Когда до Бога не дойдёт мой голос
И рухнет вниз с уступа на уступ,
Тогда пускай в зерно вернётся колос
И в жёлудь снова превратится дуб.
Иному человечеству приснится,
Как вдаль бредёт мой распростёртый
труп —
А на одной руке растёт пшеница,
А на другой – шумит могучий дуб.
пропел, —
Скоро будут большие морозы! —
Взял носки, ей в глаза поглядел
И сдержал непонятные слёзы.
Его ужас три года трепал.
Позабыл он большие морозы.
Только бабку порой вспоминал
И свои непонятные слёзы.
Русская бабка
Утром фрицу на фронт уезжать,
И носки ему бабка вязала,
Ну совсем как немецкая мать,
И хорошее что-то сказала.
Неужели старуха права
И его принимает за сына?
Он-то знал, что старуха – вдова…
И сыны полегли до едина.
– На, возьми, – её голос пропел,
Она дышала этим дымом —
И ядовитым, и родным,
Уже почти неуловимым.
…Хозяйка юная вошла.
Пока старуха вспоминала,
Углы от пыли обмела
И – гимнастёрку постирала.
Жену и малого ребёнка
И отличился на войне…
Как известила похоронка.
Зачем напрасные слова
И утешение пустое?
Она вдова, она вдова…
Отдайте женщине земное!
И командиры на войне
Такие письма получали:
«Хоть что-нибудь верните мне…» —
И гимнастёрку ей прислали.
Она вдыхала дым живой,
К угрюмым складкам прижималась,
Она опять была женой.
Как часто это повторялось!
Годами снился этот дым,
Да, звезда, под которой проходит
и смерть, и любовь!
– О, не надо, – он скажет. —
Не надо о смерти постылой!
Что ты знаешь о сыне, скажи мне
о сыне родном.
Ты светила ему, ты ему с колыбели
светила…
– Он прошёл сквозь меня, ничего
я не знаю о нём.
