят три. Травмы, полученные во время дуэли с кавказскими джигитами, мутировали в рак кишечника. Скончался в маленькой комнате соседской заброшенной халупы. Из ее окон был виден дом, который он потерял.

Пятьдесят три. Позже этого возраста еще долго будет бояться их старший сын Юра, думая, что не переживет отца. Однажды уже взрослая дочь спросит Юру: «Пап, а тебе отец в детстве когда-нибудь пел? Какая у него любимая песня была?» Юра посмурнеет и задумается: «Не припомню песен его, зато хорошо помню, как он кричал на мать, ну и во время пьянки, слушая материны романсы, пытался за ней что-то там подвывать».

Внучка Валентина Александра, которую он так и не увидел, назовет своего сына его именем. Валентинчик вырастет высоким, красивым, мягким и добрым — и, как бы реабилитируя имя деда, с детства будет верно и нежно дружить только с одной девочкой из соседнего двора.

«Его по морде били чайником и научили танцевать…»

С лестничной площадки слышится визгливый женский голос с интонацией истеричного назидания. Ксения уже догадалась, кто будет первым гостем. Не дождавшись звонка, она открывает дверь тучной женщине и щуплому мужчине, который, отдуваясь, волочится сзади. Баба Капа с мужем. Так называют эту гостью внучки Ксении.

Капа работает в ресторанном тресте. У нее длинные рыжие волосы, которые она искусно заматывает в высокий пучок на макушке. Завитки выбиваются из прически и обрамляют круглое лицо, пытаясь создать образ добродушной пампушки. Но с этой функцией они явно плохо справляются. Есть во внешности Капитолины что-то зловещее. Как ни старается она выглядеть доброй толстушкой-поварихой — сразу видно, что на деле совсем не такова. При взгляде на нее не отпускает ощущение, что стоит тебе остаться с ней наедине — и эта тетя превратится в Горгону Медузу и высечет тебя своими щупальцами.

Однако в контексте застолья она «душа компании» и «королева холодца». На мясистых мочках всегда висят увесистые серьги из сусального золота в форме перевернутого кокошника, вносящие в ее колоритный образ цыганскую нотку. Сегодня, как и всегда, за столом она будет исполнять сольную арию под аккомпанемент гармони мужа Владимира. Если верить теории, что в песне выражается личный взгляд человека на жизнь, то Капа смотрит на жизнь через призму текста: «Его по морде били чайничком и научили танцевать». Через двадцать лет в голове повзрослевшей внучки Ксении, Наты, случится когнитивный диссонанс. В один момент своей жизни она случайно узнает, что оригинальным исполнителем песни Капы является Владимир Высоцкий. Ната долго не сможет понять, как одни и те же слова могут петь такие разные люди. Ей захочется вернуться в детство и воспользоваться методом самой Капы, которым она стращала детей: вымыть ей рот с мылом и строго-настрого запретить не то что вслух, но даже про себя произносить стихи великого Высоцкого!

Капа сыграла важную роль в жизни Ксении. Может быть, единственную, оправдывающую ее присутствие в судьбе хозяйки дома и на сегодняшнем застолье.

Через несколько лет после предательства мужа Ксении встретился замечательный человек. Точнее, именно Капитолина помогла ей с ним встретиться. Статный, усатый, честный и добрый кубанский грек Илья, двоюродный брат мужа Капы.

Ксения влюбилась. «В таком возрасте — и такая любовь!» — говорил все тот же вечно голодный до сплетен Коллектив. Он занес ее на руках в свой большой дом, полюбил ее детей и только что появившихся внучек. На закате своей женской красоты она наконец нашла человека, который по-настоящему заботился о ней. Официально они так и не зарегистрировались. Она кормила его чебуреками и вареньем из виктории (именно так называли и продолжают называть сибиряки землянику). Он баловал девчонок подарками и, теребя усы, рассказывал по вечерам байки из своей бурной молодости.

Иногда так хочется, чтобы человеческая судьба была сказкой. «И жили они долго и счастливо, и…» Но нет, они не умерли в один день.

Однажды утром Илья Иванович пошел в погреб во дворе этой самой пятиэтажки, где сейчас стол ломится от угощений. Банку своего любимого варенья он так и не достал — погиб от взрыва застоявшейся извести… Любовь Ксении прожила всего три года. А потом она опять «держала лицо», на похоронах и чуть позже, перед старшим сыном Ильи, который запретил ей появляться в их загородном доме, сказав, что ей здесь делать нечего — его отцу она была «никто».

«На теплоходе музыка играет,
а я одна стою на берегу…»

На другом конце стола сидит генетическое продолжение Капы, ее тридцатилетний отпрыск. Сыночек вырос при маме, в сытости и достатке, что отразилось во всем его внешнем виде. Он никогда не поет, но всегда пьет и много ест. Здоровый детский румянец с годами осел на его щеках багровыми пятнами. Всем своим тучным телом он облокотился на стол и высматривает самые лакомые кусочки, побольше да посочнее.

На одной и той же стадии застолья все, как-то вдруг и сразу, вспоминают про его жену. Она скромно жмется к своему раскрасневшемуся от самогона мужу, собирая крошечки салата «Мимоза» со своей тарелки. Ее тарелка всегда почти пуста. В семье Капитолины мальчика явно не учили ухаживать за девочками. Тонкая и звонкая, почти девчушка, жена прячется за спиной здоровяка до тех пор, пока кто-то первым не прокричит: «Верочка, пой!»

И Верочка поет. Не имея права голоса в семье, только за этим столом она солирует голосом раненой птички, чистым и тонким.

Кажется, что хрусталь в мещанском шкафчике Ксении вот-вот начнет мироточить от пения Верочки.

Дети выползают из укрытия, услышав ее голосок. Они безошибочно признают в ней «своего человека». Им кажется, что она поет только для них. Взрослые продолжают жевать и чокаться хрустальными рюмками, а ребятишки, открыв рот, пытаются впитать каждый звук ее голоса.

И маленькая Ната впитает его навсегда. Всю последующую жизнь, стоит только раздаться этой песне — невзирая на окружение и обстоятельства, по повзрослевшим щекам ее будут бежать слезы.

«Все можно пережить, если подобрать нужную песню», — любил повторять Курт Кобейн. Наверное, Верочка выбрала не ту песню… Спустя год после этого застолья Верочка повесится. Ее сломает измена мужа. В хрупком теле Веры не окажется ни сил, ни веры для сопротивления жестокой реальности. Она оставит мужу-прелюбодею двух маленьких детей.

«В одном городе жила парочка,
муж — электрик,
жена — счетовод…»

Совмещенный санузел Ксениной квартиры сегодня выполняет функцию гримерки. Две маленькие девочки репетируют домашний спектакль. Простыня служит занавесом. Цветастые платки Ксении — костюмами. Статуэтки и сувениры из Ялты, изъятые из серванта, — реквизитом представления. Особенно аккуратно рекомендовано обращаться с гигантской ракушкой, покрытой перламутровым лаком для ногтей.

Саша и Ната, внучки Ксении, старшая от младшенького, младшая от старшенького, растут хорошими девочками во всех отношениях. В их семьях есть старшие сестра и брат, с которыми уже происходят какие-то события — проявления характеров, случаи, поступки…

Ключевые события в жизни обоих сыновей Ксении будут всю жизнь странным образом запараллелены. Сейчас они оба женаты вторыми браками на женщинах с детьми. У Саши и Наты где-то есть еще одни старшие сестра и брат от первых браков отцов, но эта тема на всю жизнь выйдет за периметр всех семейных праздников, обсуждений «на людях» и «при детях». Ксения пытается как-то заботиться о старших внуках, принимать участие в их судьбе, но в конечном итоге они навсегда пропадут без вести из ее жизни и жизни их отцов.

Юрий и Володя, как это часто бывает, инстинктивно выбрали в жен женщин по образу и подобию Ксении — сильных, самостоятельных, умеющих «держать лицо».

В генетический бульон Саши и Наты к забетонированной судьбой бабушке добавились материнские кремниевые стержни. Всю их дальнейшую жизнь никакие высокооплачиваемые коучи и курсы личного роста не смогут нейтрализовать генетическую программу сохранения себя и своего потомства и выключить установку «Все сама».

Повзрослев, девочки все чаще будут видеть в зеркале черты своей бабушки, которую не сказать чтобы сильно любили, в отличие от маминых мам. Может быть, не хватило времени. Может быть, у них был слишком разный язык любви. В памяти девочек иногда будут всплывать фрагменты, случаи, эпизоды… Навсегда Ксения останется отпечатком у них на лицах — и еще где-то очень глубоко…

Иногда Нате будет казаться, что она сходит с ума. Утром перед зеркалом, во время автоматического будничного макияжа, ее мозг будет отчетливо рисовать лицо Ксении, стоит только посмотреть на формирующиеся кольца на шее и зарождающиеся брыли, с которыми она усердно борется каждую неделю в кабинете косметолога. Мама Наты Татьяна как-то вечером достанет маленькую коробочку с пластиковой брошкой и кольцом с круглым мутным рубином в огранке из желтого золота. Ксенино наследство ей. Ната постарается быстро прекратить этот разговор, ощутив легкость от того, что, когда имеешь дело с вещами, можно осознанно оградить себя от той эмоциональной тяжести, которую они в себе таят. От материальной части наследства легко отказаться или просто засунуть ее в дальний ящик комода. А что делать с ужимками, морщинами, жестами? А это мамино: «Как тебе идут платки! Надо же, Ксении тоже так шли платки, мы все жутко завидовали». «Оказывается, и фэшн-стиль можно унаследовать», — подумает Ната.

Нату, в противовес ее клеточной сущности, всю жизнь будут привлекать хаотичные, безалаберные люди. Ей досталась от матери неискоренимая ничем круглосуточная ответственность. Даже совершая безумные по форме поступки, она всегда будет иметь пару сценариев развития ситуации в голове и способы выхода из них. Мама Татьяна часто будет говорить с гордостью: «Доча, все-таки ты пошла в меня», не догадываясь о том, насколько Нате будет хотеться убить в себе то, чем больше всего гордилась ее мама.

Женская гордость, самостоятельность, независимость от мужчины, стержень — все это «о чем ее воспитывали» сделает ее слабой и зависимой от осознания своей невозможности стать другой. Например, безответственной куклой, отдающей себя на волю Бога и мужчин, или «творческой личностью» в бесконечных поисках источников вдохновения.

Однажды Ната даже решит пройти «Марафон счастливой женщины». Проанализировав рынок профессиональных шарлатанов, остановится на миловидной женщине-коучере, которая попадет сочетанием слов в рекламном сообщении в цели и задачи Натиной трансформации. «Как убить в себе модель поведения „Я сама“», «Как обрести гармонию и вдохновить своего мужчину заботиться о тебе»… Споткнется Ната на первом же домашнем задании. Необходимо будет в течение суток при встрече с любым мужчиной на своем пути искренне произносить про себя или вслух фразу: «Да, мой король», как бы формируя внутреннюю вибрацию покорности, обожания и восхищения — главной потребности мужского пола, по мнению гуру женской психологии. Поначалу все пойдет неплохо. На пути попадутся Исмаил, доставщик еды в офис, сотрудник соседнего отдела, бариста в любимой кофейне. Пара восхищенных вибраций долетит до мужа в первой половине дня. Но все пойдет в тартарары, когда на вечернем романтическом ужине по случаю Дня всех влюбленных муж, инстинктивно и молниеносно вошедший во вкус, вдруг станет требовать тотальной покорности в каждом вздохе.

«Зачем натащили сюда столько цветов? Они уже совсем не первой свежести. Дебилы, ей-богу», — будет бубнить он.

«Цветы прекрасны. И на них пока нет и следа увядания», — мечтательно произнесет Ната, забыв про установочные вибрации.

«Вот вечно ты так. Тебе что, сложно промолчать было?! Ты идешь?! Или вечно тут сидеть будешь?!» — проорет муж.

Ната посмотрит на него, наденет, как обычно, сама свою шубу. Муж быстрым шагом пойдет по направлению к дому. На светофоре она просто не станет спешить и, под предлогом красного света, повернет в другую сторону. Она пойдет, не оборачиваясь, потому что не будет питать иллюзий, что кто-то побежит ее догонять. «Это — не мой Король», — будет стучать в ее висках. Два часа она будет гулять по набережным своего любимого города, потом заедет на вечеринку к старым знакомым. Там покажется сама себе неуместной среди безудержного хмельного веселья постаревших студентов. Вызовет такси. За ней приедет чистенький «Мерседес» с гладко выбритым водителем, в накрахмаленной рубашке и галстуке в тон автомобилю.

— Наталья, позвольте, вам помогу.

Откроет дверь, подаст руку, поправит подол ее платья в пол и поинтересуется, все ли комфортно в автомобиле.

— Да, мой король, — с искренней улыбкой, первый раз за день вслух, произнесет Ната эту злополучную фразу и заблокирует группу «Марафон „Счастливая женщина“» в социальной сети.

Иногда в минуты грусти Ната будет задавать себе один и тот же вопрос: «А есть кто-то, кто тебя знает?»

Один случайный почитатель из социальной сети, проницательный и образованный, впечатленный фотографиями с унаследованными чертами лица рода Лалетиных, закрытостью позы и буквами, которые он себе дорисовал в смыслы, напишет ей однажды, что разгадал ее.

«Привет! Смотрю на тебя и читаю, прихожу к выводу: ты — Доминатрикс, которая не хочет отдать себе в этом отчет. Ты пытаешься раствориться в мужчине, подчиниться ему в расчете на награду в виде его эксклюзивной любви к тебе, но награды не получаешь. И не получишь! Если подчинение воле мужчины не приводит тебя ни к чему, кроме невроза, то надо развернуться и пойти в противоположном направлении. К чему ты придешь? К парадигме „Домина-Саб“. Речь не о боли и унижении, а о любви, доверии, гармонии в абсолютном выражении. Ты, кстати, потенциально роскошная Домина — умная, тактичная, нежная. Домину принято изображать в кожаной двойке с хлыстом в руках. Глупости! Домина — это женщина, которая договорилась с мужчиной о том, что ее душу и ее тело он получит только на условиях подчинения ее воле. ТОЧКА!.. Думаю, что ты относишься именно к этому типу женщин. Женское доминирование — это не про боль и унижение. Женское доминирование — это про Любовь и Доверие. Хорошая Домина не „заставит сделать“, а „заставит захотеть сделать“, потому что будет внимательна к своему сабу и щедра на награды для него. У хорошего саба Домина раскованна, свободна, удовлетворена и счастлива, у хорошей Домины саб спокоен и согрет теплом, которое Она генерирует в бездонных недрах своей души…»

Ей станет приятно, что кто-то так много и так красиво о ней думает.

Но слеза опять покатится по щеке с вопросом: «А есть ли кто-то, кто тебя знает?» Все они — мужчины ее жизни, транзитные или родные, будут видеть себя в ее глазах. Ей на минуту захочется ответить этому незнакомцу из социальной сети, что однажды она приняла решение разрушить все, что создавала десять лет, и пойти на край света за человеком, единственной заслугой которого стало то, что он несколько ночей подряд укрывал ее одеялом, очень аккуратно, стараясь не разбудить, проверяя, не замерзли ли ее пятки, торчащие из-под одеяла. Ей было все равно, сколько у него денег и жен. Это тронуло ее до глубины уставшей от доминирования души; на несколько месяцев в жизни ей показалось, что можно расслабиться, что появился кто-то, кто по-настоящему позаботится о ее пятках и душе.

Но она так ничего и не напишет, не захочет разрушать чью-то красивую иллюзию, виртуальную и чужую…

Сейчас две тоненькие хрупкие малышки, «наши тростиночки», как любят называть их мамы, стоят около балкона, наряженные в расписные платки, и мурлычут тихими голосками что-то себе под нос.

«Девочки, от вашей песни кровь в жилах стынет», — говорит кто-то из гостей, отмахиваясь наполненной рюмкой от звука, который идет с их стороны, как от комариного писка. Девочкам не достался музыкальный слух рода по отцу, а по матерям в этом плане и наследовать нечего.

Они не понимают, почему гости улыбаются, глядя на них; у них самих по раскрасневшимся от спертого воздуха щекам бегут слезы. Ведь они поют свою самую любимую и самую грустную на свете песню:

На втором куплете девочки начинают хлюпать носами и наматывать сопли на маленькие кулачки. В их взрослой жизни будет еще много соплей на кулачках с красивым маникюром. Они по-разному впитают в себя эту песню своего детства.

Александра решит во что бы то ни стало не пустить судьбу Аллочки в свою жизнь. И будет терпеть, как достойная представительница своего рода. Терпеть все, что будут выкидывать мужчины ее жизни. Сохранит семью ради детей, вопреки законам поколений и самореализации.

Ната будет обходить судьбу Аллочки другим способом — менять отцов своим детям в их неосознанном возрасте. Ее всегда будет коробить от сериального сочетания «неродной отец». Это никак не будет биться с тем, что произойдет в ее жизни. Ее родной отец, как ей казалось, был родным ее брату. О том, что он «неродной», она узнает только подростком. И единственное, что отложится в голове, — она сильно удивится, что мама была замужем за кем-то другим, кроме отца. Дядя Володя, папин брат, отец Саши, любил старшую неродную дочь тоже вполне сносно. Будут, конечно, разговоры о младших-любимицах в семье, но все это будет как-то любя и по-доброму. Нате не будет страшно воспитывать своих детей с другими мужчинами рядом. Может, потому, что ее отец растил ее брата и у них настоящая семья, а отцы ее детей будут намного хуже и с ними этой самой настоящей семьи не получится. Когда старший брат женится на девушке с ребенком, никто не удивится. Для их семьи это привычная во втором поколении ситуация. Взрыв крови произойдет намного позже, неожиданно и несвоевременно.

После развода Юрия и Татьяны сын Тани, в свои сорок шесть, вдруг вспомнит все детские обиды, которые станут еще ярче на фоне неудовлетворительных результатов воспитания дочери бывшей жены, а отец осмелится и выскажет что-то недосказанное. Юрий потеряет сына, а сын отца в приближающейся старости обоих. Оба сделают вывод, что кровь все равно побеждает отношения.

«Hу, подружка верная, ты старушка древняя, встань, Маруся, в стороне…»

«После горячего» приходит очередь партии Юры с его грустным вальсом Славянки. Опустив голову, он погружается в звуки. Кажется, он уже не в этой квартире, а где-то на морском берегу детства, усыпанном ракушками гребешков. Через несколько лет он отвезет туда свою Нату, и они будут ходить вдвоем вдоль моря, выбирая самую красивую раковину, чтобы взять ее с собой на долгую память. Раковина потеряется при переезде в новую квартиру, а воспоминания останутся с Натой навсегда.

Юра, в отличие от матери, редко поет. Чаще и сам не замечает, как это происходит. Зато его песню всю жизнь будет носить в себе она, его Натулечка. Странную песню, почти бессмысленную.

Сегодня утром он нес свою Нату в детский сад «семимильными шагами». В этих «семимильных шагах» вся его отцовская сущность. Большинство советских родителей, с их вечным недосыпом и хронической депрессией, тащили на рассвете детей за руку в сад, не обращая внимания на их нытье и жалобы на колики в боку. Юра придумал специально для случаев цейтнота «семимильные шаги». Опаздывая, он берет Нату за талию, приподнимает и переносит несколько метров, аккуратно опуская на землю. Так дорога в детский сад превращается для Наты в любимое приключение. После садика волшебство продолжается. Часто, как и сегодня в обед, он водит ее в столовую и кормит тайком от жены хлебными котлетами в столовой. Всю жизнь потом это будет вкус ее детства. Иногда он заезжает за ней со своим худосочным, кудрявым другом Мишей на «Москвиче-412», внутри которого вместо обшивки приклеен клетчатый сине-желтый плед. От них пахнет бензином, резиной и… Натиным счастливым детством.

У Наты с папой никогда не будет задушевных разговоров часами, но он купит ей на все свои сэкономленные на запасных частях от автомобиля деньги первую юбку-резинку на Китайском рынке около местного универмага, пейджер и первый трехкилограммовый сотовый телефон. Все, что не будет одобрено в рамках семейного бюджета, но будет жизненно необходимым для ее социальной эффективности в подростковый период. «До невест» будет встречать с дискотек и научит водить машину.

Бигер писал: «Песня, которую поет мать у колыбели, сопровождает человека всю его жизнь, до гроба». Натина мама песен в детстве не пела, как и вся родня по материнской линии. Но песня отца часто будет звучать в ее голове. До появления интернета Ната даже будет сомневаться, что это музыкальное произведение вообще существует во внешнем мире. Через много лет она сильно удивится, что у четверостишия есть продолжение, есть даже некие поэт и композитор, которые его сочиняли. Самое странное, текст песни, как будет казаться Нате, не имеет никакой связи с внутренним миром отца. Какое-то московское метро, с названиями станций… Он в метро-то московском побывает первый раз в шестьдесят, когда приедет навестить ее.

Через тридцать лет на форумах по инновациям со сцены будут вещать о том, как меняются привычки людей. Все будут «отцифровывать» и «трансформировать»… Все, да не все. У Наты в паспорте, в заднем кармашке тыльной стороны, всю жизнь будет спрятана ее любимая фотография, черно-белая, напечатанная на фотобумаге, методом проявления пленки в химическом растворе. На ней Юра и она. Еще не совсем она, конечно: маленький белый сверток.

Мама уже сейчас часто рассказывает ей, как она появилась на свет. Для детей истории про то, что они не могут вспомнить, даже если очень захотят, почему-то особенно глубоко, ярко и надолго врезаются в память.

Ната родилась летом. Третьего июля. Юре ее в руки отдали десятого. Раньше было так принято. Несмотря на тридцать градусов жары, он надел свой единственный парадный югославский костюм. С утра долго не мог завязать галстук, хотя считал до сих пор, что владеет этим искусством «в автоматическом режиме».

Друзья на протяжении всей его жизни будут называть его «Торик-скорик» за привычку все делать очень быстро. И все равно в тот летний день он боялся не успеть купить гвоздики и розовую ленту. Дома же была заготовлена голубая! Они с женой Татьяной ждали Егора. А родилась Оля. Первый раз в жизни он подписал открытку: «С днем рождения Оленьки». Воткнул в букет гвоздик, упакованных в прозрачный целлофан. Вот бы показать тогдашним тетенькам-цветочницам на крытом рынке, до чего дошла современная флористика…

Сцены в роддоме для Юрия прошли как во сне. На всех других фотографиях того дня, зная этого человека, нетрудно угадать, что уже тогда он терпеть не мог фотографироваться. Но вот суета закончилась наконец, они почти дома и почти наедине. В сквере во дворе молодой папа взял кружевной сверток, отошел в сторону от всех родственников… С трепетом приоткрыл хлопчатобумажный конвертик — и увидел голубые мутноватые бусинки, треугольный ротик и щеки в пол-лица. Осторожно коснулся лица — в первый раз в его и Натиной жизни. Жена тихонько подошла и сфотографировала своих самых любимых людей во вселенной. Следом подбежал брат Андрей, посмотрел на сверток и сказал: «Какая же это Оля?! Это же Наташка. Сестра моя Наташка!» «Ну, Наташка так Наташка», — согласился Юрий.

По утрам Ната прибегает к нему под крыло и досыпает с ним самые сладкие пятнадцать минут перед началом очередного дня. Он обнимает ее огромными ладонями, пропитанными бензином, со свежими и уже подживающими царапинами от работы с железками в гараже. И знает, что ей спокойно и безопасно, как никогда больше потом ни с кем в жизни так и не будет.

Через пару лет после сегодняшнего вальса в жизни Юрия произойдет несчастный случай. А еще через двадцать пять лет, в свои тридцать, Ната из вежливости придет навестить в стационаре родственника своего помощника. На входе ее накроет дежавю. Она увидит, что больничные палаты за четверть века почти не изменились. Те же бледно-голубые стены, капельницы, из которых талантливые пациенты по-прежнему плетут чертиков, кисель из неопознанных ягод… А еще запах… Странный, называемый больничным, одинаковый во все времена на всем пространстве нашей родины. Сработает катализатор. Ей покажется, что она чувствует даже аромат бензина и здорового мужского пота. Все ее органы чувств разом воспримут ощущение нежности и безопасности. И мозг унесет ее в прошлое, в день этого «несчастного случая». Точное выражение, выстраданный людьми фразеологизм.

Случай будет действительно несчастным. Юрий, как обычно, будет помогать кому-то: ремонтировать «Волгу». Лежать под машиной, стоящей без домкрата на кирпичах. Кто-то полезет в кабину, и машина упадет ему на лицо… Все очевидцы разбегутся, а он, истекая кровью, дойдет до дороги и дождется все-таки скорой помощи.

У входа в палату врачи предупредят десятилетнюю Нату: «Его кровать вторая справа. Детка, ты не узнаешь его…»

Но она, конечно же, узнает. По рукам. Они будут лежать поверх больничного одеяла в сине-белую клетку, родные и знакомые. Тогда она почти не заметит тридцать шесть шрамов на лице, сломанную переносицу и челюсть. На восемь месяцев отделение челюстно-лицевой хирургии станет ее вторым домом. Она будет ложиться иногда к отцу под бочок; пусть не утром, как обычно, а в приемные часы — но от этого ей опять будет становиться спокойно и безопасно…

Ох уж эта детская память! Дети помнят все: до запахов и звуков.

В ее тридцать пять он прилетит к ней в Москву, на чужбину, куда она сбежит из Сибири, чтобы прожить свою новую жизнь. Ее новый мужчина переспросит: «Что, отец прилетает?» А ее передернет как-то, даже физически. Она раздраженно буркнет: «Не отец, а папа. Мой папа».

Он и летать-то будет всего несколько раз в жизни. Вроде и необходимости никакой нет. А он возьмет и прилетит. Вылезет по какой-то причине из своей скорлупы и зоны отшельнического комфорта. Конечно, она его девочка, конечно, он будет скучать по ней. Но обычной для них формой станет любовь на расстоянии, с молчаливым пониманием всего и всех. А тут… И она забьет на все: работу, дела… Три дня проведет с ним. И это будут три дня безмятежности. Нет, конечно, Ната будет суетиться, стараться все организовать, распланировать дни… Но как-то отцу всегда будет удаваться взять на себя ответственность за ее жизнь, просто находясь рядом. Забота в мелочах, но не мелочная забота, как у окружающих мужчин. Открыть дверь, взять сумки, прогреть машину, завязать шарф на ней, тайком оплатить счет в ресторане (хотя это у него пенсия, а у нее «достойная» зарплата) … Он всегда будет стараться быть полезным, точнее, ему очень тягостно будет быть бесполезным. Починит все в только что отремонтированной квартире. Какие-то бытовые мелочи, казалось бы, пустяк, а вместе получится — забота и безопасность. И этот запах ее детства он будет привозить с собой…. Ей будет грустно, когда он улетит. Проплачет тайком в ванной весь вечер, потому что поймет: все-таки лучше, когда настоящая, безусловная, взаимная любовь рядом, на расстоянии вытянутой руки, такая большая, родная, надежная.

Сейчас он играет на баяне, склонив голову, думая о чем-то своем, но точно не о том, что благополучно переживет страшные отцовские пятьдесят три и будет держать сына своей Натулечки, первым, с таким счастьем и гордостью в глазах. Психологи говорят, что у человека есть возраст страха смерти. Ее отец боялся пятидесяти трех лет. У нее самой страх смерти появился в тридцать восемь. На запястьях с восемнадцати лет остались шрамы-свидетели состояния-антипода. Когда-то, несколько раз в жизни, по-настоящему не хотелось продолжать дышать. Как это? Очень просто. Включая утром сознание, ты попросту не рад, что оно включилось. Тебе кажется, что там, во сне, было гораздо лучше, и ты не в силах больше осознавать то, что знает твоя голова. А что сейчас? А сейчас: «Спасибо Тебе, Господи, за прожитый день. Спасибо за все, что имею. Спасибо, что не испытываешь меня более суровыми испытаниями, что выпали мне сегодня». И знаем мы в миллионы раз больше боли, разочарования, несправедливости. Набожность? Статистика? Жесткая наука о том, почему они, а не я. Катастрофы, катаклизмы, причины смертности порождают тревожность и депрессию. Почему? Потому что страшно потерять контроль. Страшно не успеть чего-то там, не увидеть, не узнать… Наверное, придет когда-то мудрость и просветление, спокойствие и усталость от жизни. А пока — возраст страха смерти, своей и близких.

В ее тридцать девять он будет изредка звонить ей по видеосвязи.

— Пап, привет!

— Натулечка, у тебя все нормально?

— Да, папуль…

По приобретенной после несчастного случая привычке он будет трогать левую сторону лица… На экране Наты, благодаря высокотехнологичному волшебству, за четыре с половиной тысячи километров появится его рука, как всегда, в царапинах и неотмывающемся бензине. И ей так захочется прижаться к нему и почувствовать его руку на животе, который уже дважды служил домом ее детям.

В свои шестьдесят пять, после сорока лет совместной жизни, он разведется с Татьяной: по одной версии, ради увлечения другой женщиной, чем-то похожей на Любаню его отца, по другой — ему вдруг захочется прожить свою собственную жизнь. В конце концов Ната останется единственной женщиной в его жизни, которая будет любить его и заботиться без тени упрека. Она всегда будет чувствовать, что он уже отдал ей все, что мог, и все, что ей будет нужно, а теперь уж точно наступил ее черед.

«Любимый мой дворик, ты очень мне дорог, я по тебе буду скучать, и будут мне сниться моих друзей лица, скорее дай руку и прощай…»

Татьяну вряд ли можно назвать гостем в этой квартире. Сноха Ксении, жена старшего сына Юрочки, суетится на кухне и приглядывает за девочками, репетирующими спектакль в санузле. Одна из них — ее с Юрием «дитя любви», Натка, другая — любимая племянница Сашуля.

В этом мире, где все друг другу посторонние, они с Ксенией давно стали почти родными. Намного раньше, чем с ее сыном Юрой. Таня — часть того самого Коллектива, который знает все обо всех и был свидетелем всех трагедий в жизни каждого товарища. Таня поддерживала Ксению после развода с Валентином, Ксения же сочувствовала красавице, комсомолке, активистке с высшим образованием и записью в дипломе «Специалист по холодной обработке металла», которая быстро сделала карьеру на предприятии, но была несчастна в первом браке с ревнивым аристократом-алкоголиком.

Они вместе с Ксенией пили растворимый кофе, привезенный директором с совещания в главке, стояли в очереди в столовой, ездили на картошку и посещали профсоюзные собрания. Когда сын Ксении, слесарь высшего разряда этого же ремонтно-механического завода Юра, развелся со своей женой-алкоголичкой и попытался забрать сына на воспитание, а Татьяна ушла от мужа, Коллектив посчитал это знаками судьбы и удачным стечением обстоятельств для нового служебного романа.

У Тани было детство в образцовой советской семье и коммунистическая юность. Отец Георгий, ответственный член партии, уважаемый руководитель производственного предприятия с железной волей и мягким сердцем. Воля его будет железной и беспрекословной до самой смерти, а вот сердце после трех инфарктов и нескольких инсультов покроется рубцами и перестанет, как будет казаться окружающим, источать любовь к близким. Таня унаследовала от отца его серо-голубые глаза и черно-белый, контрастный и прямой взгляд на мир.

Деда Гоша оставит на память своим внукам их детство, монохромное, иногда постановочное, но чаще все же репортажно-событийное. Его фотографии, вклеенные в огромные тяжелые альбомы, надолго врежутся в память всем членам семьи. Потом они еще долго по очереди часами будут рассматривать черно-белые картинки, думая, что именно в этих изображениях могут быть ключи к пониманию чего-то очень важного.

Мама Тани, Антонина, девочка из детского дома, всю жизнь будет лучшим другом всех внуков. В этой правильной семье она демократ и вольнодумец. Она не выступает против действующего режима, ее мир каким-то магическим образом существует рядом. Она уже научила Нату красить губы коралловой помадой. Именно от бабули Тони Ната узнала, что «красота требует жертв», ворочаясь всю ночь напролет из-за железных коклюшек, накрученных на ее жиденькие волосенки. Ведь только с кудрями, в белых гольфах и нарядном платье можно пойти утром с бабулей в гастроном с желтым эмалированным бидоном за молоком и мороженым из деревянного ящика. Они еще много раз будут прятаться под вешалкой во время грома. С каждым звуком грома Ната всю свою жизнь будет вспоминать эту неразгаданную бабулину логику, что под вешалкой безопаснее. Может, все дело в выводке трехцветных кошек, который там жил? Весь этот Тонин мир останется для Наты настоящей сказкой: малюсенькая спальня, где на кровати с перинами она всегда ощущала себя принцессой на горошине. Сколько бы сумок прет-а-порте Ната себе потом ни купила, сумочкой мечты останется Тонин ридикюль военных лет, который она разместила на самом видном месте в комнате и хранила в нем все самые важные бумаги и документы.

Иногда живые становятся мертвыми, а мертвые живее живых. Взрослая Ната будет часто думать над несправедливостью крови. Почему в ее тело попало так мало клеточек от настолько любимого человека? Почему закон жизни «выживает сильнейший» начинается от эгоистичного гена и транслируется на все сферы жизни? Естественный отбор благоприятствует тем генам, которые манипулируют окружающим миром, чтобы обеспечить собственное размножение. Как бы ей хотелось быть такой же доброй, светлой и легкой, как бабуля Тоня!

Особенно сильно она будет чувствовать эту несправедливость, когда в ее квартире будет подыхать очередной цветок в горшке. В доме у Тони много цветов, и каждое утро она с ними разговаривает. Всю жизнь повторяет внучке: «Цветы — они живые и будут расти у того, кто это осознает и обращается с ними соответствующим образом». Похоже, это работало. На окнах у бабули Тони всю жизнь были целые оранжереи. «Можно было подарить мне хотя бы бабулино волшебство дышать на цветы!» — будет бубнить Ната, выбрасывая очередной засохший алоэ.

Старший брат Татьяны — молодой ученый, гордость семьи. Всю свою дальнейшую жизнь он останется образцовым во всех смыслах. Отличный семьянин, уважаемый преподаватель, авторитетный руководитель образовательного учреждения. «Без вредных привычек» он в пятьдесят семь умрет на руках у Татьяны от рака легких, не сделав в своей жизни ни одной никотиновой затяжки. Младший, Сергей. Пока он просто кудрявый красавец-ловелас, отличающийся духом бунтарства и легкомыслия, таким непривычным для этой семьи. Татьяна этого еще не знает, но много последствий его легкомыслия в жизни придется разгребать и ей в том числе. Всю жизнь она будет присматривать за его бывшими женами и племянницами от всех его браков. Умрет Сергей в свои пятьдесят три, всего через два года после смерти старшего брата, от опухоли, по словам врача, «размером с грелку».

Но сегодня Татьяна почти счастлива. Ее семилетний сын Андрей «хорошо принял» Юру. Через несколько лет совместной жизни у Тани и Юры родилась дочь Ната, которая сегодня, повязав бабушкин платок на голову, репетирует роль в домашнем концерте, стоя босыми ногами на кафельной плитке туалета.

Они такие разные, эти две женщины на кухне, и такие одинаковые. По закону психологии Юра, конечно, полюбил женщину, очень похожую на его мать. Нет, не внешне, а основным, навязанным судьбой навыком — «держать лицо».

Всю жизнь Татьяна будет тянуть их семью, чтобы «не хуже, чем у людей», нести ответственность за всех и вся, выполняя свой долг, который сама себе и определила. Она взвалит на свои плечи сорок второго размера и Ксению, когда болезнь будет прогрессировать. Будет предотвращать пролежни на ее теле и подстригать волосы и ногти. Похоронит своего отца, двух братьев и маму.

Через сорок лет совместной жизни они с Юрием разведутся. Ему захочется «одиночества и свободы», ну или просто «свободы». Всю свою жизнь деля мир на черное и белое, в шестьдесят пять лет ей придется столкнуться с тем, что во вселенной есть еще пятьдесят оттенков серого. И она совершенно не будет к этому готова. Долго не сможет смириться, что придуманный ею десятилетиями идеальный мир оказался вне своей матрицы.

Экстерном ей придется учиться заново смотреть на реальность и искать опору под ногами с помощью психологических тренингов, книг, живописи, путешествий и снотворных препаратов. Мир станет многогранен, границы хорошего и плохого размыты, ценности перевернуты. Эпизодическим душевным утешением станут внуки, которые долго будут чувствовать потребность в бабушке, «живущей их жизнью», как когда-то ее дети. Инвестиции в детей начнут возвращаться. Она ни в чем не будет нуждаться, кроме… человеческого тепла, потребность в котором иногда станет для нее почти невыносимой.

Все это будет потом. А пока она достает из холодильника соленья и напевает себе под нос любимую песню, заменяя рифму именем своего мужа: «Любимый мой Торик, ты очень мне дорог, я по тебе буду скучать. И будут мне сниться твоих друзей лица. Скорее дай руку и прощай».

«Снегопад, снегопад,
не мети мне на косы»

Сейчас уже известно, что наши гены чутко реагируют на произнесенные слова и музыку. Громкость словесного посыла не играет особой роли. Только смысловое содержание слова или мысли вызывает изменение мелодии. Если кодовые слова содержат негативный смысл, клетки испытывают электромагнитный шок. Так что в нашем генном коде есть «слова-убийцы». Музыка тоже может быть убийственной. Чем тяжелее музыка звучит, тем опаснее. Этакий «тяжелый рок» ДНК играет на поражение головного мозга и снижение уровня общей энергии. Если музыка — это уже не сладкая мелодия, а невыносимая какофония, то страдает производство гормонов молодости и красоты и снижается привлекательность лица и внешнего вида человека. Человек — система открытая. Он влияет на мир. Мир влияет на него. Происходит обмен информацией — обмен музыкой.

И сегодня за столом, накрытым праздничной полиэтиленовой голубой скатертью с перфорированным рисунком, Ксения, как и всю свою предыдущую жизнь, «держит лицо», пытаясь выразить свою любовь доступным для нее способом: фирменными сочными чебуреками и настойкой из черной смородины. Ягодное зелье уже на дне графина, она затягивает свой любимый романс:

Через двенадцать лет после этого дня снегопад все-таки постучит в двери Ксении. Застолья станут все реже. Последующие годы больше всего на свете она будет бояться кому-нибудь быть в тягость. Через двадцать лет Ната услышит точно такую же фразу от своего отца. И с того самого дня начнет бояться за повторение генетического сценария и пристально следить за стремительно развивающейся ипохондрией.

Ведь с Ксенией после этого случится «что-то психиатрическое», как скажут в Коллективе. По версии родственников, она «заболеет одиночеством».

Сначала начнет забывать выключить утюг в квартире, затем будет путать дни недели, потом убежит из дому в приступе тревоги. В голове ее будут преследовать люди из прошлого, которых она так и не сможет отпустить в другой мир. Она начнет пить много таблеток, покупать все, что советуют в телевизионной рекламе, повторяя: «У меня ведь два сына, они же не сиделки, за мной некому будет ухаживать, я должна быть здорова». Она станет часто жаловаться на боль в боку. Дети будут колоть обезболивающие, вызывать врачей, а те, не найдя причин, объясняющих боли, порекомендуют обратиться к психиатру. Тогда психиатрия еще не будет так развита, и профильное медучреждение будут называть не иначе как «дурка». Обращаться туда будет стыдно и страшно…

Ксения очень быстро уйдет в себя и в свое прошлое. Приступы станут чаще, и родственники все-таки поместят ее в специализированное медицинское учреждение. Там ее коротко подстригут, но это совсем не обезобразит ее. Она даже как-то помолодеет. До самой смерти у нее останутся мягкие каштановые волосы, как у ребенка до пяти лет, которые почему-то так долго будет помнить ее внучка Ната. Лицо как-то даже немного просветлеет и обмякнет, и будет казаться, что вот теперь наконец нет необходимости его «держать». А потом она уйдет, быстро и тихо, как она и мечтала, «никому не досаждая».

Но все это будет через двенадцать лет, а пока…

Гул разговоров за столом постепенно утих, и все замерли. На лице Ксении проступает порода Лалетиной, и она выпускает из себя песню. Все уставились на какую-то точку вдали, переживая под ее голос каждый свой катарсис.

На ней было белое платье,

венок был приколот из роз,

она на святое распятье

смотрела сквозь радугу слез.

Горели венчальные свечи,

невеста стояла бледна.

Священнику клятвенны речи

сказать не хотела она.

Когда ей священник на палец

одел золотое кольцо,

из глаз ее горькие слезы

ручьем потекли на лицо.

Я слышал, в толпе говорили:

«Жених неприглядный такой.

Напрасно девицу сгубили»,

— и вышел я вслед за толпой.

На тридцать восьмой день рождения друзья подарят Нате модный в тот год в интеллектуальных кругах подарок — генетический тест. Через месяц, кроме вероятности развития многофакторных заболеваний и наличия мутаций, которые являются причиной наследственных заболеваний, Ната получит медицинское подтверждение того, что ручейки маловероятных событий прошлого объединились в единый поток, все предки сошлись в одной много лет растерянной девочке. «Вероятность того, что вы унаследовали признак „Суицидальные мысли“, составляет 15%, а это больше чем у 97% исследуемых, наибольшая вероятность развития этого заболевания у вас будет в возрасте 53 года». «Самый высокий риск для здоровья находится в группе „Психическое здоровье“. С возрастом может развиться ипохондрия». «Ваша ключевая черта характера в соответствии с доминирующим геном — добросовестность (сознательность) — важная психологическая особенность, входящая в состав модели личности „Большая пятерка“. Степень выраженности добросовестности характеризует, насколько человек организован, дисциплинирован и целеустремлен».

Мы — контейнеры для пересылки генов из прошлого в будущее, без какого-то другого, по крайней мере, с точки зрения эволюции смысла. Ген передается от деда и бабки к внуку или внучке и переходит через промежуточное поколение, не смешиваясь с другими генами. Ген бессмертен. Он перепрыгивает из одного тела в другое, манипулируя ими на свой лад и в собственных целях, покидая эти смертные тела одно за другим, прежде чем они состарятся и умрут. Гены как карты. Их можно бесконечно тасовать, но с самими картами ничего не происходит.

Рассказы

Девочка, живущая в сети

Между строк, между небом и землей.

Пальцами пытаясь угадать,

«Блогер — профессия нового времени. Это человек, который на своей личной странице делится с аудиторией своими мыслями, опытом, фотографиями. Этот вид деятельности позволяет творчески самореализоваться, приносит своему владельцу доход путем размещения рекламы и другими способами. Сегодня в мире насчитывается больше двух миллиардов представителей данной профессии. Блогерами не рождаются, ими становятся» (Википедия).

Ей уже тридцать пять. Она по-прежнему очень красива. На фотографиях. Живот плоский, в нем никогда никто не жил, ни дети, ни бабочки. Она уже несколько раз бывшая: «модель», «вице-мисс», «победительница телевизионного шоу», «любовница депутата», «звезда эскорта». Триста пятьдесят тысяч подписчиков — ее наследство от всех этих статусов. Каждый день она придумывает красивые позы, списывает красивые фразы. Чтобы оплачивать съемную квартиру, намазывает крема, чистит в кадре зубы, крутится в дешевых платьях и расхваливает отвратительную пиццу в итальянском ресторане. В ее личном бюджете доминирует экономический инструмент девяностых — «взаимозачет»: в ванной складированы новые упаковки кремов, шампуней, постельного белья. В ящике комода накопилась пачка сертификатов на полеты на воздушных шарах, депиляции и тайские массажи.

В общем и целом она довольна своей жизнью, главное только не забывать отключать телефон на ночь и по старой привычке со сна не реагировать на входящий вызов. Можно нарваться на видеозвонок дрочащего фаната или хамство веселящейся компании, где ты стала предметом спора или эротической фантазии после третьей бутылки виски.

Домой привезли четвертый за неделю букет из сто одной розы. Она фоткается с ним в обнимку, «делая отработанное лицо», подставляя рабочую сторону. Думает про себя, что опять надо кого-то просить сначала втащить двадцатикилограммовую корзину в спальню, а потом вытащить на улицу через три дня, чтобы весь дом не провонял гнилью разлагающихся стеблей. Сначала она удивлялась, откуда они берут ее адрес. Думала, периодические переезды помогут избавиться от всех этих курьеров. Через полгода случайно узнала, что цветочные компании сами выдают ее адрес в порыве жажды наживы на заказах от ее поклонников.

Она знает все адреса и телефоны ломбардов на районе. Дорогие украшения, которые она туда периодически сдает, дарят редко. Иногда получается выпросить «ювелирку», надавив на триггерные точки какого-нибудь папика. К сожалению, они несъедобные, а владельцы квартир отказываются принимать цацки в качестве арендной платы.

Ей искренне кажется, что вся ее влюбленная аудитория верит в легенду недельной рекламной съемки в Дубае в четырех дешевых платьях. Она даже по-честному фотографируется, выставляя на всеобщее обозрение все свои намазанные автозагаром прелести на фоне роскоши арабской архитектуры. Придумывает очередной пост, самоиронично набирая: «У меня снова съём — ка в теплых краях». Через секунду удаляя тире.

Мужчины в ее жизни, после женатого депутата, не задерживаются дольше месяца. Сначала месяцами добиваются встречи, заваливают сюрпризами, иногда даже успевают свозить ее в какое-то путешествие, из которого она всегда возвращается уже «бывшей». Один восточный мужчина высадил ее прямо на дороге после двух недель шикарного секса на берегу моря. Его мама увидела его в ее инстаграме и отправила СМС, что такая женщина ему не подходит. Все мужчины периодически кидают ей в лицо: «Все, что ты умеешь, — это кривляться перед камерой смартфона».

Успешный средних лет предприниматель из Москвы исчез через три недели, когда после двух бутылок совместно выпитого вина она объяснила ему, какой он посредственный в сексе и что необходимо все-таки работать над собой, если он хочет быть с ней рядом. В ток-шоу эту ее прямолинейность и «пулю в голове» зрители, по проведенному опросу для просчета внутреннего рейтинга, приняли за искренность и честность. Все рыдали у голубых экранов неделю после того, как она разрушила приближающийся хеппи-энд, сказав, что поняла, что не любит принца на белом коне. Принц, к слову, за пределами экрана был гомосексуалистом, а следовать сценарию она не смогла, даже несмотря на гонорары.

Она выплевывает ЗОЖное зелье, проплаченное заказчиком, сразу после серии фотографий из спортивного зала с брендированным стаканчиком, мельтешащим непременно в районе груди. Хорошо, что есть фотофильтры и профессионалы визажа: они скроют следы настоящего вечернего зелья, купленного ею в магазине у дома на деньги этого самого спортивного спонсора.

Секс и алкоголь — единственные анестетики в ее жизни, способные хоть на несколько часов отвлечь от трагедии наследственности. Как только она забывается, ее сущность вырывается наружу и становится видна всем окружающим. Пока же она всеми силами удерживает свою сущность внутри, хотя бы внешняя картинка получается в фокусе и в нужном зрителям ракурсе.

Ученые утверждают, что опыт подсознания формируется у детей до шести лет и становится «внутренним ребенком» взрослого человека. Ее внутренний ребенок когда-то своими глазами видел, как собственный отец убил мать, а потом и себя на глазах шестилетней дочери. В разделе «биография» на сайте телеканала, транслирующего шоу с ее участием, говорится, что она воспитывалась в детском доме и избегает разговора о родителях из-за «несчастного случая» в детстве.

Каждый день в отражении в зеркале она видит свою мать. Ее похотливая белозубая улыбка — семейная реликвия или проклятие, которое и обеспечивает не одну сотню подписчиков, завороженных сочетанием дьявольски соблазнительных губ с глазами ангела.

Иногда в момент кризиса или после прочтения комментариев типа: «А почему вы на фото красивая, а в жизни нет? Хожу с вами в один зал», «Ты — просто пустышка и шлюха» — она выходит в пиксельный мир, и те подписчики, что не спят в четыре утра, успевают увидеть отрывок рыданий в подушку, пока аккаунт-менеджер, проснувшись, не сотрет эту историю навсегда, заметая цифровой след своей клиентки. Во время алкогольного дурмана в ней просыпается отец, терзающий себя подозрениями, душевными муками и ревностью, с биполярными метаниями от агрессии до тихого отчаяния.

Утром, проснувшись, она видит луч солнца, который пробивается через шторку, и думает: «Отличный свет, надо успеть сделать фотку с еще не увядшим букетом». Сорок минут с консилерами и хайлайтерами в ванной, «Доброе утро, страна» — и на нее опять посыпались десятки красных сердечек и буквы, сложенные в слова: «Перестаньте уже хорошеть с каждым днем», «Как можно быть такой красивой?!», «Вы — лучшая», «Я восхищаюсь вашей жизнью!».

«Блогеры — это цифровые наркоманы, которым необходима ежедневная доза для удовлетворения иерархического инстинкта через иллюзию признания», — сказал один психотерапевт.

«Звенит беспощадно и беспрестанно
имя Оксана»

— Карьеру мне сделал отец. Я ж у него одна… Он сына хотел. Может, поэтому во мне столько мужских гормонов? Косметологи зарабатывали на мне больше, чем на всех своих клиентах, вместе взятых, в борьбе с кожными проявлениями этого моего мужского начала. Но, с другой стороны, мои фантомные яйца и принесли мне карьерные победы тех лет. Как бы я на тех стройках века со всеми альфа-самцами недоученными справлялась бы да взятки давала толстосумам заевшимся?! Папа же всю свою жизнь возглавлял силовую структуру. Видела пару раз его на работе в детстве, так мне показалось, что это не он, не мой папа. Его все сильно боялись. Все, но не я. Со мной он — как с принцессой. Я его «окситоцинчик» была. Всех подвинул ради моего назначения, а кто не подвинулся, тех уничтожил. И мужа моего бывшего. Его подчиненным был мой Валерик. А потом бабу какую-то безмозглую трахать повадился. Папа мои слезы увидел. Один раз увидел и уволил его по статье из органов. А знаешь, что такое «статья» в органах? Это смерть. Несмотря на то, что ты подполковник. Только охранником к «старым клиентам». Так папа всем старым и новым сказал: «Не брать». Ну, Валерик и запил. Через два года помер с похмелья. Папа для меня — всё, я же папина дочка. Все с детства звали меня Оксана Сергеевна. Папа приучал. Говорил: «Привыкай, доча, к большому будущему». Только ему разрешалось Оксаночкой звать. А как на должность эту поставил меня, так и всех своих друзей высокопоставленных заставил присягнуть на верность и послушание. Мой папа. Папочка мой. Дом построил нам всем, точнее, замок. Мысли не допускал, чтобы мы с сыном далеко от него были. Только вместе. Только вместе. А потом… А потом я убила своего папу. Это же все про меня. Я убила его, своего самого дорогого в жизни человека. Всей этой своей сущностью бульдозера, всем долбаным влиянием и всей властью, данной мне отцом с кровью и воспитанием.

Надавила на врачей в онкоцентре и заставила их сделать ему операцию, вырезать эту шишку на голове, которая все портила в нашей жизни. Врачи меня долго отговаривали, совали снимки, бумажки мне в напудренный нос. И не нашлось среди них того, кто бы осмелился послать меня. Как же — сама Севастьянова перед ними! Все стояли и тряслись, а я орала на них. И они уступили… Через двадцать минут после начала операции отец умер на операционном столе… И я вместе с ним в тот день умерла. Нет больше Оксаны Сергеевны, нет больше Окситоцинчика. Непонятно, кто остался вместо меня, встает по утрам, ест и пьет… Пошла волонтером работать к раковым больным. Папа-то денег нам всем оставил, так что правнукам хватит. Думаешь, отмолить хочу грех свой добрыми делами? Нет. Пялилась в больничную стену шесть часов подряд. А на ней объявление с телефоном хосписа для безнадежных с онкологией. Когда искала хоть какое-то место, где меня никто никогда Оксаной Сергеевной не назовет, вспомнила телефон с рекламы. «Оксанка» я теперь у них. «Наша Оксанка» называют.

«Когда в самый разгар веселья падает из рук бокал вина…»

Ее первый муж предпочитал до нее девочек с мальчишечьей грудью, тонкими лодыжками и выпирающими ключицами. У нее же не было ни первого, ни второго, ни третьего. Несмотря на маленький вес, она всегда была «аппетитной», как говорила ее мама, словно кукла из советского детства. Муж, молодой кандидат филологических наук, сразу придумал ей второе имя, не уменьшительное, но ласкательное — Пупс. Этакое производное от «пупсик», но подчеркивающее осознанность и взрослость. Ей так хотелось стать настоящей «роковой женщиной», но ее внешность предательски выдавала чистоту и нежность восемнадцатилетней маминой дочки.

Из-за любви к этому человеку она быстро повзрослела, даже слишком быстро: не надо бы было так быстро, и больно, и разрушительно… Потом было много вторых имен, которыми он ее одарил. Но не уменьшительных и уже не ласкательных. В агонии героиновой ломки он часто называл ее даже совсем чужими именами. Через два года их мучительной любви она вычеркнула из своего паспорта его фамилию и еще долгие годы стирала из своей памяти его «свои имена».

Прошло много лет. Она уже побывала и роковой женщиной, и дважды мамой, и любовницей, и бизнес-леди… Этим летним вечером она сидит за столом с французским красным в бокале и стейками прожарки «медиум-велл» в тарелке, в своей квартире в центре Москвы. Напротив нее сидит красивый двадцатилетний парень. У него звонит телефон, и он радостно, не отрываясь от еды, принимает вызов со словами: «Привет, Пупс».

Она бледнеет и роняет бокал красного.

Будь это кино, этот эпизод сопровождала бы песня группы «Сплин»:

И лампа не горит, и врут календари,

И если ты давно хотела что-то мне сказать,

то говори.

Любой обманчив звук, страшнее тишина,

Когда в самый разгар веселья падает из рук бокал вина…

«Пупс, я перезвоню… Мамуль, что с тобой?»

Молодой человек пытается пробраться к ее лбу через осколки стекла и брызги вина на паркете.

Что с ней? Американцы называют это flash back. Машина времени без разрешения, как всегда не вовремя, отбросила ее на двадцать лет назад в маленькую хрущевку сибирского городка, где она, завернутая в простыню, смотрела, не моргая, в такие же глаза, как у парня напротив, и говорила: «Я беременна». — «Пупс, ты что? Как это? Как беременна, Пупс?..»

— Откуда ты взял это слово? — спрашивает она у своего сына.

— Какое слово, мам? Что с тобой?

— Почему ты называешь Катю Пупсом, она же кукла Барби скорее. В ней от силы сорок пять килограмм. И на Пупса она никак не похожа.

— Не знаю. Как-то само собой получилось. Не задумывался даже. И правда, странное слово какое-то. Но ей нравится, не жалуется…

Каким образом это слово биологического отца ее сына было вшито в его ДНК? Никак иначе она не могла это объяснить: сын никогда не видел своего отца и не слышал ни одной истории о нем.

Только четыре года назад она рассказала ему, что тот, кого он шестнадцать лет считал своим отцом, ему «не родной», как говорят в дешевых мыльных операх, а есть еще кто-то, кто имеет к нему какое-то отношение. Все эти годы она долго пыталась понять, когда же будет пора, представляла, как это произойдет. И тут, гуляя по Красной площади, слово за слово, рассказала все. Не замечая, куда они шли, стараясь подобрать правильные слова, рассказала сыну свою историю любви. Что «он был красивым и очень умным, и это самая большая любовь в жизни, и что ребенка очень хотела… а он… Он не справился с болезнью. Болезнь или слабость, не знает, что это, до сих пор, но название этого — наркотики. А ей было восемнадцать, и был малыш… И он умный и красивый, и она за него боится, потому что любит…» Он молчит, но глаза блестят от слез. Наверное, слез обиды. Говорит, врали ему шестнадцать лет. А они не врали. Просто не говорили того, о чем никто не спрашивал. Она говорила и говорила что-то из прошлого… Дошли до Неглинной. Здесь ее голос перебивает колокольный звон. Она старается перекричать его, пока не ощущает, что хрипнет. Садится на лавочку, и они просто слушают звон.

— Чего ты сейчас боишься, мам, что так смотришь? Не хочешь чувствовать себя виноватой?

— Я боюсь, что тебе больно. И не хочу этого. Хочу ответить на все твои вопросы. И не чувствую вины.

Вот тогда ей стало страшно. По-настоящему страшно, что слова ее что-то непоправимо изменили. После этого момента они опять на четыре года замолчали, опять попытались забыть всю эту чужую жизнь, которая каким-то непостижимым образом имеет отношение к ним.

Сын собирает осколки стекла от разбитого бокала, а она думает о том, что семейные ветви иногда уходят далеко за горизонт памяти. И по наследству передается не только цвет глаз, но даже слова.

«В лесу родилась елочка…»

Однажды я была в отпуске на море с двумя своими подрастающими детьми и мамой. Вдруг, на фоне радостных визгов и шума утреннего моря, я поймала момент. Знаете, один из тех, когда смотришь в одну точку, отдаляясь от реальности? Я вдруг осознала, что сейчас, в эту минуту, и в предыдущую, и в следующую, я создаю детство своим детям. То, которое они будут потом вспоминать, то, от ошибок которого будут, быть может, избавляться, то, по образу и подобию которого или, наоборот, вопреки, будут воспитывать и своих детей. Все знакомые мне люди делятся две большие категории: на тех, кто мстит своим детям за свое детство и кто старается не сделать так, как было у него.

Первую категорию можно узнать по фразам типа: «Мы прожили без интернета, и ничего, нормальными людьми выросли» или «Я в твои годы мыл посуду и драил весь дом»… Второй тип родителей пытается дать своим детям то, чего им самим в детстве недодали. «Я так мечтал иметь настоящие джинсы… или если бы мне кто-то купил такой велосипед в моем детстве, а ты, неблагодарный… Швейцарское образование — лучшее в мире, я пять лет пахал, чтобы ты мог вылезти из этой дыры под названием Россия…»

Знаем ли мы по-настоящему своих детей? Пытаемся ли разгадать, что за человек у нас получился в результате смешения клеток и обстоятельств? Наши дети живут в свое время в своем мире, со своими потребностями, ценностями и мечтами…

Есть потребность неподвластная времени, скажете вы, — любовь. Но и с ней не так все просто. Есть даже теория, что дети начинают болеть от недолюбленности. Но ведь есть и те, которые чувствуют душевные недуги от избытка родительской любви, всепоглощающей и эгоистичной. Заметили, что самое распространенное признание в любви звучит: «Я люблю тебя». Я — на первом месте. И это «я», как только мы его произносим, как будто бы значит, что любой человек, которого ты осчастливил своими чувствами, обязан «соответствовать». Твоим представлениям, заложенными генами, культурой, воспитанием, фантазиями, комплексами, прежними травмами…

Я вспомнила, как мама часто повторяла в детстве: «Ты — дитя любви, взращенное в тепличных условиях». Эта формула всегда звучала как ее родительское достижение. Меня провожали и встречали, я почти не гуляла во дворе с подружками, потому что боялась, что мама будет за меня волноваться. Хорошо, если я — помидор выведенных сортов, и быстрее краснела и зрела в застекленном от ветров мире. А может быть, я родилась орхидеей, несмотря на внешнюю хрупкость, выносливым растением? И чтобы цвести и разрастаться, моим корням нужен простор?

Ключевая фраза родительского воспитательного процесса в моем детстве была: «Сядь и подумай над своим поведением». Да и это большая редкость. Все свое детство я старалась соответствовать ожиданиям от моего поведения. Была послушным ребенком. Закончила школу с отличием, вуз с красным дипломом. Получила однажды двойку из-за того, что учитель «на подмене» не знал, что я левша, и заставил писать правой рукой, наказав за каракули единственной в моей жизни плохой отметкой. Я дошла до дома и упала в обморок в коридоре от осознания, что подвела ожидания мамы.

Мама с гордостью говорила на днях рождения: «Она была идеальным ребенком!» И я настолько боялась потерять этот статус, что не могла расслабиться нигде и ни с кем. Перфекционизм и гиперответственность, правила приличия и обязательства перед всеми и всегда… Безупречно освоенный навык «держать лицо» и достигать поставленных целей. У мамы многое получилось. Как говорит мой муж про меня: «Универсальный солдат. Растет все, куда ты дуешь, и ты справишься с любой поставленной задачей, даже если по дороге расшибешь лоб».

Неплохой результат… Наверное…

Почти до тридцати лет я не знала, что такое оргазм. В тридцать пять с удивлением открыла целительную силу истерики. На примере других женщин с удивлением обнаружила, что плохих девочек тоже любят, иногда больше, чем хороших. Мои места силы — книжные магазины и кладбища, потому что там до меня никому нет дела, мне хорошо и спокойно растворяться в высокой концентрации чужих судеб. Хроническое заболевание — психосоматический гипертонус мышц. Три раза в неделю я плачу специальному человеку за обучение восточным техникам расслабления тела. Не самая страшная побочка от высокой производительности и гиперответственности. Уверена, психологи состоятельных и успешных людей разгребают и не такие «послевкусия» пути к успехам.

— Мам, можно я буду купаться с распущенными волосами и в платье? Так я больше похожа на русалку! — спросила дочь, перебивая мои размышления.

Моя мама с опережением характерным убедительным голосом моего детства прокомментирует: «Конечно, нет. Твои длинные волосы должны быть опрятны и убраны. И что за глупость мочить отглаженное платье?»

— Конечно, можно, милая. Ты и правда так больше похожа на русалку, — говорю я и получаю в награду улыбку до ушей и самые прекрасные слова: «Спасибо, мамуля».

Я пока не знаю, из чего она соткана: помидор она или орхидея, а может быть, вообще зеленая елочка с сотней иголочек? В ней намешаны миллиарды клеток: моих, моей мамы, папы и совершенно чужих мне людей, воюющих за доминирование внутри одного детского тельца. Кто из них и в чем именно выиграл, предстоит отгадывать всю ее жизнь. Но я уже знаю, что в ее генетическом тесте напротив раздела «ключевое качество личности» написаны точно такие же слова, как и в моем, — «добросовестность и ответственность». А значит, надо прямо сейчас учить ее и учиться вместе с ней понижать градус генетического коктейля, разбавляя его хоть какими-то моментами легкости бытия.

«Идет охота на волков, на серых хищников — матерых и щенков»

— Победителем конкурса ведущих международных технологов окрашивания волос становится Сергей Лаврентьев, Россия, — он услышал свое имя через надетый на ухо транслейтер для синхронного перевода.

Несколькими секундами раньше он уже услышал эту фразу со сцены на французском, и его сердце застучало, как у кролика. Он делает резкий выдох и даже не пытается изобразить удивление. Под свет прожекторов, поймавших его на одиннадцатом месте второго ряда, встает и пробирается к сцене. По центральному проходу идет своей скандальной походкой «от бедра», манерной и отработанной, как у модели с миланских подиумов. На нем идеально выглаженный смокинг с глянцевыми атласными лацканами, черная рубашка и отполированные гостиничным персоналом туфли. Копна лоснящихся волос, сильно ниже плеч, переваливается с одной стороны на другую, как бы крича всему собравшемуся сообществу, что, мол, сапожник не без сапог и точно знает, как обращаться не только с вашими, но и со своими волосами.

— Сергей, что вы чувствуете? Вы — первый победитель из России за всю историю существования нашего конкурса, — смазливый ведущий подносит к его губам позолоченный микрофон.

— Я благодарен, счастлив, влюблен и вдохновлен!

Забрав стеклянную статуэтку, он спускается со сцены под щелканье фотокамер. Садится на свое место, принимая поздравления с ближайших рядов. Он действительно сейчас по-настоящему счастлив, влюблен и вдохновлен. Все, что в данный момент его окружает, — это его мир. Мир, который он так долго искал. Этим пересушенным феном и наполненным запахами лаков и спреев для волос воздухом он дышит полной грудью, как будто вышел из душного помещения на улицу после дождя. Сейчас он впитывает, как губка, все происходящее, пытаясь остановить мгновение своего долгожданного триумфа, зафиксировать в себе это состояние, чтобы жить потом воспоминанием о нем.

— Сереж, парижский «Вог» просит интервью завтра в девять утра. Соглашаемся? — шепчет на ухо его помощница Юлька с идеально выстриженной им же челкой.

— Юля?! Крошка моя! Ты с ума сошла?!!!! Еще спрашиваешь! Пусть хоть в пять утра приходит.

И они переглянулись, словно двое сговорившихся детей, что, притворившись взрослыми, тайком проникли на «взрослую» вечеринку.

Утром пришел холеный молодой французик, представившийся журналистом уважаемого в гламурных кругах всего мира издания. У Сережи на подтянутом и свежем после ночной маски лице не было ни тени стеснения или волнения. Он так долго продумывал в своих фантазиях каждое слово ответов, а заодно и предвосхищал в сознании все вопросы для этих ответов, что сейчас его беспокоило только, не толстит ли его эта рубашка от Гальяно.

— Сергей, что есть главное в вашей работе? — Журналист на ломаном русском начал сыпать заготовленными для раскачки типовыми вопросами для неожиданно засиявших звезд фэшн-небосклона.

— Каждый раз, когда я оказываюсь рядом с профессионалами, меня одолевает волнение. Могу ли я учить того, кто многое умеет? Но я вспоминаю о своей миссии. Моя миссия — любовь, говорю себе я. И показываю своим слушателям, как я люблю свое дело. Такое великое счастье — делиться любовью и вдохновением, — смакуя каждое сформулированное и отточенное слово, отвечает Сергей.

— Сергей, в чем секрет вашего профессионализма?

— Он только один — я постоянно учусь. Постигая новое, ты наполняешься новыми возможностями и впечатлениями, встречаешь новых людей, которых учишь и у которых учишься сам.

— Скажите, в чем секрет силы и красоты волос? — Журналист прочитал третий однотипный вопрос, но почему-то именно на нем Сергей на мгновение потерял свою фирменную улыбку.

— Знаете, я круглыми сутками вожусь с корнями. Корнями волос. Корни играют очень важную роль в росте и развитии самого волоска. Если есть корень, то он всегда будет продуцировать стержень волоса, даже если он не полноценный. А вот если корневая система заросла соединительной тканью, то ничего расти не будет. Понимаете?! Ничего!.. Простите, мне нужно передохнуть, давайте продолжим чуть позже.

Сергей резко встает с дивана и выходит на балкон, схватив по пути со стола начатую пачку сигарет.

— Сереж, ты чего? — Юлька выбежала вслед за ним.

— Не могу никак привыкнуть… Все жду, что он про родителей спросит. Начал про корни говорить, и накрыло. Он ведь со своими буржуйскими мозгами не поймет всего. Надо или врать, или говорить все. А я еще не привык к новому знанию о своем происхождении. Знаешь, я всегда чувствовал, что часть меня потеряна. И интуитивно искал чего-то. А как оно само меня нашло, так теперь не знаю пока, как с этим жить.

Докурив сигарету, он возвращается к терпеливому интервьюеру со свежей улыбкой и готовностью продолжать начатое, куда бы это его ни завело.

— Сергей, наверное, ваши родители вами гордятся? — продолжает французик.

— Я еще не говорил маме о конкурсе… Сын вчера позвонил, поздравил.

— У вас есть сын?! — взвизгнул журналист, слегка подпрыгнув на диване от недоумения. Было очевидно, что он не сумел совладать со своей яркой эмоциональной реакцией. Этой визгливо-вопросительной интонацией он как бы спрашивал: «Откуда у столь ярко выраженного гея, с явной демонстрацией своей ориентации, может взяться сын?»

Да, у него есть сын. «Спасибо Маше за то, что у меня есть сын», — мысленно произнес Сергей, как и каждый раз при упоминании Ромки кем бы то ни было.

В их с Машей отношениях всегда было все предельно просто и понятно. Когда они познакомились, ей было почти сорок, и ей нужен был ребенок, очень нужен. Зачем ребенок был нужен ему? Банально звучит, но он больше всего на свете хотел посмотреть, на что способна его кровь. Ему очень хотелось увидеть какую-то другую версию себя. Получить шанс через ребенка другой жизни для себя. Он знал, что Маша даст малышу все, что не дала ему его мать, потому что Маша — ее полная противоположность. Она образованна, из хорошей семьи, следит за здоровьем и подбирает слова, когда разговаривает с людьми.

Окружающие, которые знали их обоих, не понимали одного: почему она, успешная, эффектная, состоятельная и состоявшаяся женщина, выбрала его в отцы своему ребенку?

Все эти люди, конечно, не подозревали, что она не знает, что такое оргазм, что крайне разочарована затянувшимися отношениями с чужим и совсем не интересным ей мужчиной. И что никогда не надо будет заниматься сексом с отцом ее ребенка, не только не расстраивало ее, но и очень радовало. Она давно знала, что открытые гомосексуалисты относятся к женщинам спокойно, благожелательно и уважительно.

Ей нравился веселый, интеллигентный, непринужденный и естественный Сергей. Он всегда находил время ответить на ее сообщения, выслушать и рассмешить. Она по-настоящему в него влюбилась. И по-настоящему захотела иметь ребенка именно от него, такого талантливого и красивого.

Он внимателен, дружелюбен, любит болтать, нежен, аккуратен и заботлив. Проработав много лет хирургом-стоматологом, она приобрела профессиональную деформацию и не выносила неряшливости и неухоженности в мужчинах. А Сергей всегда был безупречен. Она никогда не представляла жизни с «нормальным» мужчиной. Может, потому, что все, кто ей встретился до Сергея, казались ей грубыми, скучными, плохо одетыми, неверными и неизобретательными. Говорят, отношения с геями помогают сильным женщинам оправдать собственную гендерную путаницу, избежать сложной стадии притирки между мужчиной и женщиной, а еще забыть о подсознательном страхе, который провоцирует в женщине сильный мужчина.

Ей было все равно «почему». Но она точно знала, что ни один из ее бывших не смог бы понять экстравагантные привычки, которые ее восхищали в Сергее, вечеринки до утра, которыми они развлекали себя до рождения ребенка, и уж точно никто из них не способен был понять, зачем ей десять пар туфель на каждый сезон.

Сережа решал много бытовых вопросов, помогал выбрать идеальное платье. С ним можно было просто наслаждаться жизнью. С ним было легко и спокойно. В нашей культуре отсутствие эмоций все еще считается стандартом мужественности. Сергей всегда чувствовал свою инаковость и, освобождая себя от мужских стандартов, позволял себе проявлять эмоции. Именно эта раскрепощенность привлекла Машу.

Сергей же сразу увидел в ней чувствительную, разностороннюю и ранимую натуру. Он знал, что ей нужна эмоциональная близость, которую он может охотно ей дать. Та, которую она не могла найти ни в одном мужчине, ни в одной подруге. Ему нравилось, что социальное давление, которое он раньше иногда чувствовал, превратилось в социальное недоумение.

Даже после начала реализации их совместного плана под кодовым названием «наследник» он продолжал нести свою ориентацию как флаг, которым гордился, но Машу это ничуть не смущало.

У них наладилась по-настоящему прекрасная жизнь и отличная семья, если, конечно, это слово можно применить к их отношениям. Из ее жизни ушел пугающий интим. Сергей был очень внимателен. Она не возражала, что он утоляет жажду любви с человеком своей ориентации.

— Чем занимается ваша мама? Она, наверное, творческий человек, вы похожи на нее? — Корреспондент вернул мысли Сергея обратно к дивану парижского отеля.

Если бы этот худосочный журналюга увидел его мать…

«Интересно, он вообще знает, где на карте находится Сибирь?» — Сергей представил, что дает журналисту задание найти на карте поселок городского типа Яя… «What does it mean? I am I am?»

— Мама, да, очень творческий человек. Ее работа связана с фэшн-индустрией, — натянув улыбку, выпалил Сергей.

Он едва сдержал саркастический тон и подумал, что если подбирать правильные слова, то не придется совсем уж откровенно врать. Его мать всю свою жизнь проработала швеей на яйской швейной фабрике, строчила спецодежду для нефтеперерабатывающего предприятия. Тучная «женщина-драма», как называл ее Сергей, не имела ничего общего с творчеством ни в каком его проявлении. Отца своего Сережа никогда не видел. Мать вышла замуж за отчима, милиционера татарской национальности, когда Сергею был годик. Всю жизнь она прямолинейно пресекала на корню все его вопросы на тему отца… До лета прошлого года.

Ему не то чтобы сильно хотелось увидеть отца. Больше всего его волновал вопрос, почему он сам не такой, как все. Откуда все это в нем взялось? Он смотрел на родителей, сестру, одноклассников, и каждый раз в его голове крутилась мысль: «Кто все эти люди и что я здесь делаю?!» Он усиленно искал признаки благородства, глядя в зеркало. А люди видели только чудаковатость.

Подростком он сбежал в областной центр. Нюх на красоту привел его ноги в самый модный в городе салон красоты. Когда он предстал перед хозяйкой салона в парикмахерском зале со своей копной волос, анорексичным телом и ничем не прикрытой лестью в ее адрес, она дала ему щетку для подметания состриженных волос и позволила остаться.

Карьера быстро пошла в гору. Через месяц он уже был администратором салона, и весь город приходил посмотреть на него, как на цветную экзотическую птичку. Его коммуникативный талант начал стремительно раскрываться. Хозяйка салона, наблюдая за ним, поражалась, что этот мальчик-зажигалка может поговорить со всеми обо всем. Особенно ее поражало, что явно выраженные гомофобы не гнушались здороваться с ним за руку. Зрелые женщины ждали его часами, чтобы доверить мытье своей головы именно ему, хотя эта процедура не входила в его должностные обязанности. Ни в его технике, ни в руках не было ничего особенного. Зато язык творил чудеса. Он помнил все обо всех. Выдавал по запросу дни рождения и имена детей своих клиентов, помнил точное содержание всех серий жизненных киноновелл своих клиентов. Считывал тревоги и страхи, слабости и желания людей и виртуозно на них играл.

Хозяйка салона, умная и проницательная женщина, тогда увидела и другие качества Сергея. Когда не было клиентов, он читал все, что попадалось ему под руку. Если у его коллег были алкогольные запои, то у него книжные. Она видела, что за маской мальчика-праздника прячется очень ранимый и творческий человек с большим потенциалом — и решила вырастить из него профессионала. Оплатила обучение, отправила в столицу «нахвататься модных тенденций» и не ошиблась в своем инвестиционном расчете.

Через четыре месяца в город вернулся новый Сергей, ведущий стилист салона красоты «Дольче Вита». Стоимость его услуг была в два раза выше всех других мастеров салона, но при этом очередь была расписана на два месяца вперед. В глубине души все знали, что Сережа так себе мастер, не редкими были у него профессиональные промахи с неудачными результатами, но никто никогда не жаловался. Все рассказывали друг другу его «косяки» как забавные шалости любимых детей. «Жанна Агузарова нашего города», — называли его за глаза. За два часа общения с ним люди платили деньгами и криво остриженной головой, но получали взамен что-то, за чем возвращались вновь и вновь.

Потом ему стало тесно и скучно, и хозяйка благословила его и отпустила покорять столицу. Человек, маниакально ищущий общения, которым был Сергей, быстро освоился в большом городе. У него были отличные рекомендации для московских друзей от больших людей региона, так что с клиентской базой проблемы решились в первую же неделю. И закружило… Социальные сети, конкурсы, поездки, богатые клиенты, красивые любовники на одну ночь. Маша родила сына, сняли квартиру на Садовом, подписал контракт с новым брендом. В жизнь пришла финансовая и эмоциональная стабильность.

Однажды летним вечером, разбирая директ в социальной сети под бокал вина, он поймал себя на мысли, что пора бы уже завести администратора социальных сетей, чтобы не заниматься часами удалением спама. Увидел дурацкую фотку какого-то бородатого хача и собирался было удалить сообщение, не глядя. Он уже знал: каким бы позитивным или равнодушным ты ни старался казаться, эти хейтеры порой умудряются задеть тебя своей ненавистью ко всему не похожему на них. Сообщение начиналось с характерного для человека такой внешности: «Здравствуй, брат». Сережа навел курсор мышки на ссылку с твердым намерением выбрать правой кнопкой «удалить», но случайно нажал два раза, и на экран выскочил длинный текст.

В этот вечер он смог оторваться от монитора только часа через три, когда в глазах от вина, перенапряжения или слез буквы начали двоиться и расползаться в разные стороны. Зашел в спальню, кинул в дорожную сумку пару рубашек, косметичку и ноутбук, вызвал такси и поехал в аэропорт. Ближайший рейс в Сибирь был через три часа.

В 5:30 утра по местному времени он уже звонил в дверь маленькой квартирки родителей.

— Сережа?! Вот это сюрприз. Что не позвонил-то? Случилось что, или по работе? — Мама со сна все еще с трудом ориентировалась в пространстве.

— Мама, меня нашел мой брат, — все еще возбужденным голосом выплеснул на мать Сергей.

— Какой брат, Сережа?

— Мой младший брат, сын моего отца. Мама, я все знаю, ну или почти все. Говори.

— Сереж, ты, главное, не волнуйся. Ты же понимаешь теперь? Я очень боялась за тебя. Боялась, что они заберут тебя у меня. Замуж выскочила сразу поэтому, переехала, чтобы они меня с тобой найти не смогли. — Сергей заметил, что подбородок матери начал мелко трястись.

— Мам, давай с самого начала, ладно?

Они пошли на маленькую кухню, чтобы не разбудить отчима и сестру. Сергей закурил, и мать на этот раз не стала запрещать ему делать это дома, да еще и за столом.

— Времена тогда были такие. Восемьдесят шестой год, все эти стройотряды. Отец твой из Чечни приехал строить завод наш… Мы с девками после смены на дискотеку бегали. А они там. Наши-то бухие всегда, разговаривают только матами… А эти красивые, накачанные, не пьют. А ухаживают! Ты знаешь, как они ухаживают? Королевой себя чувствуешь… Потом я забеременела. Знаешь, он хороший человек, он любил меня. Но у них же все по-другому устроено. Он не мог на мне жениться. Чеченские родители еще в детстве нашли ему девушку местную. Им не важно его мнение. Там родословная все решает, общие предки, кровь. Он же не бросал нас. Предложил с ним вернуться в аул. Ну а кем я там могла быть? Домработницей в их семье. А тебя бы они забрали. Точно забрали бы. Они считают, что кровь сына хранит информацию о праотцах рода. До сих пор в Чечне действует закон: жена, решившаяся развестись с мужем, должна оставить даже надежду на воспитание совместных детей. Это правило касается и иностранок. В лучшем случае мне бы позволили видеть тебя несколько часов в день, и то до семи лет, в худшем — я бы никогда больше тебя не увидела. Как он там живет-то?

— Брат сказал, он умер год назад. Перед смертью попросил сыновей разыскать меня.

— Сыновей? Сколько их? Братьев твоих? — встревоженно расспрашивала мама.

— Девять сыновей у него родилось. Две жены официальных остались. Меня младший в социальной сети нашел.

— Как он тебя узнал-то вообще? У меня же фамилия другая, и ты же вообще другой!..

— Говорит, у меня волевой подбородок и густые брови, как у всех у них. Еще, говорит, длинная голова у меня. Типа принцип мужской доминантности сработал, и от отца у меня цвет волос и кожи. А еще он высмотрел, что я низкорослый, как все в их роду. Всеми моими выдающимися положительными деяниями, говорит, я обязан роли предков по отцовской линии. — Сергею почему-то стало приятно, что этот незнакомый парень с таким вниманием отнесся к анализу его внешних данных.

— А что он хотел-то от тебя? Зачем отец им сказал разыскать тебя?

— Говорит, отец верил, что при плохом поступке семь умерших поколений предков падают на том свете лицом вниз от позора. Он считал, что поступил с тобой и со мной плохо. Ведь согласно их традициям, секс допустим только после свадьбы. Ну и сына он должен был вырастить сам. А он нарушил все это и всю жизнь мучился.

— Сынок, братья же видели в твоих социальных сетях, чем ты занимаешься? Их не смущает ничего?

— Ты знаешь, мам, он задал мне вопрос: «Кого выбрать — плохого ли сына, у которого хороший отец, или же хорошего сына, у которого плохой отец?» Оказывается, надо отдать предпочтение плохому сыну, потому что от хорошего отца к нему перейдет хотя бы одна черта. Плохой отец ничего хорошего своему сыну передать не сумеет. У них считается, что достоинства хорошего сына рано или поздно отпадут, и обнаружится дурная наследственность.

— И что ты будешь делать?

— А что я должен делать? Буду общаться с братьями… как-то. Они всей большой семьей живут в маленьком ауле в Чечне. В гости звали. Старший только уехал. В Амстердаме живет. Знаешь, мам, у меня было так много вопросов к самому себе. А сейчас мне легче. Я как будто нашел ответы. Они мне сейчас могут не нравиться, эти ответы. Но мне все равно почему-то легче.

— Сергей, что это за кольцо у вас на пальце? Я заметил, что вы не снимаете его даже во время работы. Это волк? Это что-то значит? — В очередной раз журналист вернул Сергея к реальности.

— Подарок родственников. От отца осталось… Да, это волк. Во мне течет кровь одного маленького народа, в культуре которого есть культ волка. У народа Чечни трудная история выживания, которая попала в кровь нескольких поколений. Волк — наше священное животное, дерзкое, своенравное, бесстрашное — это психокультурный портрет нации. — К этому вопросу Сергей морально готов не был.

— Спасибо за интервью, Сергей.

— Вам спасибо. Извините, брат звонит.

В смешанных чувствах Сережа встал с дивана, действительно стараясь успеть ответить на телефонный звонок.

Не успел Сергей взять трубку, как услышал низкий голос: «Эй, брат, смотрели тебя по телику всем аулом. Молодец ты! Большой молодец!»

                          Переделкино, 2020