– Что любишь, того не купишь, а чего не любишь – не продашь.
Я и в любовь из-за них поверил. Сейчас все вокруг отношения выясняют криками и угрозами. Посуду бьют, разводятся, а они садились за стол и всю ночь говорили. Могли и полдня следом, пока один второго не поймет.
– Я не оставлю тебя, придурка, здесь одного. Умирать собрался? Прекрасно. – Ладони Саши оттолкнулись от коленей Славика, Бестужев с равнодушным видом упал на задницу, а затем растянулся на полу, закидывая руки за голову. Пылающий злостью взгляд уперся в высокие своды. – Здорово, значит, устраиваемся удобнее.
Удивление пробило брешь в душевной боли, глаза Елизарова непонимающе поползли на лоб.
– Что это ты делаешь? Так быстро не дохнут, ты сначала почки отморозишь.
– Трупу будет все равно… – мрачно отбрил Бестужев.
– Идиот, знаешь, как писать больно будет?
Взгляды встретились. Первым нервно прыснул Елизаров, спрятал смех за коротким кашлем, взгляд Бестужева обдавал презрением, опустились вниз углы губ.
– Ты или шутки отпускай, или с жизнью прощайся. Какое тебе дело, как мне будет ссаться?
Рядом с Сашей и его ненормальной, извращенной поддержкой немного отпускало. Устало растерев щеки, Славик вздохнул, махнул на него рукой.
– Поднимайся, айда на выход. Вот еще, он своим присутствием будет мне кончину портить. Ни пошутить, ни помереть нормально.
– Погоди, шахты старые, вдруг что обвалится?
– Тогда будет грустно, но не долго.
В своих высказываниях Елизаров редко щадил чужие чувства. Потому что жалость никому и никогда не приносила пользы. Думается куда лучше, когда ты хочешь доказать другим, как сильно они заблуждались. Если дух силен, человек поднимается не благодаря, а вопреки. Злость – один из лучших мотиваторов. По крайней мере, сам Славик считал именно так. Говорил всегда правду и жалость презирал.
Молчание в ответ на нападки – не проявление ума или великодушия. Молчание – разрешение разрушить тебя.
– Сколько осталось до полудня? Полуденница в их мифологии выглядит непривлекательно, не хочу от нее удирать.
– Ничего себе, привереда, она же почти голая тут бродить будет…
Сколько света было в этой семье, сколько радости. В громких крикливых перепалках, после которых Беляс громко целовал Марусю в дряблую щеку. Та стыдливо отмахивалась кухонным полотенцем, меняя гнев на милость. И, тихо посмеиваясь, звала провинившегося мужа к столу – потчевала пирогами с золотистой корочкой. Глядя на них, Бестужеву верилось, что любовь можно пронести через годы вместе с уважением. Без всяких приворотов – самим. Трепетно и бережно. И такая любовь, ему думалось, была самой желанной наградой.
Эта любовь могла убить. Он видел это в глазах мающегося на этом свете без своей половинки деда.
Если сейчас Агидель скажет, что он должен вбить себе в череп гвозди и воткнуть иглы в глотку, – он так и поступит. Ни один из обрядов не пугал так сильно, как жизнь с любовной одержимостью. Да, страшно, но оставить как есть – еще страшнее.
Давай я заточу, а ты передохни. Блестишь, как стриптизер в масле, не хватает блесток