автордың кітабын онлайн тегін оқу  Дом над морем. Затворник

Катя Ёж

Оглавление

Глава 1

Майя увидела старика однажды утром. Она пыталась поймать свет и запечатлеть восход солнца над горной грядой таким, каким видит его в эту минуту, а старик появился из-за выступа скалы и встал неподвижно, молча наблюдая за ней.

На самом деле старым он не был, просто Майе в ее двадцать пять любой человек, в чьих волосах мелькает седина, а лицо испещрено складками и заломами, казался таковым. Сейчас, глядя в его суровое лицо с намертво пристывшим к нему выражением печали, девушка поняла, что именно глаза добавляли мужчине лет, потому что в них мрачной тучей висели уныние и тоска. И еще, наверное, боль, но ее она, скорее, не увидела, а почувствовала. Болело у него что-то, у этого странного человека.

Взгляд был таким тяжелым, что Майя физически ощущала его на своей коже, и время от времени поводила плечами, словно сбрасывая липкую паутину, которой он ее, казалось, обволакивал. При этом что-то мешало обернуться и прямо сказать, чтобы не пялился. Напряжение и страх сковывали, мешая сосредоточиться и лишая руку твердости, но в то же время не давали сопротивляться и защищать свои границы.

Так она и стояла, борясь с собой, а на холсте не появлялось новых красок. Солнце двигалось, свет ускользал, Майя злилась на себя… И вдруг услышала его голос. Хриплый от долгого молчания и чуть насмешливый:

— Я думал, вы художница.

Майя с ужасом почувствовала, как к глазам подступают злые слезы. Утро испорчено безвозвратно, она не сумела за себя постоять, а он еще и издевается! И не поворачивая головы в сторону проклятого старика, она буркнула:

— А я думала, люди вашего возраста лучше воспитаны и не подглядывают тайком, мешая другим заниматься их делами. Хотя возможно… — она все-таки решила взглянуть на него, — вы уже забыли правила этикета, ведь вас должны были учить им очень и очень давно!

Выпалив эти обидные для любого человека, будь то мужчина или женщина, слова, Майя осеклась, почувствовав, как горячей волной обдало щеки. Не хватало еще покраснеть!

Краснела она очень легко: ее тонкая прозрачная кожа мгновенно розовела, стоило девушке понервничать или рассердиться, и выглядело это несолидно, особенно, если учесть, что Майя была учительницей, а дети очень часто заставляют сердиться и нервничать. Она всегда боялась, что ее особенность помешает добиться авторитета у учеников, и никто никогда не станет воспринимать всерьез девчонку, которую так легко бросает в краску.

Подводил Майю и голос, слишком высокий и звонкий, почти детский, который к тому же исчезал до шепота в минуты сильного волнения. Хорош учитель! Одно облегчало задачу — справляться приходилось только с учениками. Доказывать и объяснять что-либо их родителям не приходилось, потому что родителей у подопечных Майи не было.

***

Майя не помнила свою мать, ушедшую в закат почти сразу после рождения дочери, а отца, если верить скупым отговоркам взрослых, и вовсе никто никогда не видел. Отчаявшись дождаться возвращения непутевой дочери, бабушка Вера Николаевна тянула ее ребенка, как могла, хватаясь за любую подработку, уже выйдя на пенсию. Жили бедно и голодно. Поселок маленький, работы не хватало даже молодому трудоспособному населению, так что приходилось и огород держать, чтобы не остаться без овощей, ставших непомерно дорогими, а чтобы в этом огороде хоть что-то выросло, бабушка все летние дни проводила на грядках. Маленькая Майя вертелась вокруг, ища чем бы помочь, но ничего тяжелее игрушечной леечки удержать в руках не могла, и носилась туда-сюда, часами поливая один-единственный куст, пока у бабушки не начинало рябить в глазах.

Однажды Вера Николаевна усадила внучку за стол и разложила перед ней какие-то палочки. Оранжевая, зеленая, желтая, красная, синяя, коричневая — трехлетняя Майя не понимала, что это, и попыталась попробовать на вкус, но бабушка вовремя остановила девочку:

— Куда в рот? Гляди-ка, — она положила на стол лист бумаги и взяла синюю палочку. Провела одним концом горизонтально — и Майя увидела синюю линию. Потом бабушка взяла желтую палочку и нарисовала над синей линией желтый кружок, а из кружка — расходящиеся в разные стороны лучики. Затаив дыхание, Майя следила за бабушкиными руками и увидела, как на глазах синяя линия превращается в море с барашками пены, а желтый круг — в яркое солнышко. За морем выросли коричневые горы, покрытые зеленой травой, а в небо взмывали стаи птиц.

— Это цветные карандаши, — сказала Вера Николаевна. — А это альбом. Поняла, как рисовать? Вот и сиди, а бабушка в огороде спокойно поработает.

И она ушла, оставив девочку в волшебном мире разноцветных образов.

С этого дня и до конца лета Майя больше не носилась по садовому участку, рискуя истоптать грядки или разбить коленки. Она теперь если и гуляла, то только с альбомом под мышкой и зажатыми в кулачке цветными карандашами. Садилась под куст или на холм, откуда было видно море, и рисовала. Сначала на бумаге появлялось только то, что Майя видела своими глазами, но потом она начала додумывать, и альбом наполнился летающими рыбами, шагающими на огромных лапах деревьями, животными в человеческой одежде. Иногда бабушка только диву давалась, обнаружив в рисунках внучки оранжевое море под зеленым небом. Она показывала их соседям, те умилялись и хвалили, потому что рисовала Майя все лучше. А ведь никто ее не учил: острый глаз и умение наблюдать — вот и все, чем располагала маленькая художница.

Осенью Майя наконец-то пошла в детский сад. Там тоже нужно было рисовать, и воспитательница, быстро заметив, что девочка умеет уже многое, стала помогать ей. Майя узнала, что, кроме цветных карандашей, существуют краски, а еще уголь, и можно рисовать невероятно красивые картины, пользуясь всего одним цветом, растушевывая штрихи, где-то затемняя, а где-то высветляя рисунок.

— Она у вас талантливая, ведь как цвет чувствует! — восхищенно говорила воспитательница Вере Николаевне. — Учиться девочке надо! Она, может, большой художницей станет! Подрастет, глазомер разовьется, а композицию она уже сейчас отлично выстраивает. Я в этом понимаю, поверьте!

Бабушка слушала, улыбалась и кивала. Она и сама видела, что внучка не просто отлично рисует, но и любит это дело, горит им!

— Подрастешь — отдам тебя в школу специальную, — сказала она Майе. — Денежек подкоплю только.

У Майи замирало сердце, когда она представляла себе, как пойдет в школу, где рисование — не просто урок, а основной предмет, где все-все ребята будут такими же, как она. Сейчас ее друзья-мальчишки предпочитали гонять мяч по пустырю, заменяющему детворе футбольное поле, а подружки с удовольствием нянчили старых ободранных пупсов, подражая своим матерям: накормить, убаюкать, спать уложить, переодеть… Майе все это было неинтересно. Вот нарисовать играющих в куклы девочек — это всегда пожалуйста!

Однако человеческие фигуры у нее пока не получались. Вроде и пропорции те самые, и лица, а чего-то рисункам не хватало. Однажды Майя подошла к бабушке с мучающей ее проблемой и пожаловалась. Бабушка долго разглядывала очередной неудачный портрет, вертела его так и сяк и наконец сказала:

— Я в этом не особенно разбираюсь, хорошая моя… Ты знаешь, вот эта девочка с куклой ведь играет, движется, а у тебя она застывшая.

— А как же мне сделать, чтобы она двигалась? Она же рисунок! — округлила глаза Майя.

— Вот уж не знаю, — вздохнула бабушка.

А через неделю она повезла Майю в большой город. Майя впервые была в таком шумном и людном месте. Бабушка нарядила ее в старенькое, но симпатичное платье с оборками, заплела светлые волосы в две косички и украсила их огромными бантами. Майя чувствовала себя самой красивой девочкой в мире и радовалась поездке, как приключению, но увидев, куда привела ее бабушка, позабыла обо всем и только ходила, раскрыв рот, по огромным залам с высоченными потолками, где всюду на стенах висели картины. И это были не привычные альбомные листочки, а огромные полотна, с которых на Майю смотрели и суровые лица богато одетых людей, и лица попроще, крестьянские. На одной стене разворачивалась баталия между бесчисленными войсками, и Майя буквально слышала, как грохочут пушки и ржут кони, а солдаты, сраженные штыками, кричат от боли. На другой стене маленький кораблик накрывало огромной волной, и Майю оглушал треск ломающихся мачт и рвущихся парусов. Вот бал, толпа танцующих и звуки вальса. Вот мирный пейзаж, утро в деревне, щебечут птицы, а где-то на лугу тонко поет свирель и мычат коровы… И все это двигалось, жило, дышало!

Всю обратную дорогу Майя молчала.

— Тебе что же, не понравилось в музее? — озабоченно спросила бабушка.

— Что ты, бабуля — тихо ответила Майя, — ужасно понравилось… И я теперь понимаю, что такое, когда картины живые…

На седьмой день рождения бабушка подарила Майе краски, а сосед сколотил мольберт, и теперь у Майи появился свой уголок художника. Они с бабушкой договорились, что в сентябре Майя пойдет в первый класс в обычную школу, а потом бабушка узнает, где есть школы для тех, кто рисует, и девочку переведут туда.

Время шло, но бабушка не спешила выполнять обещание. Майя не знала, что для этого нужны большие деньги, которых у пенсионерки из маленького поселка, конечно же, не было, и немного сердилась на бабушку, думая, что та позабыла о данном внучке слове. Но бабушка не забыла и изо всех сил старалась откладывать хоть копеечку со скудных своих доходов, да куда там… То ботинки у Майи каши запросят, то в школе очередные поборы объявят, да и питаться маленькой ученице нужно хорошо — растет ведь, а как без мяса и витаминов мозги нагружать?

Майе тем временем исполнилось десять лет, она перешла в четвертый класс. Еще год-другой, и уроки рисования в школе закончатся: останется она совсем одна со своим увлечением, потому что никаких кружков и дополнительных классов по живописи попросту не было, как не было рядом с ней и других ребят, увлеченных тем же. Маленькая художница проводила все дни на природе, погруженная в мир красок и образов. Она не сторонилась людей, но как-то само собой вышло, что старые друзья от Майи отдалились. Им было неинтересно с ней, а ей с ними, поэтому она все время была одна, особенно летом, когда не нужно было ходить в школу.

В один из дождливых августовских дней Майя, временами с тоской глядевшая в затянутое облаками небо, стояла за мольбертом над самым обрывом. Она сосредоточенно пыталась воспроизвести свинцовый цвет морских волн, а потому не заметила, как к ней подкрались. Вдруг девочка ощутила сильный толчок в спину и едва не полетела вниз, в расселину, но вовремя сгруппировалась и удержалась на краю, больно поцарапав ладони и колени. А вот альбом, упав в грязь, был безнадежно испорчен, как и краски. Еще не понимая, что произошло, Майя подняла голову и увидела сначала две худые ободранные ноги в потрепанных кедах, потом джинсовые шорты и застиранную рубашку, а еще выше ухмыляющееся лицо незнакомого мальчишки. Поднявшись, Майя обнаружила, что мальчишка явился не один. Ее окружила целая ватага таких же оборванцев. Они недобро разглядывали девочку, подбираясь все ближе. Майя попятилась, но вовремя оглянулась и поняла, что отступать некуда.

— Ты кто такая ваще? — задал вопрос толкнувший ее паренек.

— Да из домашних она, — подал кто-то голос.

Майя не поняла, что значит «из домашних», но испугалась. Она чувствовала враждебность, исходившую от мальчишек.

— Типа художница, что ли? — вожак, а Майя не сомневалась, что именно так были распределены роли в этой стае, поддел носком кеда ее выпачканный в грязи альбом.

— Че молчишь?! — взвился он, не дождавшись ответа. — Здесь наша территория, ясно тебе?

— Чья «ваша»? — голос Майи дрогнул, но она все же выпрямилась и постаралась не подать виду, что напугана.

А бояться было чего: десятилетняя девочка против банды жилистых мальчишек. Они могут побить ее или вообще… с обрыва сбросить…

Вожак сделал еще один шаг и резко подался вперед. Майя непроизвольно отшатнулась и чуть не полетела вниз. Она удержала равновесие и сдвинулась в сторону, но мальчишка снова шагнул, тесня ее к пропасти.

— Прыгай, — прошипел он. — Ходите тут, чистенькие, сытенькие… Сейчас я тебя…

Майя зажмурилась, готовясь к удару и падению. Выживет ли она после такого? Вряд ли. Бабушку жаль, как бабушка-то без нее…

— Прыщ, вообще офигел?! — раздался вдруг звучный низкий голос, и Майя почувствовала какое-то движение воздуха перед носом.

Она приоткрыла один глаз: угрожавший ей пацан присел и с опаской смотрел куда-то вбок, а остальные члены его банды бросились врассыпную, потому что в спины им летели комья грязи и самые настоящие камни.

— Бей их, девки! — прозвучал все тот же зычный бас, и Майя с изумлением увидела, что принадлежит он девчонке. Рослой тощей девчонке, которая ловко раздавала пинки направо и налево, пока сопровождавшие ее подруги пуляли в мальчишек подручными материалами. Наконец девчонка подлетела к Майе и со всей дури пнула между ног парня, который все так же стоял, не зная, что ему делать.

— Ах ты ссссс…, — взвыл тот, согнувшись пополам, и девчонка, извернувшись, отвесила ему хорошего пинка под зад, заставив улететь головой в кусты.

После нейтрализации противника она повернулась к Майе и спросила:

— Ты че, дура тут ходить? Не знаешь, что это наша территория? Тебя бы сейчас завалили и все.

— Что? — Майя перестала что-либо соображать и во все глаза уставилась на свою спасительницу. Обладательница низкого, совсем не девчачьего, голоса была как будто одного с ней возраста, но гораздо выше, из-за чего казалась старше. На бледном лице горели азартом драки черные глаза, девочка от души радовалась победе.

— Здесь мы гуляем, дурища, — терпеливо объяснила она, отводя Майю от края обрыва. — Твое? — она указала на валяющийся на земле альбом.

Майя печально кивнула, обозревая втоптанные в грязь карандаши и бумагу.

— Ладно, главное, сама в порядке, — резюмировала ее спасительница и подтолкнула Майю: — Вали отсюда и больше не приходи. Это наши места, вас, домашненьких, тут не любят.

Майя посмотрела на девчонку и спросила:

— А вы тогда кто?

Та угрюмо покосилась на нее и коротко бросила:

— Ты че, в натуре не курсах? Детдомовские мы.

Детский дом! Майя знала, что дети, у которых нет родителей и даже нет бабушек, как у нее, живут в детских домах, но она и не предполагала, что одно из таких заведений находится совсем рядом. И тем более ей в голову не приходило, что воспитанники детского дома могут быть так опасны.

— Я запомню, — очень серьезно сказала она и представилась: — Майя. Меня зовут Майя.

Девчонка дернула острым плечиком:

— Нафиг мне твое имя, пошла отсюда, пока эти дебилы не вернулись! Тебе конкретно повезло, что мы с девчонками мимо шли.

— Спасибо, — улыбнулась Майя.

Незнакомка расхохоталась. У нее была удивительно красивая улыбка и в голосе при смехе звучали теплые переливчатые нотки. Майя была очарована и настойчиво попросила:

— Скажи свое имя!

— Да на фига? Ну, Вика я, — пробасила девочка. — Все, вали, я сказала! Собирай свои штуки и вали!

С этими словами Вика повернулась и, одним махом перескочив через лужу, скрылась в высоких зарослях.

Майя вернулась домой вся перепачканная, за что получила нагоняй от бабушки, но не обиделась. Она сама постирала сарафан и отмыла от жижи карандаши. Альбом пришлось выбросить, но в нем и не было ничего важного, одни наброски, к тому же у Майи был еще один, чистый. Весь вечер девочка увлеченно рисовала, а когда она легла спать, бабушка тихонько подошла к ее столу и открыла альбом. Страницы были заполнены эскизами, на которых стремительно бегала, прыгала, перелетала со скалы на скалу одна и та же тонкая изящная фигурка. Амазонка с копьем в одной руке и луком со стрелами в другой. Отважная героиня смело вступала в бой с врагами и не просто изображала определенные позы — она по-настоящему двигалась, она была живая! Вера Николаевна закрыла альбом и улыбнулась. Майя тихо посапывала к кровати, и ей снились волшебные сны о желанном будущем…

Глава 2

Максим старался сдержать смех, видя, как распирает от обиды и гнева эту маленькую красную как помидор девушку. Сколько ей лет, интересно? Выглядит совсем юной, кожа нежная, взгляд абсолютно наивный и этот тонкий детский голосок… Как непохожа на прожженных хищниц, с которыми он сталкивался каждый день почти пятнадцать лет своей жизни, пока не перебрался сюда, в этот райский уголок. Сие бесхитростное создание даже не подозревает о том, какие страшные вещи творятся на свете, у нее одна беда — картина не получается. Эх, девочка, мне бы твои проблемы!

— Не кипятитесь, — он примирительно поднял руку, — признаю, неудачно пошутил. Но я прав, вы художница?

Она надулась, однако ответила:

— Кто же еще будет стоять здесь с мольбертом?

— Любителей много, но мне что-то подсказывает, что вы профессионал: так умело ведете линию, и ваши поиски ракурса… Нет, вы явно не дилетант.

Девушка все еще пыталась сохранить на лице выражение оскорбленного достоинства, но Максим видел, что комплимент достиг цели, и она уже не сердится. Он вдруг заметил, как она красива. Льняные волосы и яркие янтарного оттенка глаза — необычное сочетание.

— Да, я художница, училась в академии…

— А здесь в отпуске? Охотитесь за натурой?

Максиму хотелось продолжить беседу. Вообще, он любил гулять в горах в одиночестве и совсем не рассчитывал встретить здесь кого-то еще этим утром, а вот поди ж ты, не смог заставить себя пройти мимо, оставив незнакомую и, в сущности, не нужную ему девицу позади.

— Я живу и работаю здесь, — ответила она, и он удивился:

— Работаете? Где же и кем? Даже странно, не представляю, где выпускница художественной академии может найти работу в этом забытом богом месте. Ландшафт красивый, бесспорно, но в плане карьерных перспектив…

— А вы все с точки зрения перспектив оцениваете? — она вздернула подбородок.

Какая гордячка! Росту в ней полтора метра, рядом с Максимом воробушек воробушком, а боевая!

— Вижу, опять вас обидел. Простите, в науке этикета у меня пробелы, — попытался он отшутиться, и с удовольствием увидел на лице девушки улыбку.

— Да не обиделась я!

— Так что же держит вас здесь? — вновь поинтересовался Максим. — Впрочем, погодите! Что если вы расскажете мне о своей точке зрения на карьеру за завтраком? Сейчас самое время отведать где-нибудь сырников.

Глаза девушки округлились и полезли на лоб. Она совершенно точно не рассчитывала на такое завершение утра, однако совладала с собой, снова улыбнулась, на этот раз нерешительно… Боже, какие очаровательные ямочки у нее на щеках!

— Я ведь вас не знаю, — медленно проговорила она, словно одновременно решала в уме сложную задачу.

Все понятно: незнакомец в безлюдном месте приглашает на завтрак. Как минимум неизвестно, не завершится ли их встреча в ближайшем кустарнике, куда он затащит ее хладный труп, натешившись перед тем. Или она просто не хочет показаться ему любительницей перекусить за чужой счет?

— Максим! — он протянул руку, и когда девушка подала ему свою, галантно прикоснулся губами к кончикам ее пальцев.

Руку не отдернула, хоть и засмущалась.

— Майя, — представилась она.

Майя… Как там у индуистов? Майя-иллюзия, Майя-обманка? Говорящее ли это имя?

— Очень рад знакомству, Майя, — улыбнулся Максим. — Ну так что, спустимся и поищем кафе?

Она оглянулась на свои художественные принадлежности и растерянно пожала плечами.

— Об этом не беспокойтесь, я сильный, донесу, — сказал Максим. — Итак?

— Идемте, — кивнула Майя и улыбнулась снова.

«А почему бы и нет?» — подумал он, пропуская ее вперед по извилистой тропке.

***

Будущего, о котором мечтали бабушка и внучка, не случилось. Когда Майе исполнилось двенадцать, Вера Николаевна заболела. Слегла не сразу: сначала начал болеть живот, потом заныла спина. Она мужественно терпела дискомфорт, не прекращая трудиться то на работе, то в огороде. По вечерам ложилась и тихонько стонала, запивая водой какие-то таблетки. Майя отчаянно хотела хоть чем-то помочь, но бабушка твердила, что все в порядке, что она поправится, обязательно поправится, надо только к врачу сходить, а ей ведь некогда, вон сколько дел!

Однажды вернувшись из школы, Майя не застала бабушку дома. Подумав, что та еще на работе, девочка помыла руки и сунулась на кухню, чтобы поглядеть, нет ли там какой-нибудь еды. В животе урчало, есть хотелось страшно. Майя вообще в последний год все время ходила голодная. Бабушка говорила, это потому что она активно растет — возраст такой. Вот организм и требует…

Никаких кастрюль ни на плите, ни в холодильнике не было. Майя удивилась: бабушка никогда не уходила, не приготовив обеда. Подумав немного, девочка решила узнать у тети Тамары, соседки из дома напротив, не случилось ли чего.

На улице было прохладно и сыро, осень как-никак, и Майе ужасно не хотелось снова влезать в разваливающиеся старенькие сапоги и хлюпать в них по лужам, потому что дорогу, отделяющую их домик от дома тети Тамары, в дождь всегда размывало, но что поделать… Накинув курточку, Майя доплелась до соседки и заколотила кулачком в дверь. Залаяла псина, сидевшая на цепи во дворе, но сама хозяйка отпирать не спешила. Майя растерялась: что же это делается? Ни бабушки, ни соседки… Дальше пойти, по другим домам? И тут ее окликнули:

— Майка!

Это была тетя Тамара, только что вернувшаяся откуда-то. Майя кинулась было к ней, радуясь, что сейчас все узнает, но глянула на женщину и остановилась как вкопанная. Сердце пропустило один удар — теперь девочка почувствовала, как это бывает. Еще не зная, что именно случилось, она поняла: что-то очень-очень плохое.

А Тамара прижала Майю к своей необъятной груди и погладила по растрепанным косичкам:

— Бабуля твоя в больнице, я вот только оттуда. Давай-ка, накормлю тебя. Пойдем!

— А что с бабушкой? — Майя настойчиво дергала Тамару за рукав, заглядывала ей в лицо, а та только отводила глаза и твердила:

— Заболела Вера Николаевна, сильно заболела. Ничего, бог даст, поправится. Ну а как же? Поправится…

Только бабушка все не поправлялась. Уже неделю лежала она в больнице, и за все эти дни Майю к ней ни разу не пустили.

— Не положено! — слышали они с тетей Тамарой каждый раз, когда приходили в регистратуру и спрашивали, нельзя ли хотя бы внучке повидаться с Верой Николаевной.

Усталый, вымотанный дежурствами врач объяснял, что бабушке сделали сложную операцию, что она очень слаба и ее категорически нельзя волновать, но так он говорил при Майе. А когда девочка отбежала на минутку в туалет и вернулась, то услышала, как этот же врач сказал Тамаре что-то странное. Майя расслышала слово «кома» и загадочные буквы «и», «в» и «л». Что это значит, она не поняла, но тетя Тамара потом чуть не плакала и молчала всю дорогу до дома. А на другой день она пришла за Майей в школу и забрала ее с уроков. Сначала Майя даже обрадовалась, потому что математику совершенно не понимала и рада была пропустить ненавистные задачки, и только дома, накормив девочку вкуснейшим супом, который умела варить лучше всех, тетя Тамара сказала ей, что бабушка умерла.

Майя смутно помнила похороны. Прощались с Верой Николаевной чуть ли не всем поселком, и люди жалели оставшуюся круглой сиротой девочку, которую теперь куда ж девать-то, а ведь какая хорошая женщина была Николавна, надо ж так запустить болезнь, хотя разве такое вылечили бы… До Майи долетали обрывки разговоров, в которых она мало что понимала. В голове билась одна мысль: бабушки нет, бабушки нет, бабушки нет… И она, Майя, осталась совсем одна на этом свете. Что делать, как жить?

Мольберт и краски пылились в углу. Не было ни сил, ни желания рисовать, и Майя все сидела у окна, глядя на унылый пейзаж и моросящий дождь, и вспоминала, как барабанили такие же капли по крышке бабушкиного гроба, приминая искусственные лепестки на венке. В школу она ходила, но ничего не слышала из того, что говорили учителя, а те девочку старались не дергать, давая ей время свыкнуться с горем.

Сколько так продолжалось, Майя не могла сказать, потому что прожила те дни как в тумане. Она оставалась в бабушкином доме, а тетя Тамара и другие соседки забегали приготовить какую-то еду и помочь по хозяйству да в огороде. Может быть, прошло несколько дней, может, неделя.

Однажды в дом пришли две женщины. Одна из них, постарше, угрюмая и молчаливая, осмотрела дом и вещи Майи, а другая, улыбчивая и располагающая к себе, сказала:

— А мы за тобой, Майя! Давай помогу тебе собраться?

— Куда? — насупилась девочка, еще не понимая, что делают здесь эти тетки и куда они хотят ее увезти.

Вбежала, запыхавшись, тетя Тамара. Она набросилась на женщин, отругала их за то, что вошли в дом без нее, напугали ребенка и все такое. А потом подошла к Майе, усадила ее на диван и сама села рядом.

— Вот что, Майя… Маму твою мы отыскать не смогли. Про отца сама понимаешь… Нет у тебя никого. А одной жить нельзя.

— Так я не одна, — возразила Майя. — А вы? А тетя Галя, а дядя Семен?

Тамара тяжело вздохнула и ответила:

— Мы тебя любим все, конечно… Но нельзя тебе вот так и дальше. По закону положено, чтобы был опекун. Но кто же решится? Да и не дали бы нам, условия не те. А раз никого нет из родных, то придется тебе жить в другом месте. Закон такой. Ты за дом-то не переживай, он твой, а мы присмотрим…

— Где же я буду жить?! В каком еще другом месте?! — опешила Майя.

Уже через час она стояла на пороге этого самого «другого места». Две женщины, словно тени, замерли за ее спиной и молча ждали, пока с высокого крыльца к ним спустится солидная дама средних лет в огромных очках в темной оправе и убранными в высокую пышную прическу пепельно-русыми волосами.

Она представилась директором Ольгой Михайловной и, сжав ладонь Майи крепкой рукой, повела ее внутрь трехэтажного серого здания, обнесенного высокой металлической оградой с единственными воротами, на которых Майя приметила огромный-преогромный замок. Из окон глядели дети. Много детей, и все худые, с голодными злыми глазами. Майя поежилась, поняв, что оказалась там, где никогда не хотела быть: в детском доме. В интернате для детей, у которых никого и ничего нет.

Она еле заставила себя переступить порог. Ноги не слушались, к горлу подступили рыдания. И вдруг сбоку метнулась тень. Ольга Михайловна необычайно ловко для своего возраста и комплекции извернулась, ухватила отчаянно сопротивляющуюся фигурку, выволокла на свет и уже приготовилась отчитать, но Майя не услышала гневных слов директрисы. Во все глаза она смотрела на злобно фыркающую тощую девчонку и теперь уже действительно плакала, но то были слезы облегчения, потому что перед ней стояла Вика! Та самая Вика, которая когда-то защитила Майю. Она тоже признала давнюю знакомую и задорно подмигнула ей:

— Ни фига себе! Художница?! Ну, привет!

И глядя на свою героиню-амазонку, Майя вдруг успокоилась и поверила, что все у нее будет хорошо.

Глава 3

— Вкусно?

— Безумно! Бабушка такие же пекла, только у нее немного посуше выходили.

Майя подозревала, что, пытаясь говорить с набитым ртом, выглядит не слишком привлекательно, но голод не давал ей оторваться от вкуснейших сырников, а не отвечать на вопросы угощавшего ее человека казалось еще более невежливым.

Она и Максим сидели на террасе маленького кафе, и прямо под ними плескалось море. Час был еще ранний, люди спешили на работу, открывали лавки, заводили моторы своих машин, на которых таксовали или уезжали из этого поселка в другие, точно такие же, но где хотя бы была для них работа.

Им подали кофе. Майя заказала капучино, а Максим выбрал американо.

— Не люблю молоко, — пояснил он.

Майе же вкус простого черного кофе не нравился, и она пила его либо с сахаром, либо с молоком, чтобы не было так горько.

Услышав это, Максим пожал плечами:

— А зачем пить то, что не любишь?

— Я не сказала, что не люблю, — возразила Майя. — Я сказала, что не нравится вкус. Но с молоком хорошо.

— Все равно не понимаю, зачем эти компромиссы.

Максим повернул голову и сидел молча, безразлично глядя вдаль и попивая свой американо редкими мелкими глотками. От сырников он отказался, потому что вообще не завтракал так рано.

— Зачем же мы сюда пришли? — удивилась Майя.

— Ради вас. Вы голодная.

Он говорил с ней будто свысока, пользуясь тем, что был намного старше, но Майе чудилась в его тоне какая-то отстраненность. Словно Максиму она вообще была интересна исключительно как любопытный экземпляр. Да, именно экземпляр диковинной породы. Откуда он тут взялся, где живет? Ей очень хотелось его спросить об этом и о многом другом, но он перехватил инициативу, и теперь на вопросы отвечала Майя.

— У вас, стало быть, бабушка есть?

— Была. Умерла давно.

— А родители?

— И родителей нет.

Ей было неприятно об этом говорить, но пусть сразу узнает.

— Я выросла в здешнем детском доме. Потом уехала в город учиться.

Брови Максима поползли вверх.

— Вот оно что! Вы молодец, что получили образование… А вернулись-то зачем тогда, раз никого из близких нет?

— Здесь мой дом, — Майя серьезно посмотрела на Максима. — И друзья мои. А теперь и работа. Я учительница рисования. Знаете, как мне самой не хватало таких занятий, когда я была маленькой? Теперь у ребят есть возможность учиться.

— Рисованию? — хохотнул Максим. — Не самый обязательный предмет.

Майе стало обидно, она снова покраснела и разозлилась на себя за это. Чтобы не наговорить лишнего, девушка набила рот сырниками и молча жевала. Максим с улыбкой смотрел, как она ест.

«Обиделась, — думал он. — Что я за дурак бестактный? Права была Юля, я медведь, не каждый меня вынесет».

— Извините, — примирительным тоном произнес он. — Конечно, рисовать здорово… Просто я не умею. Никогда не умел. А вот то, что вы вернулись и возитесь с детишками, — это подвиг.

— Да никакой не подвиг, мне нравится моя работа!

Ну все, она доела сырники, допила этот свой капучино с жуткой пенкой, тщательно вытерла губы салфеткой. Что теперь? Максим не знал, что придумать, как уговорить ее на новую встречу, а эта встреча была ему нужна! Безумная идея, мелькнувшая в голове еще там, среди скал, медленно, но верно крепла, обретая форму. Безумец! Зачем ему это? Зачем это ей? Девчонка моложе его лет на двадцать.

И пока он судорожно подбирал слова, она ловко воспользовалась его промедлением, чтобы начать собственные расспросы.

— А что скажете о себе?

— Я — Максим.

— Это мне уже известно. Но я вас здесь никогда не видела.

— А я не видел вас.

— Я училась в городе, меня не было дома восемь лет.

— Ну, а я как раз эти восемь лет здесь и живу!

«Мы живем», — хотелось сказать ему, но никаких «мы» больше нет. Как же это больно. До сих пор.

— Ясно, — кивнула Майя.

Максим улыбался, но ей снова почудилось выражение печали в его глазах. Оно промелькнуло, когда он сказал, что живет здесь. Нет, есть в нем какая-то тайна, что-то его гложет, этого странного мужчину. И почему Майе так не хочется вставать и идти домой, расставаться с ним? Глупости. «Даже не думай», — приказала она себе. Это тип явно не из простых: дорогая одежда, часы, держится вон как… Живет точно не в поселке — она всех жителей знает наперечет. Если где и поселился, то там, наверху. Майя подняла глаза к холмам, на которых, сколько она себя помнила, всегда стояли роскошные частные дома, обнесенные коваными оградами и хорошо охраняемые.

— Вы оттуда? — спросила она деланно безразличным тоном, указывая на холмы.

— Да, — он не стал темнить. — Но мой дом отсюда не видно: он стоит на утесе, прямо над морем.

«Забавная, делает вид, что ей все равно, а сама сгорает от любопытства».

— Вы купили дом у кого-то?

— Моя семья всегда здесь жила. Я, можно сказать, в родные пенаты вернулся. Как и вы, получается.

— Да. Получается.

— Майя, а что вы еще рисуете, кроме пейзажей? Есть любимое направление?

Она задумалась и покачала головой:

— Да мне, в общем-то, пока все нравится… Я еще не определилась.

— Хорошо, не рассказывайте сейчас, — сказал он. — Я хочу больше узнать о вас и вашем творчестве, но сейчас мне пора по делам. Давайте увидимся еще раз?

Майя изумленно уставилась на него. Да что он нашел в ней?! Это шутка, злая шутка? Она прекрасно представляла себе, какие богачи живут там, наверху, так зачем же одному из них встречаться с простой детдомовкой из маленького городка, почти деревни?

— Чего вы хотите? — настороженно спросила она.

«Аккуратнее, Макс. Девочка не верит тебе, девочка не понимает тебя, вы же из разных миров, и она это различие чувствует. Не вспугни!»

— Просто увидеть вас еще раз, Майя. Вы мне интересны.

Майя все еще не могла поверить в серьезность слов Максима. Что она знает о нем? Может, он вообще извращенец или того хуже. Заманит ее куда-нибудь… Она неопределенно повела плечами, и он вдруг тепло улыбнулся:

— Вот моя визитка. Давайте сделаем так: вы подумаете, и если тоже захотите этой встречи, то просто наберете мой номер. Договорились?

Максим протянул Майе карточку. Она повертела ее в пальцах. Не просто кусок картона, отнюдь. Оформлена со вкусом, немного золота, немного витых линий, но в меру. Максим Дорн…

Она подняла глаза. Не может быть!

— Дорн? Вы — Максим Дорн?!

Чему она так удивилась? Не может быть, чтобы знала — никто не знает, они же так старались… Ах, он дурак! Ведь она работает в интернате и наверняка в курсе!

— Я… мы все вам благодарны! — продолжала тем временем Майя. — Если б не вы, детский дом давно расформировали бы. Ваши деньги нас спасали много лет.

«Не маньяк!» — счастливо подумала она.

«Что ж, теперь вряд ли откажет в свидании», — подумал он.

***

Только оказавшись в детском доме, Майя поняла, что такое настоящий голод. Есть хотелось постоянно: подростковый организм отчаянно требовал белков, жиров и углеводов, а прыщавая кожа буквально вопила о нехватке витаминов и элементарных средств очищения и ухода. Потом ко всем этим несчастьям добавились месячные, пришедшие к Майе намного позже, чем к ее сверстницам, поэтому она была страшно благодарна Вике, которая в самый первый раз все ей объяснила и поделилась прокладками. Майя втайне завидовала подруге, чья кожа не ведала угревой сыпи, а фигура оставалась тонкой и гибкой, несмотря на гормональные перестройки. Сама Майя страдала неимоверно. С началом месячных у нее начала стремительно расти грудь, прибавилось жира в теле, и совсем скоро мальчишки стали задирать девочку, дразнили толстухой и норовили ущипнуть за внушительных размеров ягодицы. Они с высокой худенькой Викой смотрелись вместе, как Дон Кихот и Санчо Панса, и это сделало объектом насмешек уже их обеих. Майя так и не научилась драться, поэтому честь и достоинство свое и подруги выпало защищать Вике. Вот кто всегда рад был помахать кулаками и ногами. Ольга Михайловна только качала головой, слушая, как Вика с виноватым видом признается в очередном акте священной мести. Надо сказать, что драчунье многое сходило с рук, и для Майи это всегда оставалось загадкой. Ее подруга была словно под чьим-то тайным покровительством, потому что безжалостно карающая других ребят директриса по отношению к девчонке-сорванцу сохраняла удивительное спокойствие и вообще лишний раз ее не трогала.

— Может, тебя удочерить хотят? — предположила Майя, когда Вика избежала наказания после довольно серьезного проступка: она стащила на кухне полбуханки хлеба для Любы, самой маленькой из воспитанниц, которая осталась без обеда из-за мальчишек, смахнувших ее поднос на пол и вывернувших ситуацию таким образом, что Люба же и осталась виноватой. Вика успела передать хлеб, но была схвачена уборщицей, злобной теткой, своей свирепостью напоминавшей Майе надзирательниц лагерей смерти времен Великой Отечественной войны, о которой она много читала. Уборщица за волосы притащила Вику в кабинет директора и приготовилась стать свидетельницей расправы над непокорной воспитанницей, но Ольга Михайловна выставила противную бабу вон, а сама долго о чем-то говорила с Викторией. После этой беседы девочка ходила тихая и Майе ничего не рассказывала. Однако, когда Майя предположила, что директор благоволит Вике, потому что ту собирается взять к себе какая-то семья, подруга призналась:

— Меня никто никогда не удочерит. Моя мать против.

Майя была поражена. Нет, у многих ребят здесь матери, да и отцы тоже, были вполне себе живы. По тем или иным причинам их лишили родительских прав, которые, кстати, можно было и восстановить при определенных условиях. И уж никоим образом такие родители не могли воспрепятствовать передаче опеки над их отпрысками другим людям. Но в случае с Викой система дала сбой: во-первых, оказалось, что она не сирота, как многие считали, а во-вторых, ее мать родительских прав не лишена, но дочь почему-то держит в интернате!

— И где же твоя мама? — приставала Майя к подруге, но та только отмахивалась:

— Не знаю, Ольга Михайловна не говорит. Но сказала, что если я не угомонюсь, то только хуже сделаю и себе, и ей. Хотя, знаешь…

Глаза Вики гневно сверкнули, и Майе стало не по себе — таким недетским был этот взгляд, таким пугающим.

— Мне на нее плевать, я ее ненавижу, — прошипела Вика.

— Но это же мама твоя, — напомнила Майя, — разве можно маму ненавидеть?

— Ну ты и дура, Майка! — огрызнулась в ответ Вика. — Она меня бросила! И твоя тебя бросила — скажешь, не ненавидишь ее?!

Майя подумала и поняла, что никакой ненависти по отношению к родившей ее женщине не испытывает.

— Нет, ничего такого…

— Врешь! Она тебя предала! Ты ей смерти должна желать!

— Да ты что?! — испугалась Майя. — Совсем не желаю! А ты?! Ты разве… хочешь, чтобы твоя мама умерла?!

Черные глаза Вики, красивые, обрамленные длинными ресницами, сузились, тонкие черты лица исказились, и девочка прорычала низким грудным голосом:

— Еще как хочу! Пусть пропадет, сдохнет, гадина! Раз она меня бросила, то жить недостойна! Я ее никогда не прощу, даже если на колени передо мной встанет!

Больше они к этому разговору никогда не возвращались и тему происхождения Вики не поднимали.

А потом Майю вызвала к себе Ольга Михайловна и сказала:

— Вот что, собирайся-ка ты… Поедешь в город учиться художествам своим.

Майя, которая готовилась поступать в обычный колледж, понимая, что никто ее в университетах не ждет, а уж о любимом увлечении и вовсе забыть нужно, обомлела.

— Ну? Чего застыла? Вперед!

Ольга Михайловна, любившая напустить на себя грозный вид, на самом деле совсем не была такой суровой, просто должность требовала. Да и Майю директор искренне любила за легкий характер и талант, в который верила сама и в котором смогла убедить меценатов, уже несколько лет как взявших на себя заботы о детском доме, поддерживая воспитанников и в материальном плане, и в нематериальном. Ольге Михайловне стоило лишь показать этим людям работы одаренной девочки, как они моментально дали согласие посодействовать в зачислении Майи в художественную академию и даже оплачивать обучение, если студентке не удастся получить стипендию по итогам регулярных аттестаций. Но как раз это у Майи выходило без особого труда, и все годы учебы не стоили ей и ее спонсорам ни копейки. Долгое время девушка не знала, кого нужно благодарить, потому что имена благотворителей Ольга Михайловна держала в строгом секрете по их же просьбе, но когда Майя вернулась в интернат с дипломом и заявила, что хочет работать здесь учительницей рисования, директору пришлось открыть новой сотруднице кое-какие тайны приютской бухгалтерии. Так Майя и узнала, что на большей части извещений о переводе денежных средств на счета интерната стояла фамилия Дорн.

Глава 4

Майю распирало от желания поделиться случившимся с ней за утро. И с кем же поговорить об этом, как не с лучшей подругой?

Виктория после окончания школы так никуда и не поступила, а осталась в городке. Работала в лавках да магазинах побольше, пока не устроилась в цветочный салон «Лара», названный так в честь его хозяйки Ларисы. Там Майя ее и застала.

Рассказ о невероятной встрече с местным миллионером потряс Вику до глубины души.

— Парень из тех домов, что наверху?! И пригласил тебя на свидание?! — она таращила на Майю свои огромные черные глазищи, в которых девятым валом поднималась самая настоящая зависть.

— Я еще не согласилась. Он дал мне свой номер, и я должна позвонить, если решу пойти на эту встречу.

— Божечки, как интересно, Майка, ну какой он, как его зовут?!

— Максим. Максим Дорн, — ответила Майя.

Вика задумалась, но через секунду мотнула головой:

— Нет, не понимаю, о ком ты…

Зато Лариса, стоявшая рядом, сразу подобралась.

— Дорн? Точно? — переспросила она.

Майе показался странным ее напряженный тон, но Лариса пока ничего не собиралась объяснять и лишь выжидательно смотрела на девушку. Та кивнула:

— Да точно, вот! — она продемонстрировала визитку, которую дал ей Максим.

— Лет сорок пять на вид, короткая стрижка, волосы с проседью, серые глаза? — продолжала допытываться Лариса.

Майя пожала плечами:

— Верно. Ну, хотите я вам его нарисую, чтобы точно опознали?

— Не хочу. Я его знаю. Вернее, видела несколько раз. Помнишь, Вика, мужик за цветами приходил? Ну ты еще ему глазки строила!

Брови Майи поползли вверх, она уставилась на подругу, которая смущенно прикусила губу.

— А, вспомнила, — пробормотала Вика и, схватив лейку, скрылась среди горшков с цветами, но тут же снова высунулась оттуда и протараторила:

— Только разочаруем мы тебя, Майка. Женат он!