Истинная жизнь, сознающая свое божественное начало, только редкие островки на этом океане бессознательной жизни, совершающейся по определенным материальным законам. Только эти моменты, складываясь друг с друг <ом> (исключая все разделяющее их), составляют истинную жизнь. Остальное сон» (54, 83).
Так, в 1903 году он записывает в дневнике: «Как-то на днях ночью в постели стал думать о жизни, и смысл жизни, и Бог перестали быть ясны, и нашел ужас сомнения. Стало жутко, сердце сжалось. <…> Главный ужас был в сомнении, в том, что нельзя молиться, что никто не услышит, и ничто не обязательно. Не страх смерти. А страх бессмысленности» (55, 198).
«Бог есть неограниченное Всё, человек есть ограниченное проявление Его»,
Толстой включил «Silentium!» в «Круг чтения» и сопроводил это стихотворение несколькими «мыслями мудрых людей», с которыми был согласен: «В важных вопросах жизни мы всегда одни, и наша настоящая история никогда не может быть понята другими», — цитирует он Амиеля3.
Размышлять о Боге Толстой продолжал в течение всей жизни, исходя из тех выводов, к которым пришел еще в юности. Так, если в 1852 году он записал в дневнике: «Понятие о Боге проистекает из сознания слабости человека» (46, 135), — то в 1904-м мы встречаем ту же самую мысль: «О Боге думал, что наш Бог <…> страшно антропоморфичен, выдуман по нашим слабостям» (55, 51).
Толстой, — он признался в этом в письме Н. Н. Страхову от 13 сентября 1871 года, где объясняет, почему близок ему этот поэт. «Из живых я не знаю никого, — пишет Толстой, — кроме вас и его, с кем бы я так одинаково чувствовал и мыслил. Но на известной высоте душевной единство воззрений на жизнь не соединяет, как это бывает в низших сферах деятельности для земных целей, а оставляет каждого независимым и свободным. Я это испытал с вами и с ним. Мы одинаково видим то, что внизу и рядом с нами; но кто мы такие и зачем, и чем мы живем, и куда мы пойдем, мы не знаем, и сказать друг другу не можем; мы чуждее друг другу, чем мне и или даже вам мои дети. Но радостно по этой пустынной дороге встречать этих чуждых путешественников. И такую радость я испытал, встретясь с вами и Тютчевым» (61, 261).
Может показаться странным и неожиданным, но то самое, чего хотел Толстой от искусства будущего, в какой-то степени осуществилось впоследствии в СССР в искусстве социалистического реализма. Эта было подмечено на Западе еще в то время, когда существовал СССР и соцреализм там считался единственным правильным направлением в искусстве.