IV. В НЮРНБЕРГЕ (1480–1540)
В городе Нюрнберге жил мальчик.
Ганс, сын Ансельма, того, кто был «простым человеком» до того, как был принят в сан священства.
Ансельм хотел, чтобы и Ганс стал пастором.
Но мальчику это не очень нравилось. Ему нравились веселые игры. А — позже красивые девушки, особенно одна из них, с которой он встречался.
— Бригитта, — говорил он ей, — хочешь стать моей невестой?
А она смеялась и кружилась вокруг него.
И юный Ганс сплетал венок из цветов для Бригитты.
— Хочешь стать пастором? — Смеясь, спрашивала она. — Или нет, о нет, святым, как святой Зебальд? А может быть ты когда-нибудь уйдешь в лес и встретишь его? И лукаво смотрела на Ганса, а потом крепко целовала его в губы.
— Неужели ты хочешь стать пастором? — смеялась она. — А как же я? А мои подруги?.. Хочешь, я познакомлю тебя с ними?
И познакомила. Они весело проводили время, а отец Ганса, узнав о разгульной жизни сына, выгнал его из дома.
Ганс не знал, что ему делать, как дальше жить. И пошел в лес, где когда-то отшельником жил святой Зебальд.
Багряное пламя листьев, горящих в октябре, уже почти отпылало и Солнце озаряло их огненной короной — невидимые кроны древних и царственных деревьев в глубине леса. Багряные краски, которыми пишут мучеников, царили в лесу, где когда-то жил святой. И не с кем было поговорить. И не у кого было спросить совета.
Никого не было рядом.
И святой Зебальд, живший некогда здесь, не явился к нему.
Все еще можно было вернуться домой. И выпросить, вымолить прощение у отца. Пока не поздно. Вернуться домой.
Или пойти вслед за той, которую Ганс полюбил. Что ему было делать. Удивительная тишина в глубине леса.
Долго был Ганс в лесу. И вечер уже нисходил на землю. А Ганс так и не знал, как ему поступить.
Он думал о Бригитте. И принял решение пойти к ней. Дома больше не было, и притон, в котором жила та, которую он любил, стал его домом.
Он зарабатывал себе на жизнь тем, что защищал женщин в «веселом доме» от побоев гостей, но время шло, он старел, а наслаждения уже не казались столь прекрасными, как и лица постаревших подруг, утративших красоту молодости.
Однажды к ним зашел странно одетый господин. С шутовским резным жезлом, на котором был изображен смеющийся лик, в одежде шута. С всклокоченными рыжими волосами и вытянутым подбородком.
— Налейте мне вина, — сказал он и его просьбу исполнили.
Внимательно осмотрев присутствующих, он сел в углу комнаты и сказал:
— О, позвольте мне рассказать Вам маленькую историю…
И не дожидаясь ответа, начал:
— Жил-был юноша, влюбленный в прекрасную деву. Отец юноши был пастором и хотел, чтобы и его сын тоже стал пастором. Но юноша этого не хотел.
Он искал любви той, которую желал. И она дарила ему свою любовь.
А потом увела его в дом разврата и спала с ним.
И с другими. Но он любил ее и не мог ее оставить.
И оставался с ней, всегда при ней, как преданный пес, с сердцем, разбитым о камни.
«О, наполни чашу души моей любовью», — говорил он ей.
Шут говорил, кривляясь, и сложа лодочкой ладони в красных перчатках:
И она наполняла, смеясь, а потом уходила к другим.
Внезапно шут встал во весь рост.
— О! Я не просто шут. Я хранитель ключей от ада. От трех пределов его. От огненной, неразделенной любви. Черного одиночества. И серой, волчьей тоски!
— А где ад? — спросил он. — Где, где? — И прижав руку к сердцу, завыл.
— В сердце ад. В сердце.
И сделав паузу, мирным, даже ласковым тоном, он сказал:
— А теперь, прошу вас, приведите мне самую прекрасную даму этого заведения.
— А я Вам не подойду? — смеясь, спросила хозяйка Бригитта.
Думая посмеяться над шутом, она повернулась к нему задом.
Шут медленно подошел к ней и одним рывком сорвал с нее юбку, под которой не был ничего. Оголив голый зад немолодой, когда-то красивой женщины.
Она выгнулась и засмеялась. Ганс увидел, словно впервые, ее лицо, лицо почти старухи. Старухи в объятиях шута, рассказавшего историю, так похожую на историю его жизни.
Ужас от услышанного и увиденного проник в его сердце. Отвращение охватило его душу. И он выбежал на улицу.
Ганс бежал прочь. Прочь от борделя. Прочь от той жизни, которую он прожил.
Он бежал до тех пор, пока не оказался на рыночной площади. Была ярмарка и царило веселье. Нюренбергский мейстерзингер пел балладу. Ганс остановился, чтобы послушать ее и передохнуть.
А мейстерзингер пел:
Может, в прошлом он был совершающим бунт,
Может, в прошлом он звался когда-то Гольдмунд,
Может, в прошлом он воздухом странствий дышал,
И не помнит, как именно, но умирал.
А теперь на ночные глядит облака,
И печаль у него глубока и легка.
За дверями блуждает апрельская ночь,
И поет, вообще не используя нот.
«Die Meistersinger»
У Ганса почему-то мороз пошел по коже от этой песни.
Внезапно ему на плечо легла тяжелая рука.
Ганс повернулся. Перед ним стоял краснощекий мужик.
— Деньги есть? — спросил он Ганса с ухмылкой. — Давай сколько есть.
Ганс не задумываясь ударил его кулаком в довольную, глумливую рожу. Тот отшатнулся. Но к мужику на помощь бежали еще двое.
И Ганс побежал от них прочь.
— Стой! — кричали они.
А Ганс бежал. К мосту через реку, где жил палач.
К мосту палача. К Хенкерштег. Люди боялись палача, а Гансу уже нечего было терять.
Его преследователи отстали от него.
Ганс стоял один на мосту. Рядом с ним находился дом палача и стенная башня. Под мостом несла свои воды река Пегниц в западную часть города.
Солнце уже нисходило за горизонт.
Ганс склонился над водой и в свете заходящего солнца увидел свое отражение. Испещренное морщинами лицо старика.
Броситься вниз, подумал Ганс, в эту быстротекущую реку и прекратить страдания свои. В воде Ганс видел свое отражение.
Река, река, куда впадаешь ты?
Я в городе, но в сердце пустоты.
Нет ничего, что радует меня.
Огонь погас. Нет прежнего огня.
Любовь мертва. И мертвые цветы
Приносит пилигрим на берег тишины.
Как память о былом. И дань, и благодать.
Ни время, ни река не повернутся вспять.
Я благодарен всем. И всех благодарю.
За то, что ненавижу так! За то, что так люблю!
Еще люблю весенние цветы
И колокольный звон. Не знаю я, кто ты,
Тот лик, что отражается в воде.
И времени река, эфир, огонь, земля.
В воде.
Стыд горел, как неугасимое пламя…
Но Ганс остановился. Из дома вышел палач и подошел к Гансу.
— Что? — спросил он. — Решил свести счеты с жизнью? Постой. Не торопись.
Зайди ко мне в дом. Выпей вина. Согрейся. Даже если не бросишься с моста, то загнешься от простуды, холодно, а ты не похож на того, у кого есть деньги на докторов.
Я стольких людей лишил жизни, что, наверное, нужно спасти хотя бы одну. Например, твою жизнь. Почему бы и нет? Пойдем.
И Ганс вошел в дом. И пил вино с палачом, а утром пошел к церкви святого Зебальда. К ее готическим башням. Ганс-старик вошел в церковь. Жизнь прошла, и в чем был ее смысл, понимания у него не было…
— А был ли у него выбор? — спросил Павел Роза. — Была жизнь ведь не только в церкви или в борделе. Был и другой путь. Но он его не нашел.
