носу обнимал профессора Баунса. Смуглая женщина фотографировала эту сцену на старенький полароид. Мать взирала на них с любопытством и восхищением.
— Вроде как доволен жизнью, — отметила она, — хоть и уходит на пенсию. У него остается книжный магазин, дети и внуки. А также друзья, собака и… — Она внезапно остановилась. — А я чувствую себя немного усталой, если уж откровенно. Иногда задаюсь вопросом: а что останется у меня, когда я уйду из университета? — И она обвела вокруг себя рукой. — В тот день, когда меня проводят на пенсию, отметив это событие таким же праздником.
— Твой праздник не будет таким, — сквозь зубы процедил Дориан, очень стараясь, чтобы слова его прозвучали чем-то отличным от упрека. Чем-то, что не намекало бы на его рвущийся крик в адрес матери: пускай у нее нет ни книжного магазина, ни собаки, ни симпатичной подруги, которая умеет обращаться со старинным фотоаппаратом, но ведь есть сын! — Ты заведующая. Тебе организуют великое чествование и проводы по высшему разряду.
— А потом что? — вернулась она к прежнему вопросу.
— Не знаю, мама, — ответил Дориан, погружаясь в отчаяние. Его ужаснуло открытие, что все вокруг тебя не делается лучше и проще по мере того, как ты становишься старше. Что жизнь все такая же взбалмошная и приводящая в дрожь, какой была и всегда, что часто она ставит тебя перед выбором: ранить других или самого себя
