Идёт отец, уже половину поля прошёл, и слышит вдруг сзади голос, будто жена его зовёт. Да только откуда жене ночью в поле взяться? Дома она, с детьми, с нами вот то есть. Не оборачивается отец, шаг ускорил непроизвольно, и тут слышит быстрый бег, краем глаза заметил — существо промелькнуло мимо, кожа трупными пятнами покрыта, худой сам, сгорбленный.
— Ага. А ночь тёмная, ни зги не видно, и вдруг чувствую — шевелится что-то…
— Где это? Шавелится…
— Да вот тут прямо, рядом с крыльцом. Ничего не видать, слышно только. Я пригляделась, а там тень чёрная, не разобрать, будто тоже собака. Так ведь у нас-то Дружок беленький, махонький, а эта тень здоровая. Спрашиваю — кто там? А в ответ шёпот, вот знаешь, как будто листья сухие по осени шуршат, когда их ветер ворошит…
Я взяла и свет-то зажгла на крыльце, а там…
— Ну! Не томи уже, кто там был-то?
Лидуха помолчала.
— Егоровна, ты только не говори никому, я ведь даже мужу не рассказала, а то за сумасшедшую сочтут.
— Да не скажу, на кой оно мне, болтать-то.
— Не собака это была.
— А кто?
— Существо какое-то. Сначала мне показалось, что человек стоит на четвереньках, голову опустил. Что за ерунда, думаю, кто забавляется, попугать решили что ли? Ещё, знаешь, думаю не Колька ли залез, ему ведь выпить надо на что-то, может смотрит, где что плохо лежит. Ну и позвала, говорю, Колька, ты что ли?
А оно голову подняло, а там лицо не человеческое, Егоровна! Глаза круглые, светятся жёлтым, носа нет, а рот длинный такой, от уха до уха. Посмотрела на меня тварь, я и встала столбом. А она рот свой раззявила, зубы обнажила, и снова звук этот издала — с-с-с, как листья сухие трутся. А потом повернулось и в огород метнулось. Да так скоро передвигается!
Сейчас он был отполирован временем и пятой точкой деда, который любил сидеть именно на этом пне
Ага. А ночь тёмная, ни зги не видно, и вдруг чувствую — шевелится что-то…
— Где это? Шавелится…
— Да вот тут прямо, рядом с крыльцом. Ничего не видать, слышно только. Я пригляделась, а там тень чёрная, не разобрать, будто тоже собака. Так ведь у нас-то Дружок беленький, махонький, а эта тень здоровая. Спрашиваю — кто там? А в ответ шёпот, вот знаешь, как будто листья сухие по осени шуршат, когда их ветер ворошит…
Я взяла и свет-то зажгла на крыльце, а там…
— Ну! Не томи уже, кто там был-то?
Лидуха помолчала.
— Егоровна, ты только не говори никому, я ведь даже мужу не рассказала, а то за сумасшедшую сочтут.
— Да не скажу, на кой оно мне, болтать-то.
— Не собака это была.
— А кто?
— Существо какое-то. Сначала мне показалось, что человек стоит на четвереньках, голову опустил. Что за ерунда, думаю, кто забавляется, попугать решили что ли? Ещё, знаешь, думаю не Колька ли залез, ему ведь выпить надо на что-то, может смотрит, где что плохо лежит. Ну и позвала, говорю, Колька, ты что ли?
А оно голову подняло, а там лицо не человеческое, Егоровна! Глаза круглые, светятся жёлтым, носа нет, а рот длинный такой, от уха до уха. Посмотрела на меня тварь, я и встала столбом. А она рот свой раззявила, зубы обнажила, и снова звук этот издала — с-с-с, как листья сухие трутся. А потом повернулось и в огород метнулось. Да так скоро передвигается!
Лужи пузырятся, — сказала баба Уля, сидя у окна и выглядывая во двор, — Это уж верный знак, что не скоро ещё дождь закончится.
Смерть не конец, — всегда говорил дед маленькой Кате, — Может даже напротив, она лишь начало. Экзамен к настоящей жизни — вечной.
в деревне раньше не принято было разделять жизнь и смерть, относиться к смерти как к неизбывному горю, нет, смерть была частью жизни, одни рождались, другие умирали. У каждого свой срок.
на кладбище она любила бывать. Здесь было Царство тишины и покоя. Душа наполнялась умиротворением и какой-то светлой печалью, которая не томила сердце, а раскрывало его навстречу любви, состраданию и вере — настоящей, пламенной, вечной.
И
И для каждого усопшего находилось доброе слово, даже когда умер Юрка-алкаш, никто не помянул ему винопития, а вспоминали какие он замечательные ворота делал односельчанам, как ребятишек любил и всегда их угощал карамельками из кармана
— Смерть не конец, — всегда говорил дед маленькой Кате, — Может даже напротив, она лишь начало. Экзамен к настоящей жизни — вечной.