Посвящается Манджу Парих и всем женщинам-визионеркам, которые продолжают бороться за социальную справедливость

Пролог
Четверг, 1 июня 1922 года

Между сестрами случаются ссоры.

И неважно, выросли ли они вместе или породнились, превратившись в золовку и невестку. Причиной ссоры может стать спор о том, у кого сари красивее, кто себе что купил, кого больше любят родители. Такие размолвки, неизменно заканчивающиеся примирением, столь же естественны, сколь и тягостный летний зной, который рано или поздно смывают муссоны.

Ошади отвлекала себя мыслями о погоде. Даже в тихом Гхаткопаре, в пятна­дцати километрах к северу от Бомбея, в воздухе висела удушающая сырость. До дождей осталось всего несколько недель — как обидно, что они не подождали с этим своим торжественным чаепитием до первых дней муссона, ко­гда капли так весело пляшут в воздухе. Перемена погоды наверняка восстановила бы хоть какую-то гармонию в отношениях Умы и Мангалы Бхатия.

Ошади медленно шагала в сторону Бхатия-Хауса; погрозила палкой бездомным псам, сбившимся в стаю на пустыре по другую сторону улицы: они дожидались корма, который им каждый день выносило состоятельное семейство джайнов [1]. Ошади бы нико­гда не позволила собакам бродить поблизости от Бхатия-Хауса: она проработала там дольше всех остальных и прекрасно знала значение слова «охранять».

Ко­гда десять лет тому назад скончалась жена сэра Дварканатха, его старшая невестка Ума повысила Ошади до должности домоправительницы, начальницы над шестью служанками, работавшими в Бхатия-Хаусе. Ошади была ей за это благодарна, вот только теперь Ума-бхабху [2] давала ей множество поручений, не имевших никакого отношения к ее основным обязанностям. Сегодня Ошади отправили по магазинам — докупить свеч для многочисленных фонариков, расставленных во дворе. Прежде чем нашлось нужное, Ошади пришлось заглянуть в три лавки.

Ошади брела, прихрамывая, по посыпанной гравием подъездной дорожке, и тут тощая бурая сука с отвисшими сосками, поскуливая, подошла ближе. Ошади в очередной раз взмахнула палкой, собака отскочила, вернулась к остальным.

Ошади знала, что дурван [3], охраняющий Бхатия-Хаус, боится собак: он никак не реагировал, даже ко­гда они проникали на территорию. А нынче вечером он еще и был занят — драил свою будку и украшал ее цветами гибискуса из сада. Все ради приема, который затеяла Ума: гости уже заезжали в парк в наемных экипажах, кто-то и на личных автомобилях. Ошади слышала, как женщины восхищенно ахали при виде просторного охристого бунгало из известняка, обнесенного двухуровневыми верандами. Благодаря изразцам на фронтонах и высоким окнам со ставнями дом казался еще более впечатляющим.

Некоторые из тех, что прибыли пораньше, — дамы-гу­джарати из числа соседок — шли за Ошади следом, переговариваясь.

— Мой муж если и жертвует, то только в храм, — негромко поведала одна из дам своей спутнице. — Так я решила отдать свой набор золотых браслетов.

— Великолепное пожертвование, — заметила ее приятельница. — А я привезла десять рупий.

— Тебе муж позволил столько пожертвовать? — Голос первой понизился до шепота.

— Куда там! Я у матери попросила!

Дамам, видимо, надоела медлительность Ошади, они протолкнулись мимо и, хихикая, устремились во двор, шурша плотным шелком своих сари.

На веранде первого этажа стояли сэр Дварканатх Бхатия и его старший сын Парвеш; они наблюдали за приездом гостей.

Ошади остановилась у входа для прислуги, чтобы расслышать хоть обрывок их разговора. Уме-бхабху полезно будет знать, в каком настроении ее свекор.

— А чего это вы понаставили во дворе? Столько подушек — можно подумать, гости сюда спать приехали! — возмущался сэр Дварканатх.

— Мы ждем более пятидесяти дам. Им должно быть удобно. — Судя по голосу, Парвеш волновался.

— Хочешь сказать, дамам нужно умягчение под их тощие куллы? — Сэр Дварканатх использовал вульгарное обозначение седалища.

Парвеш нервно хихикнул.

— Бапуджи [4], не забывай, многие дамы совсем рядом. И могут тебя услышать.

— Вся эта тамаша [5] — только бабам потешиться, — проворчал сэр Дварканатх. — Я с этим вожусь только в память о твоей матери.

— Да. Ума занимается больницей по той же причине. — Парвеш подыгрывал отцу — как и все остальные.

Ошади поспешила в дом, ей хотелось хоть немного передохнуть в помещении для слуг, расположенном рядом с кухней. В семье было четверо поваров, все из браминов. Ошади принадлежала к более низкой касте, поэтому ей нельзя было заходить на кухню, но она негромко окликнула Аакера, одного из младших поваров, и он тут же подошел к ней.

— Вот свечки для торта. Остальные Пратип пусть вставит в фонари и зажжет в сумерках, — распорядилась она, повторяя инструкции Умы.

Аакер поморщился:

— Мангала-бхабхи [6] велела их зажечь прямо сейчас. В сумерках очень много будет народу, зажигать трудно.

Ошади не понравилась мысль зажигать свечи заранее. Лишний жар, а еще чем дольше они будут гореть, тем выше риск возникновения пожара.

— Ума-бхабху согласилась?

— Этого я не знаю.

Ничего, Ошади скоро все выяснит. Она попросила Ааке­ра принести ей стакан воды. Опустившись на табуретку, которой, как знали все в доме, дозволялось пользоваться лишь ей одной, она утолила жажду. Освежившись, поставила стакан у дверей в кухню и снова вышла во двор.

Гостей уже прибыло много — выйти прямиком во двор Ошади не удалось, пришлось стоять в очереди вместе с остальными. Прямо перед нею оказалась занятная дама: в воздушном сари из бледно-желтого шифона, с массивным коричневым портфелем, больше подобающим мужчинам.

— Добрый день. Вы госпожа Бхатия? — спросила незнакомка у Мангалы-бхабхи, которая сидела за небольшим столиком у входа во двор.

— Да. Если вы принесли пожертвование наличными, пожалуйста, пересчитайте деньги в моем присутствии. — Голос Мангалы-бхабхи звучал сурово, как будто она говорила с кем-то из детей родни.

Посетительница подняла клапан своего портфеля — действительно мужского, с изумлением отметила Ошади. Вытащила конверт, положила его перед Мангалой-бхабхи. Зашуршала купюрами.

— Пятьдесят одна рупия. Это от Гюльназ. Она желает вам всяческих благ и благодарит за недавнее посещение в больнице…

— Я к ней не ходила. Вы, видимо, имеете в виду мою невестку Уму. — Судя по недовольству на угрюмом лице Мангалы, ее эта путаница рассердила. — Пожалуйста, проходите во двор.

— Прошу меня простить за ошибку. Могу я узнать ваше имя? Меня зовут Первин. Первин Мистри.

— Я Мангала Бхатия. Казначей больничного комитета.

— Вы не будете так любезны указать мне на Уму? — не сдавалась гостья. — Не хочется еще раз выставить себя на посмешище! Если, конечно, вас это не затруднит.

Мангала качнула головой:

— Я занята, принимаю пожертвования. Заходите, и как увидите даму в розовом сари — это Ума.

Первин Мистри прошла дальше, а Мангала хмуро глянула на Ошади:

— А ты что делаешь среди почтенной публики? Пытаешься завести друзей — или вытащить деньги из чужого кошелька?

— Я нужна Уме-бхабху. — Ошади говорила безыскусно, зная, что Мангалу не задобришь никакой лестью и подобострастием. Обвинение в воровстве сильно ее задело — Мангала знала не хуже других, что Ошади, прослужив в доме сорок лет, не присвоила даже спички.

— Хорошо. Ко­гда бхабху что-то нужно, уж она это по­лучит.

«Не все­гда», — подумала Ошади.

1
Чай и благотворительность

От первой встречи с Мангалой Бхатия у Первин осталось ощущение, будто ее прогнали сквозь строй. Та с раздражением реагировала на каждое слово. Тем не менее Первин смогла прорваться в красивый, выстланный камнем двор, наполовину заполненный дамами в летних сари пастельных цветов. Оттенков розового тут было множество — да, очень мило, но это затрудняло поиски Умы Бхатия.

А совсем скоро разыскивать хозяйку будет уже поздно — все сядут слушать речь. На земле разложили тонкие матрасики, чтобы на них сидеть, перед ними стояли деревянные подносы на ножках. На каждом красовались подставка из банановых листьев, медный кувшин для воды и неожиданно простая глиняная чашка. В бомбейском обществе в большом ходу были европейский фарфор, серебро и мебель, и Первин это отклонение от моды показалось своеобразным и в своем роде очаровательным.

Первин обвела двор взглядом. Она ни разу еще не бывала в Гхаткопаре и сообразила, что среди гостей преобладают местные жители. Больницу, строительство которой собиралась профинансировать Ума Бхатия, решено было построить в Бомбее, поэтому Первин рассчитывала увидеть здесь и знакомые лица. Однако из всех присутствовавших дам узнала только одну, леди Гвендолен Хобсон-Джонс, заносчивую мать своей лучшей подруги Элис.

Леди Хобсон-Джонс повернулась от одной приятельницы к другой, взгляд ее льдисто-голубых глаз скользнул по собравшимся. Первин улыбнулась и шагнула было в ту сторону, однако леди Хобсон-Джонс не ответила на ее приветствие. Вместо этого высокопоставленная англичанка взяла под руку стоявшую с ней рядом полногрудую брюнет­ку и взмахом руки предложила третьей даме — стройной блондинке лет три­­дцати — подойти ближе. Теперь все три дамы оказались к Первин спиной.

Первин застыла на месте, пытаясь понять, было ли это намеренным оскорблением. Это то, что у британцев называется «не замечать в упор»?

Первин, если честно, сильно недолюбливала маму Элис, однако при встречах они все­гда улыбались друг другу и непринужденно беседовали. Чувствуя закипающую досаду, Первин зашагала в противоположном направлении, решив во что бы то ни стало отыскать Уму Бхатия.

Рассмотрев множество дам в розовом, от совсем бледного оттенка до яркой фуксии, Первин наконец вычислила ту, которая всем своим видом походила на председательницу женского больничного комитета. Лет двадцати пяти, в дорогом на вид розовом шелковом сари с цветочным узором. Шею ее обвивало обручальное ожерелье из черных и золотых бусинок, к нему крепилась подвес­ка в форме цветка из мелких бриллиантов.

Пытаясь не проявлять навязчивости, Первин приблизилась к этой даме и ее спутницам — все они стояли вокруг рослой дамы в сине-белом шелковом сари, расшитом цветами. У нее было приметное волевое лицо, волосы собраны в тугой узел. Вместо ридикюля из ткани дама пристроила под мышку левой руки большой кожаный саквояж.

— Нужно сделать так, чтобы больница ни у кого не вызывала опасений. — Рослая дама бегло говорила на маратхи — языке, которым пользовались почти все уроженцы Бомбея и прилегающей местности. — Даже в охрану можно набрать женщин. Разумеется, у нас будут женщины-медсестры, но, кроме этого, нам понадобится много женщин-врачей. Я постараюсь их найти, но при этом надеюсь, что вы будете убеждать своих дочерей получать медицинское образование.

Дама в розовом взглянула на остальных, потом заговорила почтительным тоном:

— Доктор Пенкар, мы восхищаемся тем, что вы получили столь обширное и полезное образование. Но для большинства из нас медицинский колледж — это слишком дорого.

Услышав фамилию незнакомки, Первин поняла, что перед ней доктор Мириам Пенкар, единственная в городе женщина — акушер-гинеколог. То, что ее смогли привлечь к работе в едва замысленной больнице, выглядело настоящим подвигом.

— Девушки могут учиться и в Индии! — Доктор широко улыбнулась своей собеседнице. — На наше счастье, в Дели открылся Медицинский колледж леди Хардиндж. Одна из членов нашего комитета, миссис Серена Прескотт, даже участвовала в сборе средств на него. Она может помочь вашим дочерям.

Несколько женщин скептически переглянулись — они явно не верили в то, что англичанка согласится им помогать, как и в то, что решатся отправить своих дочерей в такую даль, в Дели.

— Это прекрасная мысль. Но давайте для начала построим больницу. Может, ко­гда ее подведут под крышу, женщины-врачи не будут такой уж редкостью. — Ума говорила любезно, а потом, отвернувшись от остальных, заметила Первин. Перешла на английский: — Добрый день! Вы наша новая сторонница? — Она смерила Первин взглядом, явно оценила ее деловой портфель — родственника медицинского саквояжа доктора Пенкар.

Первин обрадовалась приглашению в разговор. Любезно улыбнулась и ответила:

— Моя невестка Гюльназ Мистри просила передать вам ее наилучшие пожелания. Меня зовут Первин Мистри.

— Та самая юристка? — выпалила доктор Пенкар. — Я про вас много слышала!

Первин польстило, что ее узнали.

— Правда? Насколько я понимаю, мы обе учились в Окс­форде — к сожалению, не одновременно.

— Мне пришлось сдавать экзамены в Мадрасе, потому что в Окс­форде мне отказались присваивать звание врача. — Доктор Пенкар выразительно подняла брови. — Так что я время от времени задаюсь вопросом: а стоило ли вообще получать образование за границей? Вам, насколько мне известно, обучение в Окс­форде пошло на пользу: Гюльназ постоянно хвастается вашим умом и достижениями. Вы обязательно должны войти в состав комитета и заниматься нашими юридическими документами.

— Благодарю вас, но я не уверена, что сейчас смогу это сделать, — поспешила отговориться Первин. — На самом деле я просто привезла пожертвование Гюльназ.

— Мы, разумеется, понимаем, что вы очень заняты в профессиональном плане, — вмешалась Ума. — Тем не менее хорошо бы вы побеседовали за чаем с доктором Пенкар.

Первин поняла, что таким образом ее пытаются пере­убедить. В обычном случае она уклонилась бы от подобного давления. Однако Мириам Пенкар ее заинтриговала, хотелось познакомиться с ней поближе.

Неподалеку появилась высокая худощавая служанка — она стояла, слегка сгорбившись. Ума вышла из кружка, подставила служанке ухо — та что-то забормотала, тороп­ливо и чуть слышно, на гуджарати.

— Да, конечно, — успокоила ее Ума, а потом повернулась к дамам: — Ошади напоминает, что пора рассаживаться по местам. Пожалуйста, дайте об этом знать другим гостьям. Я позову пандита [7], чтобы он прочитал перед началом благословение.

Женщины двинулись к подушкам, разложенным в два ряда напротив украшенной платформы в центре двора. Трем британкам в платьях до колен оказалось весьма непросто усесться так, чтобы слишком сильно не оголять ноги.

— Похоже, не очень они довольны, что здесь нет стуль­ев, — тихим голосом обратилась Мириам к Первин.

— Они важные члены комитета? — уточнила Первин. К ним как раз подошел официант с серебряным подносом, на котором грудкой лежали квадратики дхоклы, посыпанные кокосовой стружкой, кориандром и поджаренными горчичными семечками. Первин очень любила это приготовленное на пару лакомство из ферментированного горохового теста, поэтому попросила сразу два квадратика.

— Лично я знакома только с Сереной Прескотт, с высокой блондинкой, — поведала Мириам. — Сегодняшний прием затеяли, чтобы привлечь новых жертвователей. Мы рассчитывали, что соберется около восьмидесяти женщин, но их тут явно меньше. Бхатия поставили условие: на чаепитие допускаются только те, кто пожертвовал не меньше десяти рупий или сделал ценный вклад.

Первин подумала, что десять рупий — это очень много, а пожертвовать столько совсем непросто, потому что по большей части женщинам выдают деньги только на закупку продуктов. Мохандас Ганди, юрист и борец за свободу, без обиняков предлагал женщинам жертвовать личные украшения на нужды освободительного движения. Здесь использовалась та же схема.

— Отличная дхокла, — заметила доктор Пенкар. — А вон официанты несут подносы с алу-тикки и гулаб-джамуном [8]. Но где же чай?

Первин не успела ответить, потому что раздались прон­зительные крики. Во двор выскочила компания хорошо одетых, но явно расшалившихся детишек, за которыми бежали три айи [9] — они пытались согнать их в стадо, точно козлят. Мальчик лет четырех вильнул в сторону — видимо, хотел подбежать к Уме, которая зажигала на платформе благовония. Он потянул ее за сари, она его шлепнула. Мальчик что-то выкрикнул, явно неподобающее, потому что Ума подняла руку, и мальчишка удрал к остальным детям.

Почти тут же на платформу поднялась Мангала, в руках у нее был поднос с фруктами и цветами. Сразу за ней стояла Ошади — она украшала свечками изумительный многослойный торт.

Неужели эти вроде как набожные индуисты едят яйца?

— Вы знакомы с сэром Дварканатхом и с Парвешем Бхатия? — Мириам прервала размышления Первин, указав на двоих мужчин в парадной индуистской одежде, которые только что вышли во двор. У обоих были волевые подбородки и глубоко посаженные глаза. При этом старший постоянно недовольно щурился, то­гда как взгляд молодого человека был открытым и дружелюбным.

— Похоже, сэр Дварканатх ошеломлен таким женским обществом, а вот сын его скорее взволнован. Видимо, он любит празднества, — заметила Первин.

Вглядевшись в мужчин, Мириам ответила:

— Мне кажется, Парвеш испытывает гордость за жену. Он полностью поддерживает ее начинание.

Первин гадала, что Мириам думает про сэра Дварканатха, гуджаратского бизнесмена, любимца всего города. Он посмотрел на того маленького озорника — и взгляд его смягчился. Мальчик носился среди других детей, дергая всех за одежду.

— Какой подвижный малыш. Кто это?

— Ишан, единственный сын Умы и Парвеша, — ответила Мириам, подзывая официанта, который нес чайник. — Парвеш — старший сын сэра Дварканатха, соответственно, Ишан унаследует Бхатия-Хаус и весь их бизнес по добыче и обработке камня.

— Так он кронпринц? — Первин гадала, понимают ли уже это другие дети, его родичи.

— Да. У Умы и Парвеша две дочери старше Ишана и еще малышка, ей около полугода.

— Сложно, как по мне, всем этим управлять: такое большое хозяйство, да еще и благотворительность!

— Четверо отпрысков старшего сына для сэра Дварканатха невеликая обуза, — произнесла, скривившись, Мириам. — У Мангалы шестеро детей, из них трое сыновей, о чем она очень любит напоминать всем членам комитета.

— Похоже, соперничает с сестрой. — Первин и Гюльназ дружили еще с начальной школы. А ко­гда породнились — Гюльназ вышла за ее брата, — их отношения стали более серь­езными, но и менее доверительными, потому что главным человеком в жизни Гюльназ теперь был Растом Мистри. — А как по-вашему, сколько детей должно быть в семье в идеале?

Мириам отпила чаю, прежде чем ответить:

— Идеала не существует. Меня беспокоит другое: если девочка вынашивает ребенка еще в период пубертата, это наносит необратимый вред ее организму. Госпожа Бхатия — покойная свекровь Умы — по ходу своих многочисленных беременностей страдала от болей и инфекций и в результате погибла от внутренних травм. Кроме того, слишком уж в этом городе велика детская смертность — более половины младенцев не доживают до года. Это нерадостная статистика.

— А что становится причинами их гибели?

— Туберкулез, дизентерия, холера, недоедание. Кроме того, в мир они приходят физически слабыми, поскольку формируются в утробах у малолетних матерей.

— А детоубийства? Как по-вашему, они тоже влияют на статистику детской смертности? — спросила Первин, вспоминая некоторые случаи, которые рассматривались в полицейском суде.

— Еще бы. Родилась девочка — родственница или повитуха уносят ее прочь. Через несколько часов матери сообщают, что ребенок не выжил. На самом деле он просто не по средствам семье.

От слов Мириам Первин захлестнул стыд: ведь она бы­ла из куда более состоятельной семьи, чем большинство жителей Бомбея. Однако она тут же напо­мнила себе, что в больнице, которую скоро построят, будут спасать женщин от смерти.

— Полагаю, вы сообщаете своим пациенткам, что ранняя беременность — большой риск?

— Сообщаю? — с горечью повторила за Первин доктор Пенкар. — Да, я могу разъяснить им, как наступает беременность, однако мой авторитет врача гораздо ниже авторитета мужа. Кроме того, счастливые жены, которым нравится общаться с мужьями, и сами не хотят ничего менять.

Первин резко втянула воздух. Доктор Пенкар говорила так, как будто у женщин есть право решать, хотят ли они к кому-то прикасаться или чтобы прикасались к ним.

— Госпожа Мистри? Надеюсь, я вас не шокировала, — окликнула ее Мириам.

— Нет! — выпалила Первин. — Но вы меня удивили. Пожалуйста, расскажите подробнее.

— В Женской клинике Кальбадеви будут осуществлять дородовое и послеродовое наблюдение, а также проводить родоразрешение современными безопасными методами, — ответила Мириам Пенкар — Первин пришлось смириться с тем, что новых провокативных высказываний она не услышит. — Это снизит риски как для матери, так и для ребенка. Насколько я знаю, у вас, парсов [10], есть родильная клиника такого типа. Ведь там же сейчас лежит ваша невестка?

— Да. Гюльназ рожала в Женской лечебнице доктора Темулджи. Она проведет там сорок дней. Это обязательно — таковы наши религиозные традиции.

— На самом деле именно столько времени и требуется, чтобы обеспечить сохранность матки… — Мириам сделала паузу. — Простите, я не спросила, знакомо ли вам слово «матка».

— Орган, в котором растет ребенок?

— Совершенно верно. — Тон Мириам напоминал тон учительницы, довольной ответом ученика. — После травматического события — родов — матку и влагалище некоторое время нужно предохранять. В родильных клиниках женщинам обеспечивают должный уход в этот важнейший период.

— А матери из индуистских и мусульманских семей после родов обычно живут со своими родителями? — спросила Первин. — Я имею в виду — с той же целью.

— Если в родительском доме есть место и если там достаточно чисто. У нас, евреев, существует такая же традиция.

— Так вы еврейка! — воскликнула Первин. Она уже некоторое время гадала, каково происхождение этой удивительной женщины.

Мириам улыбнулась:

— Вы удивлены? На Сэссунов я не похожа.

Первин поняла: Мириам хочет сказать, что евреи из общины Бней-Исраэль больше похожи на обычных индусов, чем багдадские евреи, эмигрировавшие в Индию позднее: именно к ним и принадлежало упомянутое чрезвычайно высокопоставленное семейство. Первин собиралась что-то ответить вполголоса, но их разговор прервала Мангала Бхатия:

— Ш-ш-ш! Сейчас будут говорить речи! — Мангала устроилась поближе к Первин, будто вознамерившись следить за ее поведением.

На платформу поднялась Ума. Сложила ладони в изысканном намасте, склонила голову. Звенящим голосом произнесла на гуджарати:

— Добро пожаловать. Прежде чем начать церемонию, получим благословление от Панджитжи.

Помахивая курильницей, над которой вился благовонный дым, пандит начал речитатив на санскрите [11]. Потом он протянул серебряный поднос с цветами и фруктами Уме и еще трем женщинам. Мангала запоздало поднялась со своего места рядом с Первин и спешно запетляла между подушками, чтобы перехватить святые дары.

Первин обрадовалась уходу Мангалы — той, похоже, важно было оставаться в центре внимания. Шепнула Мириам:

— А почему вы туда не идете?

— Это религиозная церемония, — ответила Мириам. — В ней могут участвовать только индуисты. Англичанок из комитета тоже не пригласили.

Пандит спустился на землю, Ума же уселась в кресло рядом со столиком, на котором стояла медная шкатулка с пожертвованиями. Мангала остановилась рядом. Она будто бы сторожит деньги, с иронией подумала Первин.

— Собравшиеся сделали очень щедрые пожертвования. Попечительский комитет выражает свою признательность каждой из вас. — Ума уверенно произнесла это на гуджарати, потом перешла на довольно вымученный английский: — Шестьдесят рупий от леди Гвендолен Хобсон-Джонс. Попрошу вас встать, леди Хобсон-Джонс. — Прошелестели вежливые аплодисменты. — Мы признательны миссис Серене Прескотт, не так давно прибывшей в Бомбей, за пятна­дцать рупий. Рядом с ней сидит миссис Мадлен Стоув, которая пожертвовала сто рупий от имени «Литейной компании Стоува».

Первин увидела, как спутницы Гвендолен Хобсон-Джонс одновременно встали, держась за руки и одинаково улыбаясь.

— Кроме того, мы получили изумительный дар из княжеской сокровищницы: ожерелье из жемчуга и бриллиантов, дар бегум [12] Варанпура [13]. Признательны вам от души, бегум Кора. Хочу также отметить, что торт «Черный лес» на сегодняшнем чаепитии тоже вклад бегум. Это настоящее европейское блюдо.

Первин догадалась: последние слова предназначались к сведению тех, кто не ест яйца. Она обернулась, ожидая увидеть высокородную мусульманку под чадрой, и едва не ахнула: бегум оказалась молодой белой женщиной с пламенно-рыжими волосами, которые она даже не покрыла полой своего голубого сари с серебряным шитьем.

— Все­гда рада помочь полезному начинанию! — заявила бегум жизнерадостно на простонародном английском, помавая рукой и улыбаясь улыбкой королевы, взирающей на восхищенных подданных.

Дамы загомонили на гуджарати; Первин пришлось навострить уши, чтобы хоть что-то разобрать. Все, похоже, задавались одним вопросом: она кто? Мусульманка или христианка? Британка? Нет, австралийка!

— Пятьдесят одна рупия от миссис Гюльназ Мистри! — возгласила Ума, и только тут бегум наконец-то села обратно. — Гюльназ-бехен [14] не могла присутствовать, поскольку только что родила. Однако ее пожертвование любезно доставила мисс Первин Мистри! Попрошу вас встать!

Первин удалось подняться только со второй попытки: вдохновившись грациозностью бегум, она твердо решила подняться, не опираясь на руки. Справилась — и тут же поняла, что вокруг уже начались пересуды.

Невестка Гюльназ. Юристка — да, поверенная. Разведенная. Да нет же. Много зарабатывает? Деньги себе берет или отдает отцу?

Ума — видимо, чтобы пресечь этот гвалт, — быстренько перешла к следующей благотворительнице.

— Следующее пожертвование — изысканный набор из шести золотых браслетов от Сримати Радхи Шах! — Короткие аплодисменты, после чего Ума продолжила: — От доктора Мириам Пенкар… — Ума подняла взгляд от конверта, голос ее задрожал: — Дорогая доктор Пенкар, согласившись стать главным врачом нашей клиники, вы и так уже сделали бесценный вклад. А здесь… десять рупий. Прекрасно. Не согласитесь ли вы сказать несколько слов?

— Не ждала, — пробормотала Мириам Пенкар Первин.

— Вы прекрасно справитесь, — заверила ее Первин, погладив по предплечью.

Доктор встала, и, пока она шла к сцене, со своих мест встали еще две женщины: леди Хобсон-Джонс и Серена Прескотт. Первин было подумала, что они тоже хотят подняться на сцену, но вместо этого они, стараясь не привлекать к себе внимания, стремительно двинулись к выходу.

Мириам поднялась на сцену и глянула на собравшихся с лучезарной улыбкой.

— Для меня станет особой честью возглавить работу клиники, которая будет предоставлять услуги всем женщинам, вне зависимости от вероисповедания и дохода. Я благодарна вам всем, потому что каждое пожертвование — это кирпичик в стене нашего здания, еще одна койка в палате. Я знаю, что многие из вас пожертвовали сколько могли — и даже немного больше. Но нам нужны не только деньги. Нам нужны руки.

Доктор, раскрыв ладони, вытянула их вперед — Первин отметила, что она не носит браслетов.

— Сестры, мы с вами говорим на многих языках. Давайте ими пользоваться — просить о содействии соседей, родственников, состоятельных горожан. А ко­гда клиника будет построена, ваш голос пригодится, чтобы привлекать туда пациенток. Пригодятся и ваши руки — сворачивать бинты, заполнять медицинские карты. Может, у вас есть мебель, которой вы больше не пользуетесь, — особенно нам нужны кровати, столы, стулья. Все это будет как нельзя кстати. Вот и все, что я хотела вам сказать.

— Я кратко повторю на гуджарати, — начала было Ума, но перевела только до середины; потом запнулась, скосив взгляд на боковую сторону двора.

Лорд Дварканатх смотрел на нее, нахмурившись, а Парвеш размахивал руками.

Ума взяла Мириам под локоть и торопливо прогово­­рила:

— Благодарю вас, доктор Пенкар. Далее мне выпала огромная честь представить вам сэра Дварканатха Бхатия, моего свекра.

— Милые дочери, вы что же, приглашаете меня в мой собственный дом? — пошутил сэр Дварканатх, милостиво позволил Мангале помочь ему подняться на сцену.

Доктор Пенкар прошла через двор и снова села рядом с Первин, а Ума с Мангалой встали за спиной патриарха. Первин посмотрела на Мириам, пытаясь отследить ее реакцию на прерванный перевод, но доктор смотрела перед собой с подчеркнуто безразличным видом.

— Пятьдесят лет тому назад я вместе с отцом приехал в Бомбей. Это было долгое странствие — десять дней пешком из Бхаруча, где находится наша родная деревня. — Сэр Дварканатх обращался к сидящим с возвышения, голос его звучал протяжно, будто голос сказителя. — Отец нашел для меня бесплатную школу и хватался за любую работу — разносил товар, приторговывал, зарабатывая по две пайсы в день. Я помогал ему после уроков, и только благодаря милости Всевышнего мы смогли открыть первый магазин, а потом скопить денег и основать мастерскую по обработке камня. Я очень благодарен за то, что работа наша принесла богатые плоды, в частности мы построили множество прекрасных зданий по поручению властей Бомбея. Многим из вас известно, что моя жена Премлата скончалась десять лет назад. — Патриарх помолчал, глаза слегка потускнели. — Она была женщиной скромной, самоотверженной, все­гда пеклась о благе ближних. Она бы наверняка всей душой поддержала это начинание. Не исключено, что врачи и медсестры из хорошей женской клиники смогли бы спас­ти ей жизнь. Я полагаю…

Тут его слова перекрыл пронзительный детский крик.

Первин резко перевела взгляд туда, где кучкой стояли дети. Две айи уже вскочили, испуганно озираясь. Кто кричал?

И тут Первин все увидела.

На дальнем конце двора подпрыгивал на одном месте Ишан Бхатия. Рукав его курты [15] охватило пламя, а поскольку он отчаянно махал рукой, оно быстро распространялось.

— Хай Рам! [16] — взревел сэр Дварканатх, Ума же зажала рот рукой, будто пытаясь подавить рыдание. Женщины верещали, некоторые хватались друг за друга, другие, копошась и спотыкаясь, пытались подняться — как будто, приблизившись к заходящемуся криком ребенку, могли тем самым потушить огонь.

Доктор Пенкар сорвалась с места, забыв второпях свой саквояж. Первин подхватила его и как могла поспешила следом. Приблизившись, увидела, что одна айя упала сверху на охваченного пламенем мальчика. Через секунду подоспел Парвеш и выплеснул на них воду из графина.

— Сунанда, Ишан! — выкрикнула домоправительница Бхатия — она спеша ковыляла к мальчику. У нее в руке тоже был графин с водой, которую она вылила на обоих.

Доктор Пенкар спокойным голосом обратилась к Парвешу и Ошади на маратхи:

— Пламя потушено, но нужно еще воды. Пожалуйста, принесите еще.

— Вот ваши инструменты, — сказала Первин, опуская саквояж на землю.

— Откройте, пожалуйста. Первым делом мне нужны ножницы.

Мириам Пенкар нагнулась, дотронулась Сунанде до плеча — айя застонала от боли.

— Сунанда, огонь потушен. Я сейчас попробую разъ­единить вас и Ишана, — предупредила доктор Пенкар.

Айя затихла, но, хотя плечами она двигать могла, тело не слушалось.

— Слезь с меня, Сунанда! — захныкал Ишан.

— Что с моим сыном? — встревоженно спросил Парвеш.

— Хорошо, что вы принесли еще воды. Лейте сюда, потихоньку, — сказала доктор Пенкар, указывая на бок айи. Парвеш направил струйку куда она просила, а доктор схватила Сунанду сильными руками и рывком перевернула.

— Мальчик жив? — осведомилась бегум Кора, которая широко раскрытыми глазами смотрела на два тела, распростертые на каменных плитах двора.

— Был бы мертв — не верещал бы, — откликнулась по-английски доктор Пенкар. — Дайте мне, пожалуйста, сделать мою работу. — После этого она мягко заговорила на маратхи, опустив ладонь айе на плечо. — Сунанда, вы совершили очень храбрый поступок.

Под обугленными обрывками белого хлопкового сари Сунанды Первин увидела покрасневшую кожу и кровь на животе. От рукава шелковой курты Ишана остались лишь черные ошметки — страшно было подумать, что находится под ними. Первин не хотела смотреть, но и оторваться не могла.

— Это ты во всем виновата, Сунанда! Почему ты за ним не следила? — Мангала Бхатия, скрестив руки на груди, стояла над айей.

— Всем молчать. Неко­гда бросаться обвинениями! — отрезала доктор Пенкар, потратив секунду на короткий взгляд в разъяренное лицо Мангалы, а потом вновь сосредоточившись на Сунанде и Ишане. Она взяла у Первин ножницы, срезала ткань с руки Ишана. — Нужно ткань, смоченную в холодной воде, побольше.

Сунанда всхлипнула, доктор Пенкар достала из саквояжа стетоскоп, прижала к груди айи.

— Почему ты не села за стол вместе с детьми? — продолжала бранить Сунанду Мангала. — Нельзя было его никуда отпускать!

Первин почувствовала, как в груди закипает ярость. Айя проявила настоящий героизм и сильно пострадала.

— Мангала-бехен, — произнесла Первин, а потом дождалась, ко­гда разгневанная женщина обратит на нее внимание, и прошептала: — Доктор Пенкар просила всех помолчать.

Взгляд Мангалы скользнул в сторону от Первин. Она громко произнесла:

— А, вот наконец и ты, Ума. Не переживай, он орет так, что на небе слышно!

— Мне нужно было помочь бапуджи спуститься с платформы. А потом я с трудом пробилась сквозь толпу! — Ума опустилась на колени, положила ладонь на голову сына. Он тихо застонал, повернув к ней перемазанное пеплом личико. — Ишан, пожалуйста, не умирай! — прошептала Ума. — Нельзя!

— Он, безусловно, выживет, — спокойно произнесла Мириам. — И у Сунанды тоже все будет хорошо. Скажите, здесь можно достать лед? Нам нужен запас на несколько часов.

Парвеш провел ладонью по лбу.

— Его продают в городе в одном магазине. Я отправлю слуг — пусть скупят всё что есть.

— Еще нужна одна мазь из аптеки. Нужно наложить тонкий слой американского вазелина, чтобы на ожоги не попали микробы.

— Для Ишана? — Голос Умы дрожал.

— Для обоих, — твердо ответила доктор Пенкар.

Ума смиренно кивнула. Дотронулась до рукава курты мужа, тихо заговорила с ним на гуджарати. Первин уловила слово «отец».

Она-то успела забыть про сэра Дварканатха. А он медленно шествовал сквозь толпу в сопровождении жреца.

Завидев их, Ума заплакала:

— Я все испортила. Мне так стыдно…

— Это несчастный случай, — оборвал ее Парвеш, хотя голос его срывался; он пошел навстречу отцу со жрецом.

В образовавшееся пространство скользнула бегум Кора, вперила взгляд в Сунанду.

— Бедняжка! — произнесла она на своем странном английском. Вытащила из сумочки банкноту, попыталась вложить Сунанде в руку. — Давай хоть я тебя вознагражу, если больше некому! По­мни, что сама бегум Кора отметила твою храбрость. Тут десять рупий, слышишь? Это тебе.

Глаза Сунанды были закрыты, вряд ли она понимала, что бегум обращается к ней.

— Не надо, пожалуйста, — вмешалась по-английски Ума. — Она вас не понимает. Вы очень великодушны, но это лишнее.

Бегум сделала вид, что не слышит. Поднялась, так и держа банкноту в руках, протянула ее Ошади:

— Передайте ей попозже, любезная.

— Нет, нет, я не могу взять, — ответила по-английски Ошади.

Мангала положила ладонь на локоть бегум.

— Бегум, я прошу вас. Мы ей и так платим.

— Разумеется. Но это в знак благодарности. И особого признания со стороны княжества Варанпур.

Ошади так и не протянула ей ладонь.

Первин дотронулась до плеча Умы. Произнесла на гу­джарати:

— Бегум от чистого сердца желает вознаградить вашу айю за самоотверженность при спасении вашего сына. Вы не считаете, что Сунанда это заслужила?

Взгляд Умы перескочил с Первин на Сунанду.

— Хорошо. Ошади, сохрани эти деньги до того момента, ко­гда Сунанда сможет их у тебя забрать.

— Я тоже спасала жизни, — пробурчала Ошади на маратхи.

Первин взглянула на нее — хорошо бы Ошади продолжила, но та лишь засунула банкноту за пояс сари.

— Доктор, что с моим внуком? — По-английски сэр Дварканатх говорил отчетливо и гневно.

— У Ишана ожог второй степени на правой руке, это серь­езно, но излечимо. Охлаждая ожоги, мы сейчас остановим процесс. Нужно будет это проделывать еще несколько часов. После этого они начнут постепенно заживать, если затронутые участки кожи содержать в чистоте и смазывать вазелином, за которым я уже послала.

— Благодарю вас за ваше участие. — Сэр Дварканатх благосклонно смотрел на Мириам Пенкар. — Вы спасли жизнь моему внуку.

О Сунанде ни слова, отметила Первин.

Ума, слабо улыбаясь, посмотрела на свекра:

— Бапуджи, я крайне сожалею о том, что случилось. Мы хотели устроить праздник.

— Да, полагаю, многие дамы разволновались, — заметила Мангала. — Пойду сообщу им, что все в порядке.

— И нужно подавать торт! — вставила бегум. — Да поскорее, а то от крема останутся одни лужи!

— Не сметь подавать этот яичный торт! — сердито отрезал сэр Дварканатх. — Ишана необходимо омыть и обиходить, о служанке тоже надлежит позаботиться. Ошади распорядится, чтобы слуги все убрали. Завтра к моему пробуждению двор должен быть вымыт дочиста. Оставшуюся еду отдать бедным. Праздник окончен.

2
Сестрам случается вспылить

— Считай, тебе повезло, что ты туда не попала. Глядя на Мангалу Бхатия и на то, как она себя ведет, я с трудом сдержалась, чтобы не залепить ей пощечину! А потом ее свекор просто свернул все мероприятие — впрочем, говоря по совести, продолжать было действительно неуместно. Два человека получили серь­езные ожоги.

Через четыре дня после приема Первин пересказывала все подробности, сидя в кресле-качалке рядом с постелью Гюльназ в Женской лечебнице доктора Темулджи. Снаружи лечебница представляла собой величественное, типично готическое здание; при этом палаты выглядели очень уютно — милая голубая и желтая плитка на полу, свежая белая крас­ка на стенах. В палате стояло две койки и две современные железные кроватки для младенцев: соседку Гюльназ вместе с сынишкой выписали неделю назад.

Была половина восьмого утра, и Хуши только что уснула в своей кроватке. Первин девочка напоминала красивую куклу: из тех, каких она держала у себя на полке, любила разглядывать, а вот трогать боялась. Собственно говоря, во время последнего посещения Первин попыталась взять Хуши на руки, но девчушка так раскричалась, что сиделка тут же выхватила ее из дрожащих рук тети.

Хуши родилась светлокожей, ротик бантиком, как у Гюльназ, а вот курчавыми черными волосами пошла в семейство Мистри. Миловидность ее сочеталась с (как это называла про себя Первин) неугомонным характером. Доктор Моди, пользовавший Гюльназ, заявил, что это временное явление, связанное с коликами. И тревожиться не о чем.

Первин, памятуя, что рядом спит ребенок, продолжила совсем тихо:

— По счастью, там оказалась доктор Пенкар. Зато от Мангалы Бхатия толку не было никакого — она только кричала на айю, как будто та была во всем виновата.

— Мангала утверждает, что лучше Умы понимает обычаи их дома. И детей у нее больше.

— Да, причем больше сыновей. Но разве Ума, как жена старшего сына, не обладает бо́льшим авторитетом? — Первин подмигнула Гюльназ, которая была ее всего на год старше.

— Ха-ха, — ответила Гюльназ. — Мангала все еще не смирилась с тем, что ее мужа отправили управлять семейными каменоломнями. А она решила остаться с детьми в Гхаткопаре.

Первин вспо­мнила слова доктора Пенкар о том, что в силу устройства семейной жизни у женщин нет права решать, беременеть им или нет.

— Полагаю, что, если они почти весь год живут раздельно, у нее меньше шансов забеременеть.

— При этом Мангала уже обзавелась шестью! — В голосе Гюльназ звучало скрытое восхищение.

— А ты сколько планируешь? — поддразнила ее Первин.

Гюльназ, бросив взгляд на детскую кроватку, ответила:

— Столько, сколько понадобится, чтобы родить сына.

Первин резко втянула воздух, подавив желание вставить крепкое словцо.

— Надеюсь, это не Растом внушил тебе такие мысли. Хуши просто сокровище. И я знаю, как долго вы оба ждали ее рождения!

— Пять лет. — Гюльназ поджала губы. — Но если бы родился мальчик, Растом приходил бы ко мне каждый день.

Первин хотела напо­мнить, что у брата в разгаре очень ответственная стройка в северной части города, но ведь нельзя исключать, что Гюльназ в чем-то права. Первин решила вернуться к разговору о приеме.

— Сунанда, айя, которая спасла Ишана, изумительная женщина. Ты ее раньше видела?

— Нет. Мне нужно нанять такую же айю для моей Хуши — чтобы была готова пожертвовать собой ради ребенка. — Гюльназ откинулась на подушки и удовлетворенно вздохнула.

— Многого же ты хочешь, — заметила Первин.

— Ты на что намекаешь?

Первин проиграла в голове ту страшную сцену.

— Мне не понравилось, что Бхатия назначили Сунанду виновной за этот несчастный случай. Хотя могли бы и поблагодарить. Ума подошла далеко не сразу, а вот Сунанда как-то сумела пробиться сквозь толпу и спасти Ишана.

— Может, Ума просто была шокирована. С детьми вообще очень трудно. Хуши плачет — а я никак не могу понять почему. Хочет молока или у нее мокрая пеленка? — Гюльназ бросила нежный взгляд в сторону кроватки. — Такое счастье, что есть няньки. Уверена, Хуши их любит сильнее, чем меня.

— Да ну что ты! — воспротивилась Первин. — Между матерью и ребенком существуют неразрывные узы!

— Расскажи еще про это чаепитие, — попросила Гюльназ, подчеркнуто игнорируя слова Первин. — Леди Хобсон-Джонс присутствовала?

— Еще как. И делала вид, что в упор меня не видит, — ответила Первин, сознавая, что ей не удается скрыть досаду. — А ко­гда доктор Пенкар вышла на сцену, леди Хобсон-Джонс встала и ушла вместе с Сереной Прескотт. Из белых остались только Мадлен Стоув и очень красивая рыжая дама. Бегум, но не индианка.

Глаза у Гюльназ вспыхнули.

— Бегум Кора известная личность!

— Да, именно так ее и звали, но чем именно она известна? — поинтересовалась Первин. — Она замужем за правителем Варанпура, то есть дама весьма высокородная.

— Прежде чем выйти за него замуж, она была актрис­кой в Австралии. — В глазах Гюльназ блеснуло озорство, знакомое Первин еще со школьных времен. — Наваб [17] привез ее на судне из Перта вместе с двумя жеребцами-чистокровками. У нас однажды была встреча комитета за ленчем в клубе «Рипон», и она заявила, что их роман — это настоящая сказка. Золушка и прекрасный принц. Что она пожертвовала?

Первин ответила не сразу, припоминая:

— Ожерелье из жемчуга и бриллиантов.

— Бриллианты во сколько каратов? — уточнила Гюльназ.

Первин удивила деловитость ее тона.

— Этого Ума не сказала. А должна была?

Гюльназ закатила глаза.

— Судя по твоим словам, очень щедрое пожертвование. Однако перепродавать драгоценности все­гда приходится в ущерб. Если, конечно, не везти индийские камни европейским ювелирам. — Гюльназ взглянула на Хуши и добавила: — Обидно, что до ее рождения я не успела побывать ни во Франции, ни в Англии. Скажи, а мое пожертвование Уме понравилось?

Первин почувствовала, что Гюльназ остро нуждается в поддержке.

— Она очень искренне выразила свою благодарность.

— А какая сумма оказалась самой значительной?

— Поскольку после возгорания всех отправили по домам, не все пожертвования были оглашены. Насколько я помню, Мадлен Стоув внесла сто рупий.

— У Мадлен Стоув необычный статус, учитывая, что она жена боксваллы. — Гюльназ скривилась, поскольку употребила не слишком приличное слово, которым называли европейцев, занимавшихся ремеслом, а не состоявших на правительственных должностях. — Ее муж владеет очень старой и преуспевающей фирмой, говорят, что у нее есть и свое семейное состояние, хотя в Индию она приехала подцепить на крючок какого-нибудь толстосума.

— То есть найти себе состоятельного мужа, — поправила Первин, которой не нравилось столь неуважительное отношение к незамужним женщинам.

— Какая бестолковая эта Мадлен! Могла бы добавить еще рупию к своему пожертвованию! А так накликала беду — вот все и случилось!

— Она же не знает индийских традиций, — заметила Первин.

Плюс еще одна рупия давала нечетное число, а значит, деньги нельзя было бы поделить поровну. Такое пожертвование тратят единовременно.

Гюльназ наклонилась поближе к Первин, явно собираясь поделиться какой-то тайной:

— Думаю, Мадлен Стоув сделала такое большое пожертвование в надежде, что фирма ее мужа получит контракт на строительство клиники.

— Полагаю, что комитет рассмотрит все заявки, — отозвалась Первин. — Кто бы как ни обижался, но привилегии — это неправильно.

— Хорошо, что у меня есть собственные деньги. Могу не клянчить у Растома. — Гюльназ многозначительно посмотрела на Первин. — Дай мне, пожалуйста, мой кошелек — он в ящике туалетного столика.

Первин открыла ящик и увидела розовый шелковый кошелечек, который и передала невестке.

Гюльназ порылась среди монет и банкнот.

— Вот пятьдесят одна рупия, это добавление к моему первому пожертвованию.

— Сильно же ты любишь Уму, что решила удвоить свой вклад, — заметила Первин, хотя в душе понимала, что речь идет о соперничестве с миссис Стоув. Она положила деньги в конверт, а его засунула в портфель, потом подняла глаза и увидела обиженное выражение лица Гюльназ.

— А тебе она, похоже, не нравится. Почему? — спросила Гюльназ.

Первин попыталась облечь свои чувства в слова:

— Как по мне, Ума должна была поблагодарить Сунанду и защитить ее от нападок Мангалы.

Гюльназ фыркнула:

— Благодарить слуг совершенно не обязательно. Если ты видела такое за границей, это еще не значит, что все должны подстраиваться под твои представления!

Первин внутренне сжалась.

— Ты ничего не знаешь о том, как устроена жизнь в Ан­глии. И пытаешься оправдать современных матерей, которые перепоручают своих детей слугам, а свое время тратят на то, чтобы приобрести титул богини-благотворительницы.

— Современные матери, — фыркнула Гюльназ. — Как глупо это звучит в устах деловой женщины. Ты из-за своей занятости даже не приехала ко мне на свадьбу!

Первин задохнулась, осознав, что эту обиду Гюльназ, похоже, лелеяла много лет.

— Не могла же я приехать из Англии. Я училась на юриста, а еще в это время шла война.

— Вот, теперь ты оправдываешься, — бросила Гюльназ. — И вообще, припорхнула сюда, прекрасно выспавшись ночью, и ждешь от меня радости и улыбок. Ты понятия не имеешь, как я устаю за ночь. Хуши нужно кормить каждые два часа — можешь себе такое представить?

Первин перевела дыхание, представив себе ситуацию в новом свете. Гюльназ, похоже, вредничает от утомления. Сейчас она, Первин, должна позаботиться о том, чтобы между ними не пробежала черная кошка. Она медленно произнесла:

— Прости меня. Я просто не подумала, как изменилась твоя жизнь и днем, и ночью.

— Уа-а-а-а-а! Уа-а-а!

Они обе обернулись и увидели, что Хуши копошится в кроватке. Глазки она так и не открыла, зато раскричалась вовсю.

— Ей страшный сон приснился? — Первин посмотрела на Гюльназ.

— Нет. Это ты ее разбудила. Своими ужасными словами довела мою дочь до слез! — выпалила Гюльназ.

Первин сглотнула, чувствуя, как ее захлестывают гнев и обида. Ну конечно, эта мелкая пакостница вовремя разревелась, чтобы подтвердить, насколько жизнь у Гюльназ тяжелее, чем у Первин.

Пакостница? Да как ей слово-то такое могло прийти в голову!

Хуши не умолкала, пока не вошла няня; даже не взглянув на молодых женщин, она взяла девочку из кроватки и, тихонько приговаривая, унесла ее из палаты.

— Все будет хорошо, — начала Первин. — Я просто хотела сказать, что…

— Даже не пытайся мне еще что-то сказать, — отрезала Гюльназ, с ненавистью глядя на золовку. — Говоришь жестокие вещи, а потом делаешь вид, что не то имела в виду. Надоело мне это — и ты тоже! Отстань, уходи!