автордың кітабын онлайн тегін оқу Муха Зь
Света Нестер
Муха Зь
Что думает муха, ползущая по вашему столу, когда встречается с вами взглядом? А если эта муха уже не молода и замужем… за пауком? Знаете, у мух очень интересная и насыщенная жизнь! Да, у них есть возрастные кризисы, материальные проблемы и конфликты с тараканами. Мы ведь знаем, что у всех есть свои тараканы и мухи тут не исключение.
Перед вами история одной мухи, жены паука-социофоба и подруги одинокого комара-алкоголика. История немного смешная и сентиментальная. Её правдивость подчёркивают иллюстрации, сделанные художником Надеждой Поповой (Ростов-на-Дону) с натуры. Давайте узнаем вместе с мухой Зь, есть ли в жизни счастье, какое оно и где его искать.
Муха Зь проснулась, потёрла щёки и, подслеповато щурясь, полезла под кровать искать тапки.
— И что тебе не спится в такую рань? — донеслось с потолка. Муха подняла голову и увидела там Пау.
— А у тебя, старый, опять лунатизм? Сколько раз тебе говорила: сходи к врачу, сдай слюну на анализы! Дождёшься, пока дуба врежешь, — последние слова прозвучали глухо, из-под кровати.
— Это ты всё ждёшь, когда я дуба врежу, — прошепелявил Пау в ответ. — А вот не дождёшься!
Муха Зь вылезла из-под кровати с двумя разными тапками в руках. Осторожно, с грацией старого радикулитчика села на край кровати, сунула ноги в тапки и пошаркала на кухню. Ей уже наскучил этот ежедневный ритуальный спор, кто кого переживёт, поэтому она решила промолчать. Зевая, она поставила чайник на плиту и пошла в туалет.
— Слышь, ты, Спайдермен! Ты когда уже научишься стульчак за собой опускать? — донеслось оттуда сквозь звук спускаемой воды.
— Так это… Я туда не ходил! — отозвался Пау.
— Лунатик, склеротик… — привычно начала перечислять Зь, заваривая кофе.
Пау неуклюже спустился с потолка.
— У тебя что, в животе урчит или ты тайно посещаешь курсы чревовещания? — спросил он и скрылся в уборной.
Зь знала, что засел он там надолго, что угрожающе шипеть бесполезно, что завтракать будет одна, но она давно ко всему привыкла.
— Лунатик, склеротик, маразматик! — констатировала она.
Пау мелко трясся, хихикая в туалете.
Когда Пау сел за свой остывший завтрак, а Зь начала вязать ему тёплые носки из его же паутины, в дверь постучали. Пау привычно скрылся в уборной, а Зь пошла открывать дверь.
— Доброе утро! — на пороге стоял незнакомый инсект и скалился во весь ротовой аппарат. Его улыбка была столь ослепительна, что Зь не решилась послать его сразу. — Вы верите, что есть высшие силы, которые руководят нашей жизнью? — проникновенно спросил инсект.
— Пошёл к чёрту! — сказала Зь, ругая себя за то, что не сказала этого сразу, и захлопнула дверь.
— И кто там был? — деловито осведомился Пау из уборной.
— Опять Свидетели Инсектицида ходят. Надоели! — ответила Зь.
— Ещё раз придут, — сказал Пау, вылезая из туалета. — Скажи, что у тебя муж мусульманин! — и мужественно подтянул штаны. В дверь снова постучали. Пау метнулся в туалет и запер дверь изнутри.
«Социофоб!» — подумала Зь и пошла открывать.
На пороге стоял тот же инсект, но лицо его выражало вселенскую тоску.
— У меня муж — мусульманин! — выпалила Зь и стала ждать эффекта.
— Аллах акбар, — грустно проговорил инсект. — А вы в курсе, что последние дни настали? Кали юга на дворе!
Зь захлопнула дверь и подумала: «Опять, видно, что-то распыляют, раз их, бедных, так плющит!»
— Ушёл? — спросил Пау.
— Да ушёл, ушёл! — раздражённо проговорила муха Зь. — Иди уже, наконец, есть!
Пау неуверенно бочком вышел из уборной и робко сел на табуретку, шмыгая носом.
— Что опять случилось? — спросила Зь.
Пау положил перед ней измятую газету:
— Вот, прочитал заметку. Большой Шмель трагически погиб…
— Да ты что! — всплеснула руками Зь. — Это тот, что поражал врагов ядовитыми соплями?
— Он самый! — грустно подтвердил Пау. — И так нелепо погиб! Он очень сильно задумался, да в задумчивости почесал нос… А потом пыльцу с лапки слизал, да и отравился! Глупая, несвоевременная смерть!
«И правда — распыляют!» — подумал неизвестный инсект, который всё это время подслушивал за дверью. И грустно поплёлся восвояси.
— Лунатик, склеротик, маразматик, невротик, — ласково приговаривала Зь, гладя плачущего Пау по голове…
Муха Зь. Гендерное
Вытолкав за дверь последнего упирающегося внука, муха Зь обессиленно опустилась на стул. Пау увлечённо чесался, сидя на потолке.
— Если б я знал, кого она нарожает, — никогда бы не дал своего согласия на этот брак! — шепелявил он, отчаянно скребя подбородок.
Пау всегда говорил именно эту фразу после визита внуков. А всё дело в том, что Зи, их единственная дочь, вышла замуж за комара, и по этой причине радостные поцелуи маленьких полукомариков доставляли Зь и Пау мучения.
— Да ладно! — отозвалась Зь. — Ты сам-то о чём думал, когда меня «в уголок поволок»?
Зь уже миллион раз задавала мужу этот вопрос, ведь ответ на него неизменно тешил её самолюбие.
— Дык ить ты такая была!.. Талия, глаза, головогрудь!..
— Это у тебя — головогрудь! У меня — грудь! — гордо приосанилась Зь.
— Видная ты была девка, если не считать твоего пристрастия к говну.
— Говно — к деньгам! — недовольно пробурчала Зь.
— То и видно! — Пау стал спускаться с потолка. — Только мы почему-то по уши именно в нём, а не в деньгах! Как-то ты не по фен-шую его разложила, видать. — И на всякий случай Пау скрылся в туалете.
И в этот момент в дверь постучали. В ответ щёлкнул замок туалетной двери, запираемый изнутри.
«Социопат несчастный!» — подумала Зь и пошла открывать.
За дверью покачивался их сосед, сильно пьющий комар Пью — анонимный алкоголик и явный шизофреник. Алкоголиком и шизофреником его сделал отец Павсикакий, у которого комар регулярно сосал кровь, а насекомая натура Пью никак не могла принять моральных принципов, транслируемых Павсикакием. «Пейте кровь мою, как вино» Пью понимал и исполнял дословно, Библию чтил, Павсикакия уважал. Частенько проводил время, яростно споря сам с собой, а напившись, шёл искать правды к соседям. Но совсем недавно гром прогремел среди ясного неба…
Итак, за дверью стоял пьяный Пью и мутными глазами смотрел на Зь.
— Вы посмотрите, кого нам Бог послал! — язвительно проговорила Зь.
— Да! — с вызовом ответил Пью, — Послал! Послал дальше некуда! Даже не знаю куда пойти…
— А ты пойди и выпей ещё два миллилитра в одну каску! — зло сказала Зь.
Из туалета неслышно появился Пау.
— О, сосед! Ты чего такой бухой? Павсикакий разговляется на светлое воскресение? — спросил Пау.
— Походу да, но не в этом дело… Беда у меня сосед, беда! — пьяные слёзы потекли по лицу Пью.
— Да заходи уже, — нетерпеливо сказала Зь. — Только ноги вытирай, вляпался уже где-то!
— Это к деньгам, — проговорил Пью и вошёл в дом. Зь выразительно глянула на Пау.
Они усадили гостя на диван, налили стакан росы и стали расспрашивать, в чём дело. Пью то плакал, то матерился, то воздевал руки к небу, и наконец произнёс:
— Я не мужик! Я, оказывается, баба! — и затрясся в рыданиях.
Зь и Пау переглянулись и хором спросили:
— Это как это?!
— А вот так это! — Пью шмыгнул носом. — По радио сказали!
— Прям так и сказали — «Пью не мужик, а баба!»? — удивился Пау.
— Нет, сказали, что кровь сосут только наши бабы, а мужики только совокупляются! — Пью залпом осушил стакан и крякнул.
— Тоже мне, новость! — воскликнул Пау. — Это мы и без радио знаем, это у всех одинаково! — Зь отвесила ему оплеуху, но Пау продолжал:
— Нашёл из-за чего волосы из жопы драть! Просто ты совмещаешь приятное с полезным!
— Пойду, пожалуй, повешусь! — сказал Пью. Встал и, качаясь, пошёл к выходу.
— Пойду помогу, — сказал Пау.
— Пойду поплачу, — сказала Зь и закрыла за ними дверь.
Муха Зь. Экзистенциальное
Зь не спалось. В голову лезли разные неприятные мысли. Она испытывала глухое раздражение от всей окружающей её обстановки. Её раздражал этот религиозный алкаш Пью, слизняк-агностик Пля, социофоб Пау, вся вот эта жизнь вокруг.
«Вокруг одно говно…» — думала Зь, и эта мысль не радовала её, как прежде.
Зь заподозрила у себя экзистенциальный кризис, но способов его преодоления она не знала. Она думала лишь о том, что всю жизнь трудилась не покладая лапок, суетилась, собирала всё вот это говно в аккуратные кучки — и что? Выросла дочь Зи, подрастают внуки, Пау стал диванным невротиком, без огня в глазах, друзья — инсекты с мещанской психологией… А душа просит свежего ветра в крыльях, новых и прекрасных целей! Но годы уже не те, жизнь близится к закату…
Мухе было жаль себя и своих бесцельно прожитых лет. В надежде развеяться она вышла на крыльцо и уселась в луче лунного света. Луна всегда как-то странно влияла на Зь, и эта ночь не стала исключением.
«Кто я? Я — комнатная муха. Серая, трусливая, бесполезная тварь!» — Зь боролась с подступающими слезами. И вдруг…
На пороге появился Пау. При свете полной луны он казался закованным в сияющие латы. А ведь это обычный домовой паук! Глаза его были широко раскрыты, двигался он как Терминатор первого выпуска.
«Радикулит?» — промелькнула мысль у Зь.
— Пау! — позвала она. — Что случилось?
Пау принял угрожающую позу.
«Вот те на!» — подумала Зь, и мурашки побежали у неё по спине.
Тем временем Пау медленно вышел из дома. Луна отражалась во всех его многочисленных глазах. Зь была не в силах отвести взгляд. Он был прекрасен — как тогда, в молодости!
Пау стал медленно привязывать паутину к забору, затем к кусту клубники во дворе, затем к сухой травинке. Он работал проворно и бесшумно, создавая шедевр под луной.
Закончив, Пау сел в середину паутины и… захрапел. Зь присела с ним рядом, обняла его, зарывшись хоботком в шёрстку на его груди.
«Невротик… Социофоб… Лунааааатик…», — бормотала она, улыбаясь. И не заметила, как уснула.
А внизу под паутиной медленно полз слизняк Пля. Он поднял свои глаза на стебельках вверх и задумчиво прочавкал:
— Чув-ств-тва…
Вздохнул и пополз домой.
Приближался рассвет.
Муха Зь. Гастрономическое
А ночью была гроза. Домик, где жили Пау и Зю, сотрясался от порывов ветра и ударов капель. Повсюду сверкали молнии, гремел гром.
Пау спал беспокойным сном и видел кошмары.
Ему снилось, что Зь — полоумная ведьма, что она собирает ночью травы и варит из них отравы. И вот стоит она в полумраке кухни, бросает в кипящий котёл всякую гадость, от которой поднимающийся пар меняет цвет и запах, и что-то бормочет. Потом гремит гром, сверкает молния и Зь, воздев к небу руки с длинными острыми пальцами, разражается смехом ликующей нечисти.
— Му-уу-аах-ха-ха! — смеётся Зь, и Пау с удивлением слышит вместо привычного сопрано колоратуро мощное грудное контральто.
Отсмеявшись, Зь хватает с полки нож и вылетает на улицу, где темнота тут же поглощает её. Сбросив с себя оцепенение, Пау подходит к бурлящему котлу, от которого подозрительно пахнет какой-то парфюмерией, и заглядывает в него. А это оказывается и не котёл вовсе, а люк стиральной машинки. Перед взором Пау проносятся в стремительном вихре потерявшие надежду на спасение носки, перекошенные от ужаса трусы и полные безысходности рубашки. И все они беззвучно зовут на помощь.
Пау очнулся от кошмара. Погода немного поутихла, лишь редкие дождевые капли били по крыше. Зь в постели не было.
Пау забеспокоился. Он заглянул на кухню, в уборную — Зь не было нигде!
Матерясь про себя, Пау натянул сапоги и вышел в сад. Там было мокро и грязно, темно и страшно. Пау шёл, подслеповато щурясь в темноту всеми своими восемью глазами.
И тут луна появилась в разрыве тучи и озарила окрестности. На куче мусора неподалёку Пау увидел сгорбленную фигурку Зь. Она стояла на краю жестяной банки из-под сгущёнки и смотрела внутрь. Так смотрят вниз самоубийцы, стоящие на мосту. Сердце паука сжалось. Он не понимал, что происходит, но эта картина вызывала у него желание обнять эту маленькую фигурку и плакать над ней тёплыми паучьими слезами.
И вдруг Зь увидела Пау.
— А-а-а! — воскликнула она от неожиданности. — Как же ты меня напугал! Чего ж тебе не спится?
— Тьфу ты! Зь! Мать твою за ногу! Что ты тут делаешь? — спросил Пау.
— А ты что, следишь за мной? Нельзя выйти свежим воздухом подышать?
— Ага, на мусорной куче воздух особенно свеж после дождя! Я проснулся, тебя нет. Пошёл искать. Я ж думал, что случилось что-то!
— Случилось! — ответила Зь, — Смотри, что отец Павсикакий вчера выбросил! — и показала на банку. — Там внутри ещё осталось!
Зь нервно пробежалась по краю банки и добавила:
— Я ведь не ем после шести вечера. Вот и жду, когда после трёх часов ночи наступит, наконец, четыре часа утра. Тогда можно будет… Как завтрак… Завтрак пропускать нельзя…
«Вот дура-баба! — подумал паук. — Сама тощая, как велосипед, а всё растолстеть боится! Может, она бы мне толстая ещё больше нравилась!»
И тут Пау почувствовал нечто странное в глубине своего подсознания. Он представил себе пухленькую, жирненькую, сладенькую Зь, и чуть не подавился слюной. Это было как наваждение. Он бросился к Зь, схватил её в охапку и потащил в дом.
А что было дальше, я пока не знаю…
Муха Зь. Узы брака
Слизняк Пля робко постучался в дверь, когда его уже не ждали. Пью и Пау уже откупорили бутылочку росистой настойки, и их простой мужской разговор начал приобретать интеллектуальную направленность. Трезвому и нерасторопному Пле налили штрафную, тот почмокал губами, закатил глаза, выдохнул и закинул в себя первую порцию веселящей жидкости.
— Понеслась! — констатировал комар Пью, глаза которого уже лихорадочно блестели и тут же налил всем по второй. — Итак, тост! — пафосно провозгласил Пью и встал, опрокинув при этом табурет. Пау и Пля приготовились слушать.
— Я хочу поднять этот стакан за нас, за мужиков! За нашу дружбу, которую ничто не смогло разрушить, за верность и преданность! — Пью явно терял нить. — За наши крепкие узы! Короче, за семью!
Пью был одинок, Пля был подкаблучник, Пау был уже дедом, но женат на Зь не был. Собственно, этот факт и стал причиной застолья, потому что накануне Пау сделал Зь предложение и в ближайшую субботу они собирались обвенчаться. Пью обещал договориться с отцом Павсикакием, расцветшая и помолодевшая Зь сказала: «Ой дура-а-а-ак!» и тут же полетела выбирать платье, а Пау всё ещё приходил в себя от своего решительного шага. Он чувствовал себя как штангист, неожиданно взявший нереально большой вес.
Выпили за семью. Пля раскис и смахнул набежавшую слезу. Пау чувствовал себя как-то неловко. Ему казалось, что он непременно должен объяснить своё намерение жениться, потому что и в натужном веселье друзей, и в странных тостах Пью он улавливал нотки укора и чувствовал себя виноватым. Для его чувствительной паучьей души это было невыносимо. Пау понимал, что друзья с радостью напьются на его свадьбе, и с такой же радостью будут обсуждать между собой его затею, лишившую Пау пусть и мнимой, но свободы. И тут Пау хотел сразу расставить все точки над «Ё».
— Друзья, — сказал он, вставая. — Я позвал вас, чтобы сказать вам одну вещь. Вы мои друзья, мы всю жизнь прошли вместе. И я хочу, чтобы сейчас вы тоже были рядом со мной. — На этом заготовленная речь закончилась.
— Пау, друг! — воскликнул Пью. — Ну как же иначе? Мы будем рядом!
— Постой, Пью, я не всё сказал. Вы, поди, смеётесь надо мной, старым дураком. А я вам так скажу: если вы мои друзья…
— Ты нас, конечно, того, удивил, — проговорил Пля. — Мы, конечно, не ожидали, что ты на старости лет, того, женишься! Но не осуждаем! Мы, того, поддерживаем! Вот только скажи, друг, с чего это вы так надумали-то? Или Зь, того, в положении?
— Тьфу на вас! — не выдержал Пау, — Ну какое такое положение? В нашем-то возрасте?!
— Тогда тем более, того, непонятно… — проговорил Пля и опрокинул очередной стакан.
— А что тут непонятного? Я просто хочу жениться на любимой женщине! Только и всего! — Пау начинал нервничать.
— Вот за это и выпьем! — воскликнул Пью и наполнил стаканы, тем самым не дав разгореться конфликту.
Когда лучи заката озарили маленькую кухню, три друга в изрядной кондиции вели светскую беседу. Пью мерцал гранями интеллекта, излагая друзьям суть первого и второго законов Менделя на примере детей и внуков Пау. Пля мутно отсвечивал деменцией, как голым задом при луне, сообщая, что он, того, ни хрена не понимает в этих законах. Пау же окончательно запутался в собственных выводах, размышляя над тем, как же мужская дружба вступает в противоречие с любовью к женщине. Вот все эти годы не вступала, а тут вдруг вступила… Под эти странные размышления Пау заснул…
Зь вернулась домой, когда первые звёзды украсили небосклон. Она на цыпочках пробралась в дом, споткнувшись в прихожей о спящего Пля. Стараясь не скрипеть, открыла старый шкаф и повесила туда платье в чехле. Часы пробили одиннадцать. На кухне мирно посапывали Пью и Пау, уснувшие прямо за столом.
«Алкоголик!» — с нежностью подумала Зь и устало опустилась на табуретку. Грустная улыбка мелькнула на её лице. Перед её внутренним взором проплывала вся её жизнь с Пау.
«Странно, — думала Зь, — У всех нормальных тварей жизнь начинается со свадьбы, а у нас, дураков старых, заканчивается… Странный, но очень логичный конец! Наверное, это правильно — венчаться, когда знаешь, что вы пара, что прошли жизнь вместе и теперь уже точно неразлучны. И помереть вместе, как две мухи в тесте…»
Зь встала и подошла к спящему Пау. Она тихонько потрясла его за плечо и позвала по имени. Пау еле разлепил и медленно поднял на неё глаза.
— Зь, прости! Кажется я, того! Перебрал…
— Пойдём спать, алкаш! — ответила Зь. — Завтра рано вставать…
* * *
А утром наступила суббота. Зь и Пау подъехали к дому отца Павсикакия на богато украшенном жуке-носороге. Пау галантно помог своей невесте спуститься. Зь была неотразима в простом белом платье и фате из тончайшей паутины.
Пью, Пля, Зи с мужем и детьми уже ждали их на пороге. Свадебная процессия во главе с комаром Пью чинно двинулась в дом отца Павсикикия. Дверь была приоткрыта, и гости решили, что Павсикакий уже ждёт их. Пью провёл их прямо на кухню.
Отец Павсикакий сидел за столом под образами и пил кофий. Когда брачующиеся заползли на стол и явились пред ясные очи служителя церкви, он перестал жевать и стал медленно поднимать газету, которую читал за завтраком.
— Батюшка хочет вас благословить! — пискнул Пью.
— Газетой? — удивился Пау. Вся жизнь пронеслась перед его глазами. Словно издалека он услышал голос своего деда: «Тогда он скрутил газету и попытался прихлопнуть моего отца!..» От ужаса у Пау волосы встали дыбом, он не мог даже пошевелиться, потому что все его ноги испытывали желание бежать сразу в разные стороны. Зь была абсолютно спокойна. Газетой ей угрожали уже не раз, но люди были слишком медлительны, и Зь всегда удавалось уйти от смертельной опасности. Так было и в этот раз.
Зь не спеша заползла на очки отца Павсикакия, которые лежали на скатерти рядом и сделала вид, что самозабвенно молится.
Рука Павсикакия замерла, а затем бережно положила газету обратно на стол. Он аккуратно взял очки и водрузил их себе на нос. Зь заняла своё место рядом с Пау, а отец Павсикакий, разглядев через толстые стёкла всю компанию, перекрестился и изрёк:
— Чудны дела твои, Господи! — и осенил крестным знамением сначала себя, а затем малых сих, стоящих перед ним на белой скатерти.
— Гооорь-кааа! — закричал комар Пью, и молодожёны скромно поцеловались.
А отец Павсикакий тем временем аккуратно вырезал из газеты портрет молодой женщины с дерзкой стрижкой, под которым было написано: «Земфира откроет рок-фестиваль под Калининградом»…
Муха Зь. Идеологическое
После свадьбы в гости к Пау и Зь зачастил суетливый, тревожный и плюгавый таракан. Его пугливость не отменяла наглости, тревожность — повышенной общительности, а плюгавость — рыжеволосости и длинноусости.
Новый знакомец представился Германом Блателлой. Говорил много, яростно жестикулируя усами, бегая глазами и всё время принюхиваясь ноздрями. Зь он сразу не понравился. Он её бесил! В бешенстве она начинала громко и нецензурно жужжать и биться в стекло, изображая попытку суицида.
Причиной негодования Мухи Зь была жизненная позиция Германа Блателлы.
Жил Герман у отца Павсикакия, питался крошками с его стола, грелся теплом его печки, спал за иконами, при этом самого Павсикакия люто ненавидел. Он громко ругал его за то, что тот разбрасывает всюду крошки, нерационально пользуется русской печью и совершенно не следит за чистотой по углам, особенно за иконами. По этой причине всё приходится делать бедному Герману. Абсолютно все разговоры и умозаключения Германа сводились именно к этому. Вот, мол, если бы Павсикакий вдруг помер, то мир сразу стал бы лучше.
Пау, со свойственным ему флегматизмом, поначалу не сильно раздражался болтовнёй рыжего таракана, но тот стал явно злоупотреблять гостеприимством хозяев. Душевные разговоры всегда приводили к кровавому режиму Павсикакия и необходимости его свержения.
Зь после таких визитов бесилась, носилась и ругалась.
Оказалось, что в доме стали пропадать вещи, всякая мелочь, которой не сразу и спохватишься. Потом Герман стал приносить какие-то журнальчики типа «Очнитесь!» и книги вроде «Вся правда о кровавой духовной пище». Мало того, что приносил, но ещё и настойчиво просил прочитать, законспектировать и обсудить с ним при следующей встрече. И вот однажды Зь не вытерпела и сказала мужу:
— Ты мужик? Вот и сделай что-нибудь, чтобы я этого параноика больше тут не видела! Не выставишь его ты — это сделаю я! — хлопнула окном и улетела, оставив Пау одного.
Пау почесал нос, потом лоб. Не помогло. Почесал затылок и пришёл к мысли, что надо бы пойти посоветоваться с Пью.
Он застал Комара Пью на крыльце у Павсикакия. Он сидел на ступеньке и угрюмо курил. На нём были полосатые семейные трусы, а на лице — смачный синяк. Нога комара была перевязана, одно крыло было помято и как-то нелепо торчало в сторону.
— ЗдорОво, Пью, — приветствовал его Пау. — Что случилось?
Пау понял, что Пью сейчас не до его проблем.
— ЗдорОво, Пау. У нас такое! В страшном сне не увидишь! — Пью шепелявил, и Пау понял, что с зубами у него тоже случился недокомплект.
— С Павсикакием что-то не то… Никогда он таким не был. Он же мухи не обидит! Он мирно сосуществовал даже с молью! Но недавно я стал замечать, что он изменился. Сначала всю паутину под потолком снял, потом в сортире во дворе баллончик с инсектицидом поставил. Потом он клопов в кровати потравил… Тут я, конечно, не против был. Конкуренция! А сегодня ночью… Ну ничего же не предвещало! Я к нему, а он — газетой!..
Пью нервно затушил папиросу, сплюнул через промежуток в зубах, и тяжело вздохнул. Повисла пауза.
— Продолжай, Станиславский! — вернул его из задумчивости Пау.
— Нет, я одного не понимаю, Пау! — Пью возбуждённо вскочил. — Неужели это может быть связано с этим отщепенцем? Тараканом?
— Каким тараканом? — Пау понял, что истина где-то рядом.
— Понимаешь, на прошлой неделе я ночью сидел на потолке над кроватью отца Павсикакия, ждал, когда он заснёт. Сам понимаешь, есть-то хочется! Сидел-сидел, да и сам закемарил. А когда проснулся, увидел, что Павсикакий спит, а таракан этот к нему в ноздрю забегает, книжки какие-то заносит. А потом сам зашёл, да так и не вылез. У меня даже аппетит пропал. Наутро Павсикакий был как обычно, а вечером на службе свечи зажигать не стал… Ходил, бормотал, что это, мол, пустое расточительство и блажь…
— Послушай, Пью! — сказал Пау, — Я, кажется, знаю этого таракана! Ходит к нам в гости, разговоры странные заводит, приворовывает, мечтает свергнуть Павсикакия, обвиняет его во всех смертных грехах! Достал пуще простатита! Неужели он поселился в голове у Павсикакия?
— А ты посмотри на это! — и Пью указал на стену избы, где углем было написано: «Павсик барыга!» — Это Павсикакий ночью сам написал!
— Неужто барыга?! — Пау удивлённо вскинул брови.
— Да! Опиум для народа толкает, — подтвердил Пью. — Надо кончать с этим тараканьим террористом! Ты иди домой и жди его. Как придёт — ты мне позвони, а мы с ребятами подтянемся.
Пью, припадая на одно крыло, улетел, а Пау поплёлся домой.
* * *
Пью направился к ближайшему муравейнику. Постучал в одну из дверей.
— Кто? — неприветливо спросили оттуда.
— Матвей здесь? — спросил Пью.
— На смене! А чего надо? — дверь немного приоткрылась и на Пью уставился блестящий чёрный глаз.
— Да дело есть, — Пью невольно коснулся фингала. — Таракан один бесчинствует. Мух обижает, клопов травит… Глядишь и до вас доберётся!
— А тебе-то что?
— Мы с Матвеем вместе в насекомых войсках служили, от призыва до дембеля! Так что давай, зови Матвея и всех остальных! Поговорить надо!
Дверь распахнулась и Пью окружили тысячи муравьёв. Их небритые лица потемнели от работы в шахтах и на стройках. Их руки огрубели от физического труда. Их воля была закалена с боях с муравьями из соседнего района. Из-под надвинутых на лоб кепок блестели глаза, выражающие решимость. Они слушали Пью молча, лишь изредка было слышно, как в толпе чиркала спичка, когда кто-то прикуривал, да иногда раздавался сдержанный мат сквозь зубы.
* * *
А Пау тем временем вернулся домой. Зь делала вид, что хлопочет на кухне, а сама украдкой поглядывала на Пау. Тот зашёл в дом и, как ни в чём не бывало, сел на диван с газетой. Тишина длилась недолго, Зь не выдержала:
— Ну, поговорил с этим рыжим клептоманом?
— Успокойся, — сказал Пау. — Всё будет хорошо!
Зь закатила глаза и цокнула языком:
— Да я спокойна, как куколка! Если он снова придёт?!
— Вот когда придёт, тогда и решим проблему! — Пау старался казаться максимально мужественным и уверенным.
Зь внимательно посмотрела на мужа.
— Ты чего это удумал, старый? Да ты никак в тюрьму загреметь хочешь? Это ж подсудное дело!
— Не боись, я знаю что делаю! — сказал Пау, как отрезал, и снова уткнулся в газету.
* * *
Ждать пришлось недолго. Раздалось противное царапание в дверь, на пороге стоял рыжий Герман. Пау выразительно посмотрел на Зь.
— Заходи, Герман, — сказала она. — Я тут приготовила рулет из эпидермиса, так что давай к столу.
Глаза Германа радостно заблестели, усы приняли вертикальное положение. Он засеменил в ванную, а Пау достал телефон и набрал Пью.
— Мы на месте, — прозвучал голос Пью. — Открой дверь.
Когда Герман Блателла вышел из ванной, в комнате уже была муравьиная группа захвата.
— Кто это? — испуганно завопил Герман.
— Твой фан-клуб, — ответил Пью.
Муравьи скрутили Германа и вывели из дома. Пау почувствовал себя Иудой Искариотом.
— Вы там, того… Полегче с ним! Он же больной на голову! — крикнул им вслед Пау. До него доносились сдавленные крики Германа о произволе, купленных «беркутах» Павсикакия и отсутствии демократии и свободы слова.
А на следующее утро Пау и Пью отправились проведать Павсикакия. На крыльце они увидели довольно молодого мужчину, без бороды и сальных прядей. Без облачения, а напротив — в спортивном костюме. В руках его был большой чемодан.
— Знаешь, Пау, — сказал Пью, — всё таки Герман что-то натворил у него в голове…
— Да, — задумчиво произнёс Пау. — Похоже, что он выгнал оттуда каких-то других тараканов. Как же он теперь, бедолага?..
Муха Зь и авангардное искусство
Все, кто бывал в гостях у мухи Зь и паука Пау, видели на стене в гостиной их свадебный портрет. Молодые на ней выглядели чрезвычайно натурально, ну, разве что Мухе польстили с размером бюста, а пауку — с шириной плеч. Зь и Пау были изображены улыбающимися, на фоне цветов, отчего картина отдавала некоторым мещанством, но в целом создавала приятое и радостное впечатление.
За шкафом у них хранился ещё один свадебный портрет, который написал другой мастер — с совершенно иным видением. Об этом втором портрете знали лишь хозяева и его автор.
Идея увековечить своё счастье посредством живописи принадлежала Зь. Она непременно желала портрет, где была бы изображена красивой, счастливой и, по возможности, моложе своих лет. И ещё душа просила высокого искусства, чего-нибудь свежего, незамыленного, не как у всех.
— Давай позовём Трипса, — сказал Пау. — Он в Европе художеству учился, в выставках участвовал, у него, говорят, особое вИдение…
Так и сделали, пригласили Трипса. Тот пришёл на два часа позже оговоренного времени, чем окончательно подтвердил слухи о своём прибалтийском происхождении. Притащил с собой целый чемодан необходимых для работы художника вещей: палитру, ветошку, бутылку портвейна, бутылку скипидара, запасные тапочки, две пары шерстяных носков, свой семейный фотоальбом, банку маринованной листвы, записную книжку — толстую, как Библия, и ещё много всего необходимого.
Пока он всё это не спеша раскладывал, Зь и Пау пытались догадаться, зачем это нужно. Наконец, всё было готово к работе.
— Может мне свадебное платье надеть? — робко спросила Зь. — Пау, тебе тоже не мешало бы расчесаться!
— Не песспокойтесь, — с приятным акцентом произнёс Трипс. — Я худошник, мне фажно настроение, эмоции, а не такие мелочи, как платья, фолосы!.. Всё этто наносное, скоротечное, ненастоящее…
Трипс многозначительно замолчал, Пау невольно кивнул, а Зь искренне удивилась словам о скоротечности одежды и волос. Как часто бывало в подобных ситуациях, она не стала спорить, а подумала, что Трипс имел в виду что-то своё, чего она просто не уловила в силу своей ограниченности. Он ведь художник, а она — простая домашняя муха.
Трипс закурил и приступил к работе. Он посадил молодожёнов на диван и велел смотреть телевизор.
— Федите себя такк, слофно меня здесь нетт! — сказал он и его взор вперился в мольберт.
Зь и Пау принялись старательно смотреть новости, отчаянно пытаясь забыть о присутствии Трипса. В результате они так и остались не в курсе последних событий и не могли думать больше ни о чём, кроме как о том, что им нельзя думать о Трипсе, который в течение двух часов метался вокруг холста, стонал, щурил глаза на молодых, скрипел зубами, курил, прихлёбывал портвейну, хрустел маринованным листиком…
И вот наконец работа была окончена. Зь и Пау не терпелось посмотреть, что же там получилось, но Трипс решил их морально подготовить.
— Не штите увидеть на холсте бездушный слепок мимолётного мгновенья! Художник сам наполняет смыслом своё тфоренье, это тфорение живёт своей, самостоятельной, незафиссимой жизнью, целью которой яфляется освобоштение от стереотипофф, шаблонофф!..
Он ещё долго упражнялся бы в красноречии, но Пау не терпелось увидеть, наконец, результат столь кропотливой работы, поэтому он развернул мольберт к себе и…
… и от неожиданности шлёпнулся обратно на диван. От увиденного лица Зь и Пау вытянулись и немного перекосились.
— Это что? — пискнула Зь.
С холста на них смотрело нечто, похожее на сиамских близнецов: голова, шея и плечи были общие, а ниже начиналось раздвоение. Одно из тел было явно женским, а второе мужским. Оба тела имели по одной руке и одной ноге, но каждое имело персональный набор гениталий, старательно прорисованных художником. Цвет кожи существа был явно нездоровым и будил ассоциации со свежевыкопанным зомби. Подробности композиции заставили волосы молодожёнов встать дыбом.
На измождённом лице создания были хаотично разбросаны около десятка глазных яблок. Да-да, именно яблок, потому что некоторые из них были на веточке и грациозно свисали вниз, одно из таких яблок кокетливо смотрело из ширинки Пау. При этом глазное яблоко принадлежало скорее Зь, потому что было обрамлено накрашенными ресницами и обведено ярко-голубым веком.
Ртов у чудовища было два, но было непонятно, то ли они сливаются в страстном поцелуе, то ли перекошены гримасой ненависти. На мужественном подбородке трогательно рделось родимое пятно в форме сердечка.
То, что должно было изображать собой грудь Зь, выглядело как два небольших пушечных ядра засунутых в чулки и пристёгнутых к грудной клетке английскими булавками. Одно из ядер лежало на манер державы в ладони Пау, а второе безвольно свисало в своём чулке. Вторая рука монстра держала скипетр, а точнее, репродуктивный орган Пау, виднеющийся из кармана его брюк (ширинка была занята глазом Зь). Атлетичные и волосатые ноги чудовища были обуты в красные туфли на каблуке.
Видя реакцию своих моделей, Трипс пролепетал:
— Я ше худошник! Я осмысливаю реальность, я её перерабатываю! Я так вижу!
— Ах ты, вредитель хренов! — взревел Пау и бросил в Трипса пульт от телевизора. Трипс ловко увернулся и пульт разбил бутылку с портвейном. — Ах ты, Недокандинский! Псевдопикассо! — рука Пау нашарила на столе вазу. Трипс пригнулся. Ваза разбилась о стену. И тут Зь разразилась звонким истерическим хохотом. От её смеха Пау замер, а Трипс воспользовался паузой и выскочил за дверь.
— Зь, что с тобой?! — спросил Пау и потряс жену за плечо.
— А мне нравится! — сквозь смех сказала Зь. — Мне нравится эта картина! Есть в ней что-то… что-то хорошее и правильное. Но её нельзя никому показывать! — и она смеялась, смеялась, смеялась… «Наверное, это нервное», — думал Пау и вытирал ей слёзы платочком.
Картину спрятали за шкаф. А вечером Пау взял оставленные Трипсом краски и написал новый свадебный портрет, без акцента на переосмысление реальности. Ну, разве что самую малость.