Глава 2

Позже, ворочаясь без сна и бесконечно проигрывая эту неловкую сцену в голове, Маша ела себя поедом: не позаботилась заранее о том, чтобы научиться достойно падать в обмороки. Вышло у нее это до крайности нелепо: она просто начала заваливаться на бок, наткнулась плечом на стену да и сползла по ней на пол. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, а когда Маша очнулась, то первое, что увидела, – это довольно потрепанные мужские кеды в метре от себя, а также не слишком чистый паркет с разводами от тряпки.

Унизительно.

Потом она услышала неразборчивое бормотание, обладавшее, однако, четким ритмом: Дымов заговаривал стакан воды – очевидно чем-то авторским. Словесники терпеть не могли делиться своими наработками, поэтому часто достигали невероятных вершин в подобных бормотаниях. Чтобы враги, значит, не разобрали ни слова.

Кеды зашевелились, и перед Машей появилось лицо Дымова – спокойное и только немного озабоченное. Как будто он увидел плохо написанную контрольную, а вовсе не… Окровавленными ошметками вспыхнули отвратительные воспоминания, и Маша едва не задохнулась от омерзения.

– Пейте, – велел Дымов, сунув ей в руки стакан. Зубы застучали по граненому стеклу, в горло торопливыми глотками влилось тепло.

– Вода нестабильна, – пролепетала Маша, как будто это было самым важным сейчас, – ее сложно правильно заговорить.

– На втором курсе все сложно, – ответил Дымов без улыбки. Его темные глаза были серьезными и внимательными.

Маша вдруг подумала: старший брат, Димка, Циркуля не помнил – значит, тринадцать лет назад тот еще не преподавал здесь. Зато в Сенькины студенческие годы некий Дымов уже был – тощий, до смерти испуганный, то ли практикант, то ли стажер, а то ли младший сотрудник, которого никто в грош не ставил. Маша удивлялась, разглядывая старые снимки и не узнавая в молодом растрепе привычно насмешливого Сергея Сергеевича.

Так захотелось оказаться дома, листать с братьями альбомы, слушать их воспоминания про беззаботное университетское время, а не сидеть тут на полу с неуклюже подвернутыми ногами.

– Я все папе расскажу, – по-детски вдруг всхлипнула Маша, – он у меня знаете какой… ух!

– Кто же не знает Валерия Андреевича, его портрет прямо в главном холле висит. Я, кстати, тоже проходил у него подготовку.

– Да ну? – не поверила Маша. Эта макаронина?

Заговоренная вода творила с ней странные штуки: неудержимо тянуло на болтовню и – ужас! – на хихиканье. Как будто она была одной из тех пустоголовых девиц вроде Дины Лериной, которые только и знали, что улыбались всем подряд безо всякой причины.

– Я тоже буду висеть в холле, – заявила Маша. – Мой портрет то есть… Среди остальных двадцати, нет, десяти самых выдающихся выпускников. Туда, между прочим, Олежку тоже чуть не повесили, но он вдруг все бросил – и универ, и вечернюю полицейскую академию – и начал делать детские игрушки.

– Олег Рябов, – нахмурился Дымов, будто перебирая в памяти вереницу своих учеников. – Продвинутая механика, верно?

– Любимчик Лаврова, – наставительно подняла палец вверх Маша, – а Лавров – зверюга!

– И никто из вашего многочисленного племени не выбрал своей специализацией лингвистику, – вздохнул Дымов.

– Сами вы племя, – обиделась Маша. – Мы – Рябовы. У нас амбиции!

– Ну да. Помнится, не далее как две недели назад некто Константин Рябов, пятикурсник с боевки, весьма амбициозно стырил у Глебова рецепт приворота и не придумал ничего лучшего, чем использовать его на Фее-Берсерке… то есть на Инне Николаевне.

Маша о подвигах брата ничего не слышала и зашлась от смеха. Приворожить Фею-Берсерка, беспощадную и мускулистую тренершу, ну надо же!

– Костик у нас бестолочь, – с нежностью признала она. – В прошлом году он…

– Вставайте уже, – перебил ее Дымов, подавая руку. – Есть же стулья, в конце концов. Еще воды?

Она помотала головой – возвращение к реальности отдалось ноющей тревогой в груди.

– Маша, – проникновенно произнес Дымов, бережно подняв ее с пола, и она насторожилась. Не привычная «Мария» и даже не «Рябова» – ох, не к добру такая внезапная фамильярность. – А давайте мы пока вашей семье ничего сообщать не будем.

Началось!

– С чего бы это, Сергей Сергеевич? – нахмурилась Маша.

– Ну мы же не знаем пока толком, что именно сегодня у менталистов бабахнуло. Может, это вообще был чей-то ночной кошмар.

– Чей? – уныло спросила она. У репутации ее отца была и обратная сторона: связываться с ним никому не хотелось. Проблем потом не оберешься.

Военный офицер в отставке, мастер боевых искусств, заслуженный-презаслуженный наставник, он не отличался покладистым характером, а уж на пенсии и вовсе стал на диво своенравным.

«Никакого удержу нет», – жаловалась мама, когда отец снова рвался кого-то там обличать и карать.

– Ну вот хотя бы вашего брата, Константина, – пожал плечами Дымов. – Или ухажера. Или… впрочем, надо уточнить радиус воздействия.

– Нет у меня никакого ухажера, – буркнула Маша. – А Костику вообще не до меня! Он из всех братьев самый младший, балованный. У него бурная студенческая жизнь, понимаете ли, он тут берсерков привораживает, я его и не видела с начала года. С чего бы ему такую жуть представлять?

– Я обещаю, – мягко проговорил Дымов, как будто говорил с капризной воспитанницей детского сада, – что доведу ситуацию до сведения ректора и декана ментально-когнитивного факультета. Они обязательно разберутся с тем, что случилось. Но пока мы обойдемся без группы поддержки, да?

– А потом поздно будет. – Маша изобразила, как размахивает ножом, и тотчас зажмурилась от страха.

– А что, Рябова, у вас есть смертельные враги?

А что, если бы они вдруг завелись, то оповестили бы об этом в письменном виде?

Но в словах Дымова был резон: некому было желать тихой Маше смерти, тем более такой кровавой. Вся эта дичь не могла быть реальной, глупость какая-то.

Расхрабрившись, Маша поднялась со стула и сухо кивнула Дымову.

– Да нет никаких врагов, Сергей Сергеевич, откуда. Хорошо, я дождусь результатов университетской проверки.

– Вы очень здравомыслящая девушка, – с облегчением улыбнулся Дымов.

Здравомыслящая или нет, однако стоило Маше добраться до комнаты в общаге, как действие волшебной водички закончилось. Она рухнула на свою кровать у окна, радуясь, что соседки еще не вернулись, накрылась одеялом с головой и принялась дрожать от страха.

А вдруг в университете завелся маньяк?

В то, что Маша действительно кому-то умудрилась перейти дорогу, не верилось. Она даже не спорила никогда.

Ну, может, иногда – с Федей Сахаровым, но это по делу! Они второй год соревновались за первое место на курсе и время от времени схлестывались по учебным вопросам. Но Федя был таким лопоухим, что на убийцу никак не тянул. Да в такой смешной круглой голове все равно ничего, кроме учебников, не помещалось, а в этом году его к тому же совершенно перемкнуло на выборе специализации.

Или вот Китаеву Маша на прошлой неделе сказала что-то резкое, но от других девушек он и не такое слышал, потому что был хамом и при этом мнил себя ловеласом. Она сама видела, как однажды Таня Морозова впечатала в китаевскую лапу шпилькой, тот потом неделю хромал.

Больше никаких конфликтов Маше на ум не приходило.

Хлопнула дверь, и веселый Викин голос звонко произнес:

– Вот и тихая мышь наша Маша на Грекова глаз положила!

Рывком сев на кровати и сбросив одеяло, Маша оглядела опешивших от неожиданности соседок.

– Кто сказал, что на Грекова? Кто решил, что положила? – резко спросила она.

Аня и Вика растерянно переглянулись.

– А, ты здесь, – пробормотала Аня, – мы не заметили.

Университет придерживался той точки зрения, что студентов разных курсов и факультетов можно и нужно перемешивать в одном котле. С Аней, четверокурсницей с хозяйственно-бытового, Маша жила с прошлого года. Вика, хорошенькая кудрявая хохотушка, поступила только этим летом, заменив выпустившуюся Олю Ортикову, голосистую красотку, распевавшую по утрам оперные арии.

Маше не было дела ни до кого из них, у нее не хватало времени и желания принимать участие в бесконечном чириканье.

«А у Дины новый хахаль, а Ленка снова губы поменяла, а Таня совсем чокнулась…» Бла-бла-бла. Ну что в этом может быть интересного?

Поэтому обычно Маша делала вид, что она человек-невидимка, и ее неожиданное появление из-под одеяла озадачило девчонок.

Так-то они не были вредными, просто утомительными.

– Ну, – Вика замялась, – Маш, ты только не расстраивайся, ладно?

Что, интересно, ее может расстроить больше, чем сцена собственного убийства?

– Просто в столовке, – подхватила Аня, бегая глазами, – ну, нам запрещено смотреть, да только ведь оно р-р-раз – и выскочило из ниоткуда.

– Та-а-ак, – преисполненная мрачными догадками, протянула Маша. – Что выскочило?

– Ну видение… или фантазия, кто его знает, что там у менталистов убежало. Как Андрюша Греков тебе цветы дарит… А сам на одном колене стоит, вот потеха. – Вика толкнула Аню локтем, и та поспешно заткнулась, для верности прикусив губу.

– Какие цветы? – быстро спросила Маша.

– А? – Вика моргнула. – Ирисы вроде.

Застонав, Маша снова рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

Про ирисы она мечтала этим утром – вот на семинаре Глебова и мечтала! Увидела у Морозовой платок с этими цветами и сменила в своих грезах красные розы на сиреневые ирисы. Так ведь приятнее.

Значит, не кошмары.

Значит, мечты.

Притом совсем свежие, буквально сегодняшние.

– Маш, да не переживай ты, – бодро сказала Аня. – Грекова вообще все хотят. Это еще повезло, что все прилично обошлось, без эротики. Аринка вон в коридоре ругается, что на нее какое-то порно выскочило, стыдоба, говорит, она приличная девушка.

– Аринка приличная девушка? – хмыкнула Вика. – Да она каждый день в стельку, собственную кровать найти не может, вчера в душевой заснула.

– Правда, что ли? – оживилась Аня.

– И что, много народу в столовке было? – с отчаянием вопросила Маша.

– Раз-два и обчелся, – жалостливо соврала Вика.

– А может, это вообще грековская фантазия, не моя?

– Конечно, грековская, – фальшиво заверила ее Аня.

Ах, чтоб их.

Всем же понятно, что если Греков и представляет себя с кем-то, то вовсе не на одном колене и с букетом.

В Андрюшином видении, как пить дать, присутствовало бы черное кружевное белье или еще что похлеще.

– А Ленка из соседней комнаты у нас с ментально-когнитивного, да? – уточнила Маша, размышляя о том, не сменить ли ей внешность.

– Вроде да, – неуверенно пожала плечами Вика. – Только она злая всегда как собака, не подходи – укусит. На что она тебе сдалась-то?

– Маш, все всё забудут уже завтра. – Аня зашвырнула сумку с учебниками в угол и плюхнулась на свою кровать. – Ректорша тоже хороша: отвернуться, говорит, полагается, покинуть помещение. А они же прям из ниоткуда выскакивают! Что, теперь весь день с закрытыми глазами ходить?

Маша ничего не ответила, не в силах решить, от чего ее быстрее хватит кондратий: от ужаса или позора.

Проревевшись под тактично приглушенные разговоры девчонок, она все же собралась с силами и решила, что она сама себе кузнец. Ни Циркуль, ни ректорша не внушали ей доверия, у них и без нее хаос. Какое им дело до второкурсницы Рябовой, когда весь университет ходуном ходит.

* * *

В те редкие случаи, когда Маше доводилось заходить в соседние комнаты, она всегда радовалась, что Аня у них вся такая хозяйственно-бытовая. Их скромная обитель выглядела куда лучше, чем у остальных: ни трещин на стенах, ни скрипящих кроватей, ни отваливающихся дверей шкафов.

Лена Мартынова указала на колченогий стул, который выглядел столь ненадежно, что Маша осталась стоять. На паутину в углу она старалась не смотреть.

– Рябова, ты совсем идиотка? – Все высокомерие этой фразы смазалось шмыганьем. Девчонки болтали: Лена как-то неудачно попыталась исправить себе нос, так что он стал вдвое длиннее обычного, к тому же из него беспрестанно текло. – Теорию вообще не помнишь?

– Так ведь на третьем курсе дают, – робко напомнила Маша.

– А библиотека на что? А учебники для кого? Я что, справочное бюро?

Ох, зря Маша пришла. И правда, Ленка злая как собака. Сложно ей, что ли, ответить на простой вопрос?

– Нет, Рябова, – вдруг смилостивилась та, – узнать, кому принадлежит видение, как правило, не представляется возможным. Как ты отследишь потоки?

– Совсем-совсем?

Видимо, Маша выглядела так жалко, что Лена только глаза закатила.

– Вот что, иди-ка ты к Плугову с Власовым, – посоветовала она недовольно.

– К кому?

– К сегодняшним героям, Рябова. Экспериментаторам хреновым. Поставили весь универ на уши, и ведь этих гаденышей даже не отчислят. Декан с них только пылинки сдувает, припадочный наш. Ох и дернуло меня на менталистику идти, лучше бы я к Бесполезняк подалась, там хоть спокойно!

– На факультет времени? У них же тухло и скучно.

– Вот именно, – желчно ответила Лена и опять шмыгнула носом.

– Рябова, да ты обнаглела, – решила вмешаться Дина Лерина, которая во время этого разговора была занята тем, что увлеченно наносила макияж перед зеркалом. – Это у нас-то во времени тухло? Да наша Вера Викторовна самая задорная из всех преподов.

Видела Маша эту задорную – в чем только дух держится? Дряхлая старушка-одуванчик, получившая свою кличку Бесполезняк за то, что ее специалисты не имели права ни во что вмешиваться. Теоретики.

На вводной лекции она битых два часа размусоливала, что временны́е линии – субстанция столь хрупкая, что и думать не сметь о том, чтобы к ним прикоснуться.

На этот факультет шли те, кто собирался провести свою жизнь за никому не нужными научными изысканиями. Типа Дины – у той-то на уме был только флирт, а не учеба. Маша то и дело видела ее то с одним студентом, то с другим. Эту бы энергию да в полезное русло.

– Прости, пожалуйста, – тут же смешалась Маша, ни в коем случае не желая обидеть Дину. – Я ляпнула, не подумав.

Дина махнула рукой, сворачивая чары красоты, увы, очень нестойкие. Удовлетворенно улыбнулась своему отражению.

– Принято, – легко отозвалась она. – Эй, Рябова, корпус три «В», комната пятьсот двенадцать.

– Что?

– Плугов, Власов. Ты же к ним собралась?

Маша обомлела: в мужское общежитие?

Ну нет.

На такое ей никогда решительности не хватит.

– Спасибо, – пролепетала она и убралась прочь, пока Лена опять не принялась ругаться.

Впрочем, Плугов и Власов заявились к ней сами – прямо наутро.

Глава 3

Маша долго не могла заснуть, крутилась, вертелась, перед глазами то вспыхивали картинки с ее кровавым убийством, то представлялось, как весь университет потешается над ее глупыми фантазиями. Красавец Андрюша Греков – с ирисами, на одном колене, стыдоба-стыдобища! Да как ей теперь в глаза-то ему смотреть?

Совершенно измучившись, Маша рывком перевернулась на мягкой, из дома привезенной перине и в голос застонала. Анька еще в прошлом году заговорила их балдахины на звуконепроницаемость, и здесь, в ее крохотном мирке, можно было не опасаться разбудить соседок.

Тяжело вздохнув, Маша погладила вышитых гладью горлиц на подушке – мамина работа, такая тонкая, что не оставляла по утрам следов на щеке. Воспоминание о доме, большом, уютном, накрыло волной покоя.

А проснулась она уже от звонка телефона, перебившего будильник.

– Ммм?

– Маруся, что стряслось? – взволнованно и строго спросила мама. – Почему ты плохо спала?

– А?

Маша переполошилась: «Опоздала? Проспала?» Посмотрела на часы.

– Не могу поверить, – пробормотала она, – семь утра!

– У тебя неприятности, детка?

– Да с чего ты взяла?

– Сердце матери…

– Мам, не морочь мне голову.

– Просто я волнуюсь, Маруся. Обычно ты спишь очень крепко, с детства так было…

Маша огляделась по сторонам. На полке в изголовье громоздились несколько игрушек вокруг большой семейной фотографии. Уж не ее ли заговорила мама, чтобы шпионить за дочерью? Ох, прав был Дымов, не надо даже и думать о том, чтобы рассказать семье о произошедшем, – задушат своей опекой.

– Мам, у тебя шестеро детей, трое внуков и один беспокойный муж. Если ты будешь следить за каждым из нас, вот увидишь – титул лучшей свахи года в этом году точно уйдет к Красотиной.

– Не напоминай мне о ней, – тут же разозлилась мама. – Эта женщина снова злословит о том, что мой старший сын все еще не женат. Мол, какая из меня сваха после этого… Даже не знаю, Маруся, я подобрала ему такую хорошую девочку… стопроцентная совместимость!

– Ну, ма-а-ам, – простонала Маша, – оставь Димку в покое, а то он опять уйдет в кругосветку и раньше лета мы его не увидим!

– Да, но…

– У меня все хорошо, – твердо заверила ее Маша. – У Димки тоже все хорошо, мы позавчера созванивались. Ему и без стопроцентной девочки отлично. Хватит из-за всех нас трепыхаться. Запишись на какой-нибудь курс по каллиграфии, что ли. А мне пора уже, первой парой черчение, а ты сама знаешь…

– Знаю-знаю, – заторопилась мама, а потом в ее голосе послышалась едва заметная обида: – Но я так рада, что ты думаешь о будущем и записалась на семейно-любовный курс. Артем Викторович говорит, ты большая умница…

Ну, Глебов, а выглядел таким добродушным старичком! Однако не забыл позвонить конкурентке и похвастаться тем, что ее дочь выбрала обучение у него. Эти профессиональные свахи всегда готовы сделать гадость коллегам по цеху.

Торопливо попрощавшись, Маша схватилась за голову.

– Ужас, – сказала она вслух. – Ужас и кошмар, никакой личной жизни…

– В случае ужаса и кошмара, – вдруг раздался голос брата Олежки, – немедленно позвони мне. Если дела совсем плохи – беги к папе.

Подпрыгнув, Маша дикими глазами обвела пространство под балдахином. Взгляд упал на несколько кособокую глиняную кошку, которую Олег подарил ей первого сентября.

Ах ты ж!..

– Я беременна, – сообщила Маша кошке просто из вредности.

– Поздравляю, – кисло протянул Олежкин голос. – Родители будут счастливы.

Очевидно, глиняное недоразумение реагировало на определенные слова, но никуда их не передавало, а то телефон бы уже надрывался. Просто прежде Маша сама с собой не разговаривала, вот кошка и молчала. Но стоило начаться бессоннице и другим сложностям – как семейство сразу проявило себя во всей красе.

– Мне нужны деньги. – Маше было любопытно, чему там еще Олежка кошку научил.

– Это не ко мне, – раздался быстрый ответ. – Звони Мишке, он самый богатый.

– Спасибо, братец, – язвительно проворчала Маша и щелкнула кошку по носу. – Бесплатные советы на каждый день. Бесплатные и бесполезные.

Но злиться на Олежку не получалось – у него наступили тяжелые времена. Любимчик Лаврова, блестящий студент, мальчик с многообещающим будущим два года назад бросил и универ, и вечернюю полицейскую академию и заперся от всего мира, мастеря кособокие игрушки.

Не удержавшись, Маша виновато погладила кошку.

– Все пройдет, – прошептала она. – Все станет лучше.

– У меня и так все отлично, малявка, – огрызнулась игрушка.

Ну конечно.

Маша подумала о завтраке в столовке, и желудок скрутило нервами. Если она когда-нибудь и мечтала о популярности, то вовсе не о такой.

Ну ничего, она знает, где найти печеньки.

Кухня в общаге благодаря девочкам с хозяйственно-бытового выглядела по-домашнему уютной. Пестрые занавески и мятного цвета шкафчики, плетеные корзинки с выпечкой, кружевные скатерти – очень миленько.

Чай уже кто-то успел приготовить, ароматный, цветочный, Маше осталось только налить себе чашечку. Аринка, которая, по обыкновению, страдала с похмелья, варила себе пельмени, что-то бешено строча в тетради. Формулы, цифры, уравнения. Преподаватели говорили, что она математический гений. Соседи по общаге считали ее жалкой пьянчужкой. Правдой было и то и другое.

– А-а-а! – вдруг громко закричала Арина, отчего Маша едва не подавилась печеньем. – Еще и Лавров сегодня! А я тубус с чертежами посеяла… Ты не знаешь, где я сегодня ночевала?

– А где ты проснулась?

– Правильно, Рябова, где проснулась, там и ночевала, – обрадовалась она. – Логика!

Аринка поспешно унеслась. Катя Тартышева, похожая на томную ворону, посмотрела ей вслед, неодобрительно поджав губы.

– С кем только не приходится иметь дела, – удрученно провозгласила она. – Правду говорят, что общага – это школа жизни.

С этими словами она снова склонилась над своими бумажками. Длинные черные волосы упали на худое вытянутое лицо.

– Сунь-вынь-быстрее-сильнее… Ах, чтоб вас! Какая гадость!

– Что ты делаешь? – удивилась Маша.

– Пишу творческую работу для Циркуля, чтоб он подавился, – раздраженно ответила Катя. Она училась на четвертом курсе и специализировалась на лингвистике.

– Чем тебе Циркуль не угодил?

Маше, в общем, было не особо интересно, как там к Сергею Сергеевичу Дымову относятся его студенты, но чай еще не закончился и надо было поддержать разговор.

– Он полный профан, – объявила Катя Тартышева торжественно. – Ничего не понимает. Я ему написала такое потрясающее эссе в стиле декаданса…

– В каком-каком стиле?

– В таком. Мои уста кольцу проложат путь, обеты прорастут сквозь лоно…

Маша едва не ткнулась носом в чашку, чтобы скрыть потрясенный смешок. Бедный Дымов!

– В прежние века умели ценить изящный стиль, но Циркуль сказал, что это вульгарно… Вульгарно! Вот пусть теперь получает «сунь-вынь» в качестве наговора для повышения потенции. Наверняка у него проблемы по этой части!

– У кого проблемы? – Вместе с Аринкой, триумфально сжимающей в руках драгоценный тубус, появилась красотка Дина Лерина, которая, по слухам, успела оценить бо́льшую часть мальчиков-студентов. Маша в это не верила, конечно, – чисто из математических соображений. По ее расчетам, выходило бы примерно по пять с половиной парней в сутки, что представлялось физически невозможным.

– У Циркуля, – пояснила Катя Тартышева.

– И ничего удивительного, – охотно согласилась Дина, – если наша ректорша и в койке командует. Раздевайтесь, Сергей Сергеевич, сейчас мы проверим ваши учебные планы… – И она захихикала.

И не надоедает им нести всякую чушь.

* * *

В этот день у Зиночки, их завхоза, кажется, было лирическое настроение. Вывалившись из общаги, Маша чуть не задохнулась от удушающего запаха полевых цветов: небольшой парк, ведущий к учебным корпусам, был усыпан фиолетовыми и белыми фиалками. Вчера здесь царила зима с пушистыми сугробами, а сегодня Маша из-за растрепанных чувств забыла поглядеть в окно. И вот теперь стояла в шубе и теплых сапогах посреди лета.

– Еще не привыкла к причудам нашей Зины? – вдруг услышала она.

Два парня – мрачный и улыбчивый – топтались на нижних ступеньках общаги и неуверенно глазели на нее.

Маша мрачно стянула шубу.

– Ты Рябова, да? – спросил тот, что выглядел дружелюбнее.

– Может быть, – насупилась Маша, не ожидая ничего хорошего. Она была не из тех девушек, на которых оборачивались или с которыми знакомились ни с того ни с сего.

– А… Ну, я Власов, а это Плугов, нас Циркуль к тебе прислал. Фотку твою из личного дела показывал.

Власов! Плугов! Чокнутые менталисты, выпустившие погулять чужие мечты!

– Ах вы… – паразиты? благодетели? люди, которые предупредили ее об опасности или опозорили на веки вечные? – Приятно познакомиться, – Маша остановилась на вежливом варианте.

До первой пары оставалось еще около двадцати минут.

– Ей приятно, Плугов, – развеселился дружелюбный и тряхнул длинными волнистыми волосами, которыми явно гордился. Его спутник промолчал. – Циркуль сказал, у тебя могут быть вопросы.

Маша спустилась к ним и спросила нерешительно:

– Мы можем отойти?.. Ну вон хоть на ту скамеечку?

Мимо них, плавно покачивая бедрами, прошла Дина в легком платье. Бросила длинный взгляд сначала на Плугова, потом на Власова, чуть заметно поморщилась при виде Маши с шубой в охапку.

– Давай мы тебя до аудитории лучше проводим, – предложил Власов. – У тебя кто первой парой?

– Иванова.

– Черчение! Вот скука смертная!

Маша обожала черчение, но спорить не собиралась.

– Короче, смотри. – Власов непринужденно предложил ей свой локоть, и она неуверенно за него ухватилась. Еле-еле, совсем невесомо. – Вчера мы работали над одной штукой… для психов, короче.

– Для влюбленных, – хмуро поправил его Плугов.

– Я и говорю… Короче, это Вовка придумал, он у нас мозг.

– Бедный просто, – снова поправил его Плугов.

– Ага. Все время думает, где подзаработать. Ну и решил продавать такие особенные валентинки – подари любимому свою фантазию вместо открытки. Скажи, вещь?

– Вещь, – благовоспитанно подтвердила Маша без особого энтузиазма.

– Ну и… кое-что стряслось.

– Стряслось то, что ты балбес невнимательный.

– Да всего-то пару цифр перепутал в расчетах, я менталист, а не арифметик…

– Арифметика и лингвистика – основы любого волшебства, – не удержалась Маша от занудства.

– Ну да, – не обиделся Власов. – Короче, рвануло у нас.

– И далеко рвануло?

– Рябова, – снисходительно протянул Власов, по-джентльменски открывая перед ней дверь в учебный корпус, – рвануло только внутри защитного контура универа, ректорские щиты даже мы не пробили бы.

– Вместе с общагами?

– А то, – с гордостью сказал Плугов.

В коридорах было еще не слишком многолюдно – до звонка оставалось время. Среди студентов не принято было заранее подпирать стены возле аудиторий, а вот Маша всегда старалась прийти пораньше.

– А можно как-то узнать, кому именно принадлежит конкретное видение?

– Как? – развел руками Власов. – Видения-то – тю-тю, мелькнули в воздухе и исчезли. Поди их теперь отследи.

– А если я увидела, что кто-то мечтает совершить убийство? – решилась задать главный вопрос Маша.

Менталисты переглянулись и задумались.

– Ну, – неуверенно сказал Власов, – такое даже в полицию не принесешь – нечего нести.

– Но я бы предупредил потенциальную жертву, – добавил Плугов.

– То есть это серьезное намерение? – испугалась Маша. – А не просто приступ немотивированной агрессии?

– Люди странные, – на этот раз заговорил более молчаливый Плугов. – У них в головах странное. С точки зрения нашего мозга нет особой разницы между фантазиями и планами, поэтому вчера ты могла увидеть и то и другое.

Маша так сильно расстроилась, что споткнулась на ровном месте, плотнее ухватилась за власовский локоть и уставилась себе под ноги, стараясь скрыть эмоции.

– В любом случае нормальный человек не будет о таком фантазировать, – справедливо высказал общее направление мыслей Власов. – Слышь, Вовк, может, нам для полиции тоже какую-нибудь разработку сочинить?

– На мне сначала потренируйтесь, – тонким голосом попросила Маша. – Как вам такое тестовое задание: найти того, кому принадлежит видение с моим убийством?

– Какая нетривиальная задача, – восхитился Плугов. – Антох, я вижу разгуливающего по коридорам голема, который спрашивает всех и каждого: ты хочешь убить Машу Рябову? Может, ты? Или ты?

– И если ответ положительный, у него включается зеленая лампочка на голове, – воодушевился Власов.

Маша представила себе, как скоро такого голема, а заодно и ее саму, возненавидит весь универ, и неожиданно рассмеялась.

Решение если и неэффективное, то как минимум феерическое.

Власов тоже заулыбался, за компанию.

– Только нам нужен механик, – въедливый Плугов уже погрузился в организационные вопросы.

Кажется, он не шутил.

Маша остановилась у класса черчения, неуверенно переводя взгляд с одного на другого.

– Ребят, вы серьезно?

– Ну, понадобится время, конечно, – смутился Власов. – А ты пока держись, что ли. Ну знаешь, не ходи одна по зловещим подворотням и всякое такое.

Из-за угла вылетел Андрюша Греков, притормозил, завидев Машу рядом с двумя пятикурсниками. Оценил ее ладонь на локте Власова. Взъерошил волосы.

– Маш? – позвал он как-то нервно. – Мы можем поговорить?

Она едва сквозь землю не провалилась, столкнувшись с ним нос к носу. Поговорить! То есть никто не будет деликатно делать вид, что не знает о ее позоре, чувствах и прочем неловком?

А может, это тот самый шанс? Гордо и смело признаться в своих чувствах, как и полагается современной девушке? Она же сможет пережить отказ, правда? Людям то и дело в чем-нибудь отказывают. Сенька вон три раза делал предложения трем разным девушкам, прежде чем услышал «да». И ничего, не развалился. Зато теперь у него семья и дети. Отдувается за остальных братьев, которые пока не спешат связывать себя брачными узами. Хотя Мишка уже одной ногой женат, если подумать, просто никак времени на свадьбу не найдет со своими пациентами.

– Маша? – напомнил о себе Греков.

– Ой, Андрюшенька, – пролепетала она так жалко, что даже Плугов посмотрел на нее, как на котенка без лапы, – сейчас же черчение. Вот-вот начнется. Давай на большой перемене, ладно?

– В столовке? – бестактно спросил он.

Маша едва не пошатнулась.

Да она туда никогда!

Ни за что!

– Простите, Греков, – раздался за ее спиной спасительный спокойный голос, – на большой перемене у Марии свидание с Аллой Дмитриевной. И вас, господа менталисты, ректор тоже ожидает.

– Сергей Сергеевич! – взвыл Власов. – Мы же там вчера были!

– Ну, значит, не заплутаете.

Маша повернула голову, чтобы посмотреть на Дымова. Такой невозмутимый. Не знает пока, что сегодня ему предстоит проверять домашку с «сунь-вынем».

– Машку? К ректору? За что? – поразился Андрюша. – Она же как трамвай на рельсах. Учеба – библиотека – общага.

Прозвучало как-то очень не очень. У Маши даже в глазах защипало.

Нет, никаких гордых признаний.

Трамваи в своих чувствах не признаются.

– Как образно, – оценил Дымов. – Пойдемте, Греков, у нас с вами первая пара. Заодно поупражняетесь в словесности, раз уж у вас внезапный приступ вдохновения.

– Сергей Сергеевич, я же ничего не сделал! – растерялся Андрюша.

– Самое время начать, – Дымов подтолкнул его дальше по коридору, в сторону своей аудитории, – делать хоть что-нибудь.

Андрюша оглянулся на Машу, скривился, демонстрируя недовольство, но дал себя увести.

Власов подмигнул Маше.

– Мы тоже потопали, у нас Плакса по расписанию… А арифметику мне Вовка после вчерашнего запретил прогуливать. Ну, увидимся, если тебя не укокошат до большой перемены.

Как оптимистично.

Глава 4

На черчении Маша забыла и об Андрюше, и о ректорше, и даже обо всех угрозах, настоящих или выдуманных. Она сопела над эскизом фонарика, который, по замыслу Валентины Ивановны, не нуждался в подзарядке и зажигался бы сам собой, как только в радиусе десяти метров появится кто-то, кроме его владельца. Впрочем, о формулах и наговорах Маша будет думать потом, после того как разберется с базовым чертежом.

Она всегда старалась сесть за переднюю парту, чтобы лучше слышать и видеть преподавателя, ну и чтобы всякие ленивые тупицы не заглядывали в ее тетради.

Маша ненавидела, когда у нее списывали, и никому этого не позволяла. Не то что слабохарактерный Федька Сахаров, который, хоть и был умником, все равно заискивал перед однокурсниками.

– Эй, Рябова. – Олесе Кротовой, ее однокурснице, кажется, надоело возиться с чертежами и она пересела поближе, пользуясь тем, что Валентина Ивановна уткнулась в проверку домашних работ. Ленивая и медлительная, Олеся не слишком усердствовала в учебе, зато обожала сплетни.

– Чего тебе? – недовольно прошипела Маша, на всякий случай прикрывая чертеж рукой.

– Ты же знакома с Грековым из параллельной группы? Вечно за ним таскаешься.

Маша? Таскается? Отвратительно просто, как некоторые готовы все преувеличить.

Нахмурившись, она только дернула плечом. Любой воспитанный человек сразу бы понял, что собеседник не расположен к общению на данную тему и вообще занят важным делом.

На Кротову это не произвело никакого впечатления.

– Прикинь, – зашептала она, придвигаясь ближе, – по нему сразу несколько девиц сохнут! Одна такая… круглая, ну, помнишь, первогодка, которая на боевку на шпильках приперлась. Фея-Берсерк ее тогда так на каблуках на стадион и отправила… Смеху было! А другая – словесница с третьего курса, ничего такая, она еще бойкот Плаксе в прошлом году объявила. Мол, не нужна ей арифметика, и все тут. И еще есть третья, с нашего курса, только ее никто не запомнил… какая-то невыразительная особа…

Тут Кротова обвела взглядом аудиторию, словно надеясь определить невыразительную особу, влюбленную в Грекова.

Маша совсем склонилась над чертежом, не глядя в ее сторону.

Сразу три влюбленные в Андрюшу девицы! И она – одна из них. Рядовая дурочка, как все.

Если бы мама, легендарная сваха и гуру любовно-семейного волшебства, прослышала о таком, то была бы весьма разочарована поведением единственной дочери.

С другой стороны, возразила сама себе Маша (которая тренировала критическое мышление и училась рассматривать каждый вопрос с разных сторон), это говорит о ее хорошем вкусе. Популярность – своего рода знак качества, гарантия того, что, кроме нее, Андрюшу оценили и другие девушки. Значит, она сделала хороший выбор.

– Эй, Рябова, – снова зашептала Кротова, но тут преподавательница подняла взгляд от тетрадей, в упор взглянула на неугомонную студентку и строго произнесла:

– Кротова, у вас, кажется, проблема с чертежом? Покажите-ка, что получается.

Олеся страдальчески скривила губы, ее плечи опустились, но делать было нечего, и она уныло поплелась к преподавательскому столу, а Маша наконец-то вернулась к своему фонарику.

* * *

В кабинете ректора ей прежде бывать не доводилось, но она знала, где расположен административный корпус, – за небольшим прудиком, кишевшим крупными карпами. Надо было пройти по горбатому мостику, нырнуть в густую посадку сосен, пройти совсем немного – и вот, пожалуйста: перед тобой ажурное двухэтажное здание с колоннами и лепниной.

Маша была здесь в прошлом году, когда они с отцом приносили документы для зачисления.

Свою неуместную шубу она так и тащила в руках, теплые ботинки словно весили целую тонну, но она не стала забегать в общагу, чтобы переодеться. Маша слишком боялась опоздать. Впрочем, никто не удивлялся тому, что кто-то одет не по погоде: к внезапным причудам завхоза Зиночки студенты привыкли. В прошлом феврале, например, им пришлось пережить песчаную бурю, а в июне, в самый разгар сессии, коридоры и аудитории захватили стаи бабочек, распевающих героические баллады.

Маша помнила, как на экзамене по истории ее все время перебивало заунывное: «И взмахнул он дубинушкой, богатырь, богатырь, дубинушкой из рябинушки…» Тогда Маша, выведенная из себя тем обстоятельством, что ей никак не дают рассказать об истории университета (открыт 23 января 1755 года, зря она, что ли, зубрила даты), вдруг выпалила такой мощи наговор, что с тех пор Циркуль и склонял ее к специализации по лингвистике. А она в чертежники хотела! Как старший, самый любимый брат Димка, капитан дальнего плавания.

Перед административным корпусом была разбита целая клумба аленьких цветочков. Табличка гласила: «Хочешь чудовищных последствий – сорви меня». Вальяжно раскинувшийся на ступеньках мраморный лев лениво разинул свою пасть:

– Кто такая? Зачем?

– Рябова, – оробев, произнесла Маша, – к ректорше…

– К несравненной Алле Дмитриевне, бестолочь, – рявкнул лев и чуть отодвинулся, позволяя ей пройти. Она торопливо взлетела по ступенькам, двери распахнулись, и Маша очутилась в холле, заставленном кадками с фикусами и геранями. На них прыскала водой из бутылки завхоз Зиночка. Юбка ее была экстремально короткой, а пышная грудь едва не выпрыгивала из декольте. Она покосилась на шубу в Машиных руках, и насмешливая улыбка скользнула по полным губам.

– Ну-ка, как тебя там, – с хрипловатой чувственностью произнесла Зиночка, – первое правило студента!

– Что? – испугалась Маша. Неужели она не изучила какой-то обязательный устав или вроде того?

– Проснулся поутру – посмотри в окно, – хмыкнула Зиночка и вернулась к своему занятию.

– А кабинет Аллы Дмитриевны?..

– На втором этаже за оленем.

– За каким оленем? – растерялась Маша.

– Северным вроде.

Лестница нашлась за голубой плюшевой портьерой. Поднявшись по ней, Маша попала в коридор с несколькими дверями. На стене висел план эвакуации, а на прозрачного стеклянного оленя она налетела, не заметив его, и зашипела, ударившись коленом.

– Смотри, куда прешь, – буркнул олень.

Маша осторожно обогнула его и постучала в следующую дверь. Та с пронзительным скрипом отворилась.

В небольшой приемной вздыхал над кипой бумаг древний старичок с пышной белой бородой. Его блестящая лысина отражала свет.

– Нет, ну кабачки-то вам чем не нравятся? – ворчал он себе под нос и выглядел немного сумасшедшим. – Клетчатка! Витамины! А вам лишь бы все картошку трескать, да еще и жареную, вредную. А ЖКТ? А перистальтика?

– Здравствуйте, – сказала Маша.

– Рябова, – встрепенулся он, – вот скажи мне, чем тебя кабачки не устраивают?

– Они же безвкусные, – пробормотала она озадаченно. – А вы что, меня знаете?

– А что, у Аллы Дмитриевны многим студенткам назначено? – передразнил он язвительно. – Ну вот что, девочка, завари-ка пока мне чайку, раз пришла раньше времени. Вон там под салфеткой… Да не вязаной, а вышитой! И рассказывай, рассказывай пока – что натворила, в чем провинилась.

– Я-то? – задумалась Маша, приподняла салфетку и обнаружила под ней чайник, несколько чашек и коробку с сухой ромашкой. Вода стояла в графине рядом. – Я ни в чем не виновата, наверное.

– А, значит, ябедничать пришла. Ябед я не люблю, противные они, – поделился старичок.

– А как не ябедничать, Наум Абдуллович, как не ябедничать? – раздался веселый мужской голос. – Мария, ну что вы медитируете над этим чайником? Наговор кипячения, кажется, проходят в шестом классе средней школы.

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич, – не оборачиваясь, сказала Маша. Ага, кипяти при нем воду, а потом: «Рябова, вы что, каши мало ели? Что вы там лепечете? Говорите уверенно и четко». Сам-то он умудрялся неразборчиво бормотать себе под нос, а все равно получалось как надо.

– Виделись уже, – напомнил Дымов.

Маша налила в заварочный чайник воду из графина и сосредоточилась: главное, четко и понятно сформировать мысленный посыл, а слова или там формулы – это лишь костыли да подпорки. Каждый облачает волшебство в удобную для себя форму, но все начинается с мысли.

Бам!

Вместо кипятка в чайник плюхнулось нечто ядовитое-розовое, приторно-ароматное, покрывшее Машу с ног до головы цветочными лепестками.

Ойкнув, она отпрыгнула в сторону.

– Ах ты, батюшки, – вздохнул старичок, – так я и думал. Опять Зинка со своими глупостями, мерзавка. Милая моя, ну отряхнись, что ли. Нельзя же в таком виде к Алле Дмитриевне.

– Блестки еще неделю смывать придется. – Дымов шагнул к обалдевшей Маше и принялся отряхивать ее от лепестков белоснежным платочком. Так в детстве братья отряхивали ее от снега, вытащив из очередного сугроба. – Не пугайтесь, Маша, это у Наума Абдулловича и Зинаиды Рустемовны такие высокие отношения… То он ее фикусы с ума сведет, то она ему бороду в зеленый покрасит…

– Изумительный был цвет, – согласился старичок, – глубокий, изумрудный. И ничем ведь не выведешь… Даже у Аллы Дмитриевны не вышло. Эх, сильна Зинка, даром что зенки ее бесстыжие. Ведь голышом считай на работу ходит! А у нас тут образовательное учреждение.

– Внимание, – стеклянный олень, боднув рогами дверь, заглянул в комнату, – господа Дымов, Рябова, Плугов и Власов! Вас ожидает Алла Дмитриевна.

– А Плугова и Власова нет, – зачем-то доложила оленю Маша, уворачиваясь от дымовского платочка.

– С Зинкой болтают, – снова уткнувшись в свои бумажки, буркнул старичок. – Васенька, ты сбегай вниз, поторопи оболтусов. Нельзя опаздывать к Алле Дмитриевне!

Олень послушно исчез.

– Вперед, Мария, – скомандовал Дымов и открыл перед ней дверь с табличкой «Ректор Первого университета А. Д. Агапова».

Маша послушно шагнула, зажмурилась от яркого солнечного света, льющегося из высоких окон, затормозила, ощутила руку, мягко подталкивающую ее в спину, вслепую прошла еще немного и опустилась в кресло, повинуясь той же руке.

Часто моргая, она смогла разглядеть ректоршу: короткие черные волосы, темно-бордовая помада, резкие черты худого выразительного лица и нервные длинные пальцы, барабанящие по столу.

– А где наши гении? – спросила она сухо. – Опять Власов Зинаиде Рустемовне глазки строит?

Дымов опустился в кресло рядом, закинул ногу на ногу, пожал плечами.

Кажется, в этом кабинете не принято было здороваться, и Маша молчала.

С топотом ворвались менталисты.

– Простите, Алла Дмитриевна! – выпалил Власов. – Увлеклись учебой, немного не рассчитали время… Знаете, как мы радеем за честь универа? Ночами не спим, о повышении успеваемости грезим.

Она скептически посмотрела на них.

– К делу. – Алла Дмитриевна развернула к ним ноутбук на девственно чистом столе. Там стояло только зеркало, и все: ни бумаг, ни карандашей. – Вот то самое видение. – И она щелкнула мышкой.

Маша, открыв рот, уставилась на окровавленную грудь, на нож, который вонзился в нее, и только потом торопливо отвернулась.

– Сергей Сергеевич успел снять видео на мобильный, – пояснила ректорша.

В кабинете воцарилась потрясенная тишина.

– А можно еще раз включить? – вдруг спросил Плугов.

Маша упорно разглядывала серебристые плетения на светлой стене. Значит, стоило ей бухнуться в обморок, как Дымов выхватил мобильник и давай снимать весь этот ужас на телефон? Ну, разумно, наверное, только немного обидно. А вдруг она нуждалась в экстренной помощи?

– Это не мечта, – сказал Плугов. – Это план. Смотрите, какая четкая картинка. Какие детали. Кто-то снова и снова прокручивает это в голове, он даже нож уже выбрал – правильной длины, с острым лезвием и удобной рукояткой. Рябова, а пижама твоя? Настоящая?

Она осторожно скосила глаза, и ее затошнило. На пижаму Маша прежде не обращала внимания, а теперь увидела и простыню с горлицами, и желтых утят на футболке.

– Это моя пижама, – с трудом выдавила она, – и мое постельное белье… В общаге. Мама вышивала.

– Прекрасно, – неожиданно обрадовался Власов. – Значит, кто-то из общаги. Наша злодейка – девочка, которая бывала в вашей комнате.

– Простите, – выдохнула Маша, выскочила из ослепительного кабинета, и ее вырвало прямо посреди приемной. Руки дрожали.

– Ах ты, батюшки, – переполошился старичок и, что-то забормотав, мигом привел все в порядок. Перед Машиным лицом появилась чашка ромашкового чая, а плечи накрыл неизвестно откуда взявшийся пуховый платок. – Давай, девочка, глоточек за маму, глоточек за папу… Ты Аллу Дмитриевну не пугайся. Она только с виду такая грозная, а ведь золотой души человек! Прекрасный руководитель! Пример для молодежи!

Чай был теплым, приятным, и Маша почувствовала себя лучше.

– Простите, – повторила она, благодарно улыбнулась старичку и вернулась в кабинет. Упала в кресло, кутаясь в шаль.

– Мария. – В голосе ректорши сочувствия как не было, так и не появилось. Она выглядела совершенно невозмутимой. – Мы можем обратиться в полицию, к счастью, у нас есть запись. Можем подключить нашу собственную службу безопасности, и мне этот вариант кажется более эффективным. Все-таки Вечный Страж на службе уже двести пятьдесят лет, и его возможности весьма внушительны. Но, безо всякого сомнения, вы должны сменить общежитие.

– У-у-у-у, – прогудел Власов, – а нам Вечного Стража покажут? А то за пять лет мы даже издали его ни разу не видали.

– Не надо полицию, – взмолилась Маша. – Папа узнает обо всем через полчаса, и тогда все семейство никому из нас покоя не даст. А Олежка опять вспомнит о том, как ему пришлось учебу бросить, и расстроится. А Вечный Страж… он очень страшный, да?

– Не страшнее удара ножом, – тихонько заметил Дымов. – Не сомневайтесь, Мария.

– Ладно, – неуверенно согласилась она.

Ректорша потянулась к круглому зеркалу, стоявшему на серебряной подставке посреди стола. Коснулась его кончиками пальцев.

– Наум Абдуллович, – вежливо произнесла она, – пригласите ко мне начальника службы безопасности, пожалуйста.

Глава 5

Удивительно, но устрашающая ректорша в ожидании Вечного Стража невольно выпрямила плечи, смахнула несуществующие пылинки с пустого стола и приняла вид примерной отличницы. Маша и сама нервничала, но неожиданная человечность Аллы Дмитриевны поразила ее. Может, напрасно злоязычные девчонки записали Циркуля в подкаблучники и тряпки, может, ректорша умеет быть и нормальной, когда снимает с себя должность и ответственность.

В кабинете царила напряженная тишина, даже беззаботный Власов притих.

Братья, конечно, рассказывали Маше про Вечного Стража – ну, всякие байки. Мол, он видит, что у тебя в карманах, умеет ходить сквозь стены, чувствует ложь за версту, может подкинуть тебя в воздухе и вообще надавать тумаков. Но при этом путались в показаниях: мифический защитник университета то носил длинный алый плащ, то был похож на призрака, то на отвратительного мертвяка. Правда была в том, что никто из студентов Рябовых его никогда не видел. А вот отец, похоже, был лично знаком с Вечным Стражем, но не спешил об этом рассказывать. Только ухмылялся, слушая всякую ересь.

Наконец, в дверь деликатно постучали, отчего Алла Дмитриевна вздрогнула и побледнела, а Маша ощутила ледяные иголки, вонзившиеся в позвоночник.

– Войдите, – громко и спокойно проговорила ректорша.

Циркуль с неожиданной фамильярностью подмигнул ей – не переживай, прорвемся. И Маша тут же прониклась к нему симпатией, хоть подмигивали вовсе не ей. От чужого спокойствия ей тоже стало спокойнее.

В кабинет вступил мужчина, явно спросонья. Длинные светло-седые волосы были всклокочены, поношенный халат спадал с одного плеча, открывая длинную ночную сорочку, мягкие шлепанцы слетали с пяток.

– Ой! – воскликнул Вечный Страж с потешным изумлением, округлил глаза, увидев всю их честную компанию, обернулся вокруг себя и явился в новом облике. Теперь на его голове красовался напудренный парик, красный кафтан пересекала синяя лента, а на груди пылал рубиново-золотой орден в форме креста.

Маша моргнула, обомлев от такой изысканности.

– Прошу меня простить, – Вечный Страж изящно поклонился, – признаться, я был уверен, что старик Петрович просто заскучал да и позвал меня на партию в картишки, вот и явился запросто, без параду.

– А Геннадий Петрович уже семь лет как на пенсии, – ответила Алла Дмитриевна и вскочила, не зная, куда девать руки. Маша ее понимала: в таком-то парике да с такими орденами Вечный Страж явно не был расположен к демократичным рукопожатиям. – Теперь я ректор университета.

– Ишь ты, – подивился он и почесал за ухом. – Дела-а-а! Проспал я, значится, такой пируэт. Ну, будем знакомы, зовите меня Иваном Ивановичем.

– Алла Дмитриевна.

– Так что же у нас стряслось, Алла Дмитриевна, коли вы меня потревожили? – зевая и пытаясь прикрыть это увешанной перстнями пухлой рукой, спросил Вечный Страж.

– Студентка Рябова стряслась. – Ректорша опустилась на место, явно успокаиваясь и переходя в свой обычный строгий режим.

Маша даже загордилась собой: ведь это именно из-за нее призвали Вечного Стража, чего, очевидно, не происходило уже много лет. До этого Алла Дмитриевна справлялась со студентами собственны