Глава первая
1992—1996 годы
В Италию
1.
Если долго смотреть в одну точку,
в конечном счёте, можно сойти с ума.
Не считая охотника, и планетария.
Со временем ясный взгляд превратится в туман,
Нависающий над югом Италии.
2.
После с вашей фантазией, обязательно случится срыв.
Вы окажетесь у закрытых дверей пиццерии.
Но войти вы не сможете, прочитав на вывеске
«Перерыв».
Вы направитесь в церковь Пресвятой Девы Марии.
3.
В сквере у церкви прохладнее, и есть где сесть.
Даже из порта доносятся обрывки вальса.
Пожилой итальянец напротив, ищет очередную весть,
перелистывая страницы «Таймса».
4.
Улицы перпендикулярны домам, и параллельны течению реки.
Проходя мимо можно услышать музыку из кафе, в сопровождении свиста.
Кружатся, встречаются на пути кипельно белые мотыльки,
похожие на халат дантиста.
5.
Длинная ровная улица без изъяна, похожая на огромный минус.
В конце скрещивается перекрёстком, и становится жирным плюсом.
В порту сильно пахнет рыбой, можно сказать дома поглощает вирус.
Каждый раз по пятницам, от рождества Робинзона Крузо.
6.
Вековые Атланты свысока, с любопытством взирают.
Реагируют на входящих, как на красное глаз быка.
Цикламены цветут фиолетовым, низко птицы летают.
И туман словно ложка, сгущённого молока.
7.
Ночь наступает внезапно, как чернила разлитые по бумаге.
Катер береговой охраны слепит прожектором, светлячков.
На асфальте тень, как единственное пальто бродяги.
Отражаются стрелки городских часов.
8.
Если хорошо знаешь историю можно,
предугадать будущее хотя бы на год.
Поворачивая глобус с Юга на Запад,
с Севера на Восток. И в том же порядке обратно.
Не считая рыбной ловли, и судов прибывающих в порт.
Это происходит многократно.
9.
Вереница кондитерских, магазинов, кафе, ресторанов, Синема.
Это продукт коммерции, и длительного сбережения.
Всего этого хватит на семьдесят лет, как минимум.
А больше не нужно, потому что больше не будет зрения.
10.
К полуночи особый аромат цветов, и мимо проходящих сеньорит.
У стойки бара моряки, уже давно в ударе.
Глухой скрипач по памяти играет, и дымит.
Как хорошо, что этого не слышит Страдивари.
11.
В ресторане вам предложат лучшее вино из Тосканы.
Эйфория клокочет внутри, присущая только хмелю.
Можно подняться в номер, и принять горячую ванну.
Но лучше пройтись по улице, останавливаясь у борделя.
12.
Здесь замечательно всё: женщины, цветы, вино, местная пицца.
Театры, кафе, магазины, и тому подобное, и так далее.
Боже, я же забыл свои запонки у танцовщицы.
Нужно обратно в Италию, в Италию, в Италию.
1992г.
I sit in one of the dives on fifty second street
Y.X.Oden
В ночь на 6 марта
Я сижу в уютном баре,
на проспекте Освобождения.
Это не то же самое, что свобода.
Но и то, и другое понятие в равной степени.
Освобождает от времени, и от постоянства вообще.
На стене висят оригинальные часы,
по форме напоминающие медузу.
Рядом картина с летящим верблюдом.
Звучит песня памяти Энрико Карузо.
За стойкой скучает блондинка, с роскошным бюстом.
Что бы сказал инженер Эйфель,
увидев в Европе подобную архитектуру.
Пейзаж с множеством перекрытий, и линий.
Довольно сложно отыскать для этого натуру.
Возможно, похожее что-то есть у Феллини.
Сегодня в театре играют пьесу «Над нами».
Её ещё видел великий Чаплин.
Архитектура колон, и арок.
Но витражи от прозрачных капель,
отличают сюжеты почтовых марок.
Пятый предмет в столовом сервизе,
точно помнит застолье, и шум бесед.
Императорской власти достаточно, чтобы поймать птицу.
А также высокий, как лестница табурет, будет служить подспорьем самоубийце.
1992г.
В дорогу
Отправлюсь я в дорогу,
возьму с собою пса.
С гитарой за спиною,
отправлюсь в никуда.
Ещё возьму я книгу,
любимого поэта.
Отправлюсь кочевать,
бродить по белу свету.
И путь мой не далёкий,
до станции последней.
Где грозный репродуктор,
передаёт известье.
Отправлюсь я на время,
а может насовсем.
От суеты трамваев,
уйду почти ни с чем.
На лодку сяду с другом,
лохматым чёрным псом.
Объявит репродуктор,
теченьем унесло.
Мой адрес не известен,
мой дом теперь река.
Я не отправлю писем,
в большие города.
А вы, и не ищите,
заблудшего меня.
Нет, я не заблудился,
мы с псом теперь семья.
Ему стихи читаю,
он рядом со мной спит.
А по утрам, он лая,
идёт меня будить.
Мне хорошо на воле,
свободен воздух мой.
Здесь нет автомобилей,
и гула мостовой.
Вы сами приходите,
на пенье соловья.
Но только не ищите,
заблудшего меня.
1992г.
В который раз
В который раз, как корень прорастает в нас, глухая скрипка.
Изгиб луны, как тень твоих симфоний.
Смешная ты подобна сну, танцуешь словно кенгуру.
Под звуки скрипки.
1992г.
В путешествие
Мы с тобой убежим, от безликих названий гостиниц.
От чужих рубежей.
От настенных часов, сумасшедших больниц.
От безлюдных домов, высоченных карнизов.
Где считали детьми прилетающих птиц.
Мы уедем с тобой в золотую страну.
Через Вену, Париж, и Сидней.
Будем, есть черепаховый суп,
и другие дары морей.
Мы с тобой улетим от разбитых зеркал.
Мимо Рима, значительно дальше.
Мы останемся там, среди моря, и скал.
Высотою с Пизанскую башню.
Мы умчимся с тобой, и оставим открытыми двери.
Нас с тобой унесёт прошлогодний Борей.
Я оставлю свои неземные идеи,
ты отпустишь своих голубей.
1992г.
…
Выносили из дома событья тогда.
Был апрель, тротуары, была и вода.
Выносили ни мир, выносили ни сор.
И мечтал по соседству шальной светофор.
Растворялись дороги в глазах лихачей.
Как сироп апельсиновый, в чашке ничьей.
Как забытые темы, в домах городских.
Растворялись молитвы в сознаньях людских.
1992г.
Городское
В твоём городе слышится эхо.
Эхо старых трамваев над городом.
И дома заливаются хохотом,
а дворам это очень не нравится
Рассыпается солнце над площадью.
Всё когда-нибудь вспомнится, вспомнится.
Старый возчик ругается с лошадью.
Вспоминая прошедшее, прошлое.
Раскрываются двери, и улицы.
Взору самых случайных прохожих.
На проспекте девочки умницы.
Предлагают по ценам схожим.
А за городом тянется ниточкой,
речка узкая. Речкой длинною
мы гуляли с тобой, помнишь Риточка.
Ты была тогда в блузке синенькой.
Здравствуй небо с полётами птичьими.
Здравствуй город с домами, и трубами.
Всё сменилось, авто заграничное.
Вернисажи, ночными клубами.
Что ж ты время с нами наделало.
Обесценилась ценность слов.
А душа всё надеялась, и верила,
в продолжение стука подков.
1992г.
* * *
Девочка катается на качелях
улыбается, и смеётся.
В твоей душе тепло,
а в моей тоскливо.
Почему пролетают мимо?
Те, кому нужно остаться.
С неба слететь, или точней сорваться.
Быстрее прийти на помощь.
Как глубока истощенность.
Не хватает счастья, и света.
Доброго сердца, лета.
Не хватает любви к жизни,
больше чем ненависти к смерти.
Но если нас видят, как часть корысти,
для чего тогда нужны черти.
Даже ангелы пролетают мимо.
Связывающая ниточка рвётся.
Девочка катается на качелях
улыбается, и смеётся.
1992г.
* * *
Как всегда,
всё такая же ночь с полусонным дождём.
У тебя,
всё такие ж дела.
И на месте где раньше стоял дом-дом.
Но в нём нет меня пустота, пустота.
Ерунда,
все соседи твои, и дела.
Ерунда,
нет меня, нет меня пустота.
Как вчера,
всё по старому, как и вчера.
Но меня, больше нету меня пустота.
А свеча,
всё таким же сверкает огнём.
А душа,
вместе с сердцем, а в нём пустота.
Пустота без меня, пустота.
Вечера,
ты танцуешь с другим, не одна.
Но меня, больше нету меня пустота.
Города,
ждут меня города.
Но меня больше нету, меня пустота.
И тогда,
когда в окна прольётся мой свет.
Вот тогда скажешь ты мне привет.
Ерунда,
больше нету меня ерунда.
Пустота.
Нет меня пустота, пустота, пустота.
1992г.
Зима
Ты прекрасна графиня зима.
Твоя тонкая, белая линия.
Приравняет и сны, и дома
к всемогущему белому инею.
Скоро будет Рождество, и словно
по хрустящему снегу пройдут неги.
Разрисует узор окно оно,
и откроет ботаник цветам веки.
1992г.
Европейские фантазии
Постарайся вспомнить запах бразильского кофе в восемь часов утра.
В шикарном отеле, под названием « Golden fish».
Аромат кофейных зёрен, от твоего чулка, также разделяет черта.
Как небо от основания крыш.
У тебя была роскошная шляпа, и я всегда думал, что это чучело мухи.
Ты любила гулять, особенно по проспекту Элизабет Грей.
Обожала заметки, вывески, всякую всячину, просто слухи.
И особенно розыгрыш лотерей.
Клавиш машинки пишущей, западает на букве «Р».
Крутится грампластинка, извлекая музыку толстых, точнее джаз.
Директор гостиницы вызывает автомобиль, говоря мне, Сэр.
Провожает до двери, с напутствием « Bon voyage».
Я случайно наткнулся в шкафу, на твоё голубое боа.
Оно запылилось, и стало реликвией, как Тауэр стал музеем.
Когда цирк-шапито выезжает из пункта «А».
В пункте «В», обязательно станет новым Бродвеем.
Я смотрю на город, из окна многоэтажной гостиницы.
Единственное, что меня связывает с ним, это твоё существование.
Вообще легенды, о великане-мельнице.
Достаточно правдоподобны, но только для жаркой Испании.
Я довольно часто брожу по улице, и замечаю тебя
в некоторых эпизодах архитектуры.
Иногда мне кажется, что я вижу тебя за столиком кафе, где-то в Европе.
Я смотрю на проходящих женщин, как банкир на большие купюры.
И не могу отличить оригинал от копии.
1992г.
К Новому году
Расквиталась судьба со мной.
Я остался, как ветер нищ.
А душа из больших глазищ.
Валит, как белый дым зимою.
Занесло все дороги в рай.
Даже вата на ёлке в доме.
Переполнилась через край,
полка старая антресолей.
Я стою посреди зимы,
и считаю снежинки с неба.
Забери все с собой плоды,
из подаренного мною лета.
Солнце растопит,
кроны деревьев.
Будет метаться,
снег до апреля.
Сяду у печки,
вытяну ноги.
И заведу патефон.
А за окошком,
снежные ели.
Мне бы немножко,
тёплой постели.
И белой твоей любви.
И опять замела метель.
На дорогах заносы, и пробки.
Опустел мой тугой кошель.
Даже не на что выпить сотку.
А на улицах толкотня.
Кто-нибудь подарил бы ласку.
Я согласен за три рубля.
Примерять с красным носом маску.
Все рассядутся за столы.
По-домашнему у экрана.
И бенгальские будут огни.
И новогодняя телепрограмма.
Солнце растопит,
кроны деревьев.
Будет метаться,
снег до апреля.
Сяду у печки,
вытяну ноги.
И заведу патефон.
А за окошком,
снежные ели.
Мне бы немножко,
тёплой постели.
И белой твоей любви.
1992г.
Окно
Твоё окно, а в нём Париж.
Ты близко так к нему сидишь.
Ты с ним как будто говоришь,
словами вздохов. Словами
жестов, и гримас.
Мадам, весь этот мир для вас.
И все планеты, как одна
готовы вам дарить себя.
Я не устал от долгих вёрст.
Я вам вселенную принёс.
Мадам, весь этот мир для вас.
Я вас хочу, хотя бы раз.
1992г.
* * *
Обычная ночь, гудят поезда,
и город совсем не спит.
А северный ветер уходит туда,
где гавани, и корабли.
Где палубы драят лениво матросы.
Причаливают суда.
Где ловят радисты тревожные SOS, ы.
И сразу спешат туда.
Простите планеты за непониманье.
Но мы остаёмся здесь.
Где ветер гуляет, где море бушует.
И мы отправляемся в рейс.
1992г.
* * *
Она прекрасней всех была.
Я ей стихи читал.
Она кружилась как юла,
сливалась как овал.
Она часами в телефон,
подругам и друзьям.
Какой прекрасный всё же он,
наверно про меня.
А утром кофе прям в постель,
О, нежная газель.
Я перед сном ей лапки мыл.
Она кружилась и ушла,
а я любмл, и ждал.
Она сливалась как овал.
Она прекрасней всех была.
Я ей стихи читал.
1992г.
Осеннее интермеццо
Как хорошо осенним днём.
Бежать по улице вдвоем.
С Невою по теченью.
Забыть про летоисчисленье,
и часовые стрелки в нём.
Накинуть лёгкое пальто.
С минуту стоя у подъезда.
И в знак глубокого протеста,
умчаться в бежевом авто.
Вот магазин, ты помнишь в нём
купили сладкие эклеры.
Как удалые кавалеры,
ласкали женщин за углом.
А помнишь цирк: «парад Алле».
Как размыкался круг арены.
Как в старом доме довоенном,
открыли фотоателье.
Я помню шорох старых туфель.
И диалоги невпопад.
Как прежде время снегопад,
лакал из рук соседский пудель.
Галдели чёрные вороны.
Их заглушал осенний вальс.
Из окон музыка неслась,
когда крутили патефоны.
Скучает парк без детворы.
Ржавеют от дождей аттракционы.
И в ожидании волшебного неона,
стоят, как часовые, фонари.
На улице проезжие машины.
В парадном сильно пахнет табаком.
Соседка расписалась с моряком.
Напротив, в доме пышные крестины.
1992г.
Отражение
В зеркальном отраженье,
в невидимом пространстве.
Бродили словно лики,
как облики, и тени.
Два чёрных силуэта,
два мира, две планеты.
И растворялись в небе,
как капли дождевые.
На лицах, и на окнах,
на листьях, и ладонях.
Ты тоже там бродила,
прекрасная, как осень.
Великая, как время.
Душа твоя стеснялась,
робела, и смущалась.
А тело раздевалось.
1992г.
Песня о вещах
Февраль ещё болтался на крючке,
как шёлковое платье балерины.
На тумбочке лежали апельсины,
а рядом кактус в виде буквы «ч».
Безмолвен перекошенный карниз.
Не обделён вниманьем глазомера.
Свисала неуклюжая портьера,
и с завистью глядела на сервиз.
Грустили опустевшие стаканы,
на них губной помады яркий след.
От бабушки доставшийся буфет,
который обожали тараканы.
Роскошная пуховая подушка,
похожая на сахар рафинад.
И время объявляла невпопад,
засевшая в часах кукушка.
На ножках металлических, диван,
с продавленным сиденьем в середине.
Рыдает, и рычит по ныне,
никелированный водопроводный кран.
1992г.
Петербург
Я был на Невском в октябре.
Скучали львы, мосты, и арки.
Тянуло в комнаты, и парки.
К скамье тянуло во дворе.
Я вышел в серый Петербург.
Болтались шлюхи, и гардины.
Крутили фильмы, и бобины,
как не крутили никогда.
1992г.
* * *
Полжизни, перекинувши за плечи.
Летали бабочки, горели ярко свечи.
Сверкали улицы подаренного лета.
Блестели окна вымытые кем-то.
Прощай весна, прекрасная прощайте.
От снега нам, увы, светлей, не стало.
Как соберешься реки, и вокзалы.
Всё больше тянут, к слову «улетайте».
А там тепло, и может быть уютно.
Вчерашний день, четверг подарен людям.
А нам с тобой за прошлое обидно.
Обидно нам за бабочек, и флору.
Фруктовый сад, я это где-то слышал.
Распахнутые двери, словно ветви.
Пытаются и дети, и поэты.
Произнести, и умным, и безумным.
Два вечных слова: «верьте, и прощайте».
1992г.
* * *
Животу, и смерти Бог хвалённый.
Всё однажды сделается прахом.
Жалко только месяц расчленённый,
и давно ушедший женский запах.
Жалко шарф болтается без дела.
Люди мечутся от дел позавчерашних.
Жаль мечту, что заживо сгорела,
и хозяина без тапочек домашних.
Нарисуй прощание уюта.
Всё как сон, ещё бы и разуться.
Всё как стон, и ангелы клянутся.
Никогда не опускаться сверху.
1993г.
Мистерия
За городом потянется свеча,
и самой страшной тенью отразится.
Ей надо жить, ей надо с чем-то слиться.
Ей одиноко без тебя, душа.
На фоне улетающего шара.
Ты так чиста, как ангел во плоти.
Открой глаза, и к небесам взлети.
За лёгким проявлением тумана,
покажутся небесные цвета.
Затем луна, а после ночи солнце.
Ты так добра несчастная Гала,
к потухшим звёздам.
Мерцанием, похоже, гениально.
Как отраженье слов, и акварелей.
Соединяя руки, и свирели,
в одно большое звёздное пространство.
1993г.
* * *
Промчится ночь последней электричкой.
Я не дождусь единственную в мире.
Приду домой, и в маленькой квартире.
Услышу крики пьяной истерички.
Зажгу камин, и постучатся в двери.
Войдут шаги процокав каблуками.
И я скажу: «простите, что не с вами
нас на любовь миры благословили.
Начнётся день за окнами, играя.
Наполнит мир своим теплом, и светом.
Я закурю устало сигарету.
И стрелки час, лениво отсчитаёт.
1993г.
Рим
1.
Уехал, чемоданы бросив.
Остались здесь лакеи, и дома.
На главных улицах слоны, и мишура.
И год назад не признанный Иосиф.
Бродил по узким переулкам Рима.
Заглядывал в пустые кабачки.
Вот здесь стоял, а здесь снимал очки.
В нём было всё, как мир неповторимо.
2.
В общем, проездом, но не об этом речь.
Принимают вычурно, и даже сухо.
Повсюду играет национальная музыка,
звучит иностранная речь.
Не привычно, и режет ухо.
На площади шум, и гам
карнавальное шествие.
Прогуливаются молодые, красивые женщины
тут, и там. Около отеля автомобильное происшествие.
Утро, туман. Просыпаюсь, открываю веки.
С удивлением выглядываю в окно, смотрю город.
Мимо проходят иностранные туристы:
Немцы, французы, греки.
Тепло, весна скоро.
1993г.
Русская песня
Руки белые, словно лебеди.
Будто ангелы машут крыльями.
Прикасаются всё к окружности,
отрываются от неверия.
Ах, насмешники, ой угрюмые.
Ой, шуты всё рыдали босые.
Бабы хлеб пекли в избах рубленных.
Девки косы плели, да всё русые.
А вода-слеза чище голоса.
Да в сенях коса, о да вострая.
А к реке пойдёшь, словно по небу.
Свой подол макнёшь, подпоясаясь.
В сердце тишь, да блажь, в сердце верушка.
Очи синие Лизаветушка.
В очаге твоём угли теплятся.
На столах давно, уже скатерти.
Ах, помощница, да у матери.
Ой, прекрасная красна девица.
А зима придёт белолицая.
Первый снег пойдёт, да белым саваном.
Детвора во двор, да вереницею.
И в избе твоей пахнет ладаном.
1993г.
Сингапур
В самом начале лета,
когда расцветают розы-пурпур.
Перед глазами, как на ладони
расстилается Сингапур.
Гавань. Суда с иностранной символикой.
Преобладает зелёный цвет.
Мальчик с удавом в руках,
и в скорее на шее.
Дрессирует при взорах туристов,
ловкость рептилии.
Или быстротечность ушедшего времени
от Востока. Око радует экзотичность.
Переходящая в личность туриста,
засмотревшегося на море.
Цветы, очень много цветов.
Жарко, душно, даже очень жарко.
Национальная кухня. Местная кухарка
говорит хозяину арабу Абу-Али:
«Сингапур вбирает в себя понятие
Юга, Азии, солнца, фантазии Сальвадора Дали.
1993г.
* * *
У меня за окнами стучат поезда.
Жалко только не слышно Невы.
А у самых запястий земли,
слышно ветер, и только дожди.
Растворяется небо над сном.
Всё когда-нибудь будет дождём.
Расквитается мир с пеленой.
Всё когда-нибудь будет землёй.
А у самых истоков любви.
Будут вечно стоять короли.
И поспорим с тобой, и с душой.
Будет всё, будет день над землёй.
1993г.
Художник
Заброшен старый дом, и тут.
Мольберты, и холсты живут.
И на холсте танцует кисть,
как танго на паркете.
Штрихом ложится, чья та жизнь,
в задуманном сюжете.
Задумал мастер звездопад.
И дождь, и ночь, и гром, и град.
И все палитры, так похожи на меня.
Заброшен старый дом, и тут.
Надежды, и мечты живут.
Танцует танго кисть с рукой,
в забытой старой мастерской.
1993г.
Весна
Особняки, домишки, дачки.
Весна в обличии собачки.
Часами смотрится в окно.
Ей в отраженьи хорошо.
Особнячки, домишки, дачки.
В обличье маленькой собачки.
Весна ликует и тепло.
1994г.
Вчера
Вчера продрогшая зима.
Укрылась саваном, как пледом.
Луна неоновым рассветом,
легко на цыпочках ушла.
Звенел будильник заряжённый.
Фруктовый чай, вишнёвый сок.
На кухне яблочный пирог.
Глотали жадные обжоры.
Я встал сегодня поутру,
за стенкой лаяли соседи.
Кричали маленькие дети,
хватая соски на лету.
Незабываемая нить,
напёрсток, острая иголка.
Лежала сваленная полка,
когда я вышел покурить.
А всё теперь наоборот.
Нева застенчиво уплыла.
А как на самом деле было,
сейчас никто не разберёт.
1994г.
И. Губерману
Штрихи к портрету назван был роман.
Хоть и еврей, а в сердце самый русский.
До неприличности, приличный Губерман.
Прошедший всё от «А», и до кутузки.
Завидовал, наверное, бы Нобель,
увидев ваш роскошный, русский шнобель.
Был поражён и критик, и читатель.
Про жизнь твою читая, и про матерь.
1994г.
Моё второе я
Моё второе я, шевелится во мне.
И копошит моё воображенье.
А после смерти будет уваженье.
И тёплая, и почва, и роса.
От снега, от ночного звездопада.
А после Бог, которому не надо.
Ни откровения, ни снега, ни тепла.
И будет принимать меня земля.
В свои большие распростёртые объятья.
И будут приходить к могиле братья,
чтобы со мной распить стакан вина.
1994г.
Светские новеллы
1.
Играет миссис «К» на фортепьяно,
прелюдию для баса, и сопрано.
На циферблате двадцать сорок шесть.
Со шторою играет кот сиамский.
Усевшись в кресле, старый мистер Джон.
Повторно мучает хозяйский телефон,
и курит трубку.
2.
Лорд Грей, недавно прибыл из Бразилии.
И полчаса трепался о рептилиях,
с восторгом, озираясь на камин.
3.
Два джентльмена, мистер Брик и Бряк,
играли в покер, выпив весь коньяк.
Часы пробили ровно десять раз.
Рассеялся туман немного в центре.
Красавицы сестрицы Олл, и Элл.
Всем отвечали только «wery well»,
в который раз.
4.
В качалке задремала миссис Роза,
страдающая грыжей, и склерозом.
Однако исключительно пила.
Свистел Борей в трубе, как полисмен.
Пижон Уилбер с жадною ухмылкой.
Хватал за зад мисс Олл довольно пылко,
и связи добивался до утра.
5.
Двенадцать тридцать. Что Париж, что Лондон.
Прошу учесть, что стало очень модным,
носить зимою в клетку макинтош.
Ах, беднота се не порок, а средство
привлечь к себе внимание. Кокетство,
привычка состоятельных господ.
6.
Вернёмся снова к нашим джентльменам.
Беседа переходит к тонким темам.
И дамы не дают себе скучать.
А вы читали Фрейда, или Канта.
А Шопенгауэра, сколько в нём таланта.
О Ницше, и не стоит говорить.
(не окончено).
1994г.
У океана
Я подарил вам золотую брошь «улитка».
На берегу песчаном где-то посреди,
ни моря, а скорее океана.
Нам подавали блюда из фазана.
Мы вдаль глядели. Было без пяти
одиннадцать. Играли джаз на сцене.
Экзотика, японец официант.
Меню, как древнеримский фолиант.
А музыканты джазовые тени.
Нам будет хорошо с тобою, вечно.
Среди планет забытых, одна наша.
Мы назовём её по-русски «Саша»,
не допуская местного наречья.
За горизонтом ночь, и пахнет миндалём.
На привязи, как пёс рыбачья шхуна.
И точно знает филиппинец Бруно,
что завтра поплывёт за жемчугом.
Пустынный пляж, как шёлковая лента,
вдоль океана вьются без конца.
Похожий на усталого пловца,
приплывшего с другого континента.
1994г.
Элегия
Кряхтело, радио в квартале.
Мы на веранде пили чай.
Мальчишки табачок стреляли.
В окно влетела баттерфляй.
О, эта маленькая «птичка».
На всех садилась, и на стол.
Горела и потухла спичка.
В то время начался футбол.
Цирк шапито приехал в город.
Под солнцем места не нашёл.
Неловко я задёрнул ворот,
и по акациям пошёл.
Скрипели старые качели.
Фонарь качался на ветру.
Играли звонкие свирели.
И на веранде, и в саду.
1994г.
Лето
В душе вечерний перезвон,
что к вечеру вполне понятно.
А на душе легко, и внятно.
Звучит заигранный чарльстон.
Июль в разгаре самом, лета.
В сорочки белые одеты.
Прогулки морем, и кадеты.
Глазами пялятся на дам.
Сверкает море, чайки кружат.
Елизавета с Машей дружит,
второй десяток лет подряд.
Лакеи, франты, баснописцы.
Глядят, как в воду в ваши лица.
И душами кривят.
А рядом пляж в лучах лазурных.
Утопит смесь романов бурных,
в стерильности аллей.
На палубе полно людей.
На пирсе барышни с зонтами.
Дельфины борются с буйками.
И лето кажется длинней.
1995г.
* * *
Навзрыд читаю геометрию, и «Кубу».
Наотмашь бью назойливых, и глупых.
Читаю Пушкина, перечитав всю прозу.
Наотмашь бью, и нюхаю мимозу.
Я в этой сказочной стране не первый год.
Навзрыд читаю Бродского. И вот,
последняя уходит электричка.
А я стою, и жду не первый год.
И в геометрии соприкасаются остатки.
Круги вольны, легки, и падки.
Как грусть безумная, как грусть.
Подобная и аисту, и матки.
1995г.
* * *
Только голуби знак молчания.
Только голуби знак тишины.
Открываю, я книги втайне.
От людей, от судьбы, от земли.
И читаю запойно ночью,
и глотаю уродский свет.
Наверняка это Иосиф Бродский,
может Анна Ахматова, может Фет.
Я безумствую в ожидании.
Я считаю планет гроши.
Только голуби знак молчания.
Только голуби знак тишины.
1995г.
* * *
Ты упругая как вечность.
Скажешь ночь, и растворишься.
В мягком, дымчатом тумане.
Лишь в окне зажгутся свечи,
одинокие планеты.
Будешь ты мечтать о многом.
Вспоминая эти свечи,
что они ещё зажгутся.
Для любви твоей не чистой.
В мягком, дымчатом тумане.
Слышишь? Стонет быстротечность,
в цепких лапах мирозданий.
В чреве раненой вселенной.
Где горят одни лишь свечи.
В мягком, дымчатом тумане.
1995г.
Флора
Поэмы для растительных цветов.
Здесь ясно всё без возгласов и слов.
Где кактус глуп, герань превыше Бога.
Была натурщицей великого Ван Гога.
Сам Бродский увлекался ей всерьёз.
И если существует в мире флора.
Мы сводим взгляд от смерти и позора,
собою уничтоженных цветов.
А фикус что, что говорить о нём.
До нашей эры был ещё царём.
И среди флоры слыл известным ловеласом.
1995г.
Шут и мим
Положи тонкой, линию грима.
Сегодня шут, сегодня мим ты.
Слух режет тишина, и всё наоборот.
Вдруг в тишину врезается, картина.
Большой рояль, в обличье пантомима.
Мим веселит, играет, и поёт.
Шут глух, и нем, и всё наоборот.
1995г.
Болото
Жужжание назойливых стрекоз.
Болото, жабы, их анабиоз.
Мешает мне собраться с головою.
Понять себя, распушенную Зою.
Устало плещется не чистая вода.
Мы помним? Нет. Мы любим? Да.
Мешая поеданию стрекоз.
Болото, жабы, их анабиоз.
1996г.
«О»
Начнём, пожалуй, с буквы «О».
Через прозрачное окно, видна округа.
В лучах заманчивого круга,
не ощущается тепло.
Осло. Окно. Околесица.
Сжатая до минимума лестница.
Всеми перекладинами конструкции.
Тянется к небу, к звёздам.
1996г.
К часам, или прелюдия для часовой пружины
1.
На титульном листе, как и везде.
Нет ничего, и не грозит рассудок.
Так циферблат в ночное время суток.
Тайком переползает цифру сто.
Торопиться вернуться до рассвета.
В начало состояния, и лета.
С любовью, вспоминая про песок.
2.
Секунды-эмигранты убегают
за лесом, и за утренним трамваем.
Спешат, и попадут под колесо.
Часы, на полчаса опережая.
3.
Прелюдии для часовой пружины.
Скольженье, скрип, ужимки, и ужимы.
По своему играет, и поёт.
Для стрелки часовой свои канцоны.
Которая кокетливо, и сонно
от времени лениво отстаёт.
4.
Остановился маятник на взлёте.
Как грач зимою улетающий. К зевоте
Тянуло от усталости его.
Он с сожалением уставился в окно,
мечтая о свободе.
5.
Кукушка в этот день,
мол я устала, и вообще мне лень.
Кряхтела, каркала ссылаясь на ангину.
В итоге всё свалила на пружину.
1996г.
* * *
Улица нашего детства ровная, как линейка.
Переулки, дома-сантиметры.
Светофор через пару кварталов.
На подоконнике в клетке,
снова поёт канарейка.
Ощущая прохладу металла.
Ночью сосед напротив
ищет волну, ловит голос Америки.
Съест бутерброд, чай подогреет.
Только в ответ в приёмнике.
Мольбы Эвридики, ищущей своего Орфея.
Снова шаги по улице,
волшебный фонарь мелькает.
Звёзды прячутся за полумесяцем,
астрологию напоминая.
Маленькие дома, дворики.
Калитка с номером «восемь».
Ставни недавно окрашены,
в цвет прошлогодней осени.
Старенький том Алигьери,
на дамском столике в гостиной.
Как жаль погибла Беатриче.
О, как глаза её горели.
А для кого-то просто Мери.
Полупрозрачная нимфетка,
с манящим запахом «Шанеля».
Со взглядом птичьего полёта.
Как жаль погибла Беатриче.
Растаял снег, смещался быстро с грязью.
Химическая формула (несложно),
туман плюс две метели. Осторожно
двадцатый век кривляется, и дразнит.
Неопытный, не смелый двадцать первый.
1996г.
Глава вторая
1997—2000 годы
В момент путешествия
Выходя из дома, сперва посмотри направо.
Подмигни полицейскому, сделай вид, что идёшь к причалу.
Слева задумчиво разлеглась Варшава,
брошенная на берег Вислы, как сапог капрала.
Открывая книгу, старого немца, ныне историка.
По слогам читаешь слова, видишь воочию.
Что, немецкая философия, впрочем, как и её риторика.
Значительно превосходит машинопись, с её многоточиями.
Проходя по улице, оборачивайся, в поисках резидента.
Не обнаружив его, выдыхаешь остатки пара.
В воздухе катастрофа, и свидетель тому дым, и лента.
Оглушительно падает вниз, как осколок воздушного шара.
Не смотри на луну, не то начнёшь понимать, что её надкусили.
Птицы болтают по-польски, о мировой политике.
Окна вдыхают воздух, с тоской, и тревогой, или
нападают на проходящих, с весомой критикой.
Не прикасайся к чужим вещам, особенно к женским пудрам.
Можешь оставить след, и тебя примут за вора.
Если в галошах осенью, можешь считать себя мудрым.
Само собой разумеется, (тавтология) есть признак спора.
Не пытайся заговорить, на родном языке с прохожим.
Наверняка останешься не понятым, не смотря на славянское происхождение.
Истина, только тогда, приобретает значение, когда её смысл ожил.
В человеке (независимо от национальности), в момент рождения.
1997г.
* * *
Абажур-острослов, многоликой своей бахромы.
Как попоны кобыл, не стесняясь земли, и зимы.
Смотрят в мир, и с глазами уставшего Дика.
Рассыпается снег, нет, не снег это хлопок души.
Я хватаюсь за мир, как за грудь малыши.
Превращая мотив, в отголоски минорного крика.
1997г.
* * *
В голове моей, не единой мысли.
А те, что были, давно уже скисли.
И превратились в завтрак, обед, и ужин,
случайного интуриста.
Или точнее сказать, в иллюзию Монте Кристо.
Ночи, которые были (для нас), новорождённым.
Превратились в чернила, и изменили с клёном.
Сморщились, постарели, смещались изрядно с воем.
Вселились в странника, и изгоя.
Мысли, вообще отличаются, как часть от целого.
Как владелец мыслей, как тьма, от белого
мела, и сахара, вместе взятого.
Реагирует на реакцию сажи, с ватою.
1997г.
* * *
Здесь тихо весною, и тихо зимой.
Никто не выходит к реке за водой.
И простыни вьются на сильном ветру.
И егерь подносит ладони ко рту.
Хозяин он в этом прекрасном лесу.
Он стар, заблудившись в родимом краю.
Он хворост несёт, и собаку ведёт.
Своей он избы никогда не найдёт.
Он слеп, он бессилен зимою в лесу.
О, бедный старик, он упал за версту,
от дома родного, где хлеб, и вода.
(не окончено)
1997г.
* * *
И время, и вода
есть формула, далёкая от химии.
Ломая шар, приобретая линии.
Внося трапецию в системы бытия.
И время, и вода
есть формула, далёкая от истины.
Живут слова, соприкасаясь мыслями.
К началу, и концу, как «А», и «Я».
И время, и вода
есть формула…
1997г.
На берегу заброшенного мыса
На берегу заброшенного мыса,
горячий воздух, запах барбариса.
Шум океана. Млеют кипарисы,
под жарким солнцем, брошенного мыса.
Духота. В старой хижине к вечеру, пахнет салатом
из крабов. Много их, у пурпурного мыса.
Невозможно уснуть по ночам, речь сливается с матом.
Когда в тысячный раз, с чем-то возиться толстая крыса.
Небо редко порадует глаз, пролетающим (над) самолётом.
Утешение в полдень, трансляция матча из Дели.
И от рыбы тошнит, как в дешёвой аптеке, от йода.
Очень часто мечтаешь о виски, в прикус с карамелью.
Мухи липнут к щекам, как кусочки прозрачного скотча.
Поклоняясь богам эпидемий, разносят заразу.
Всё равно не уснуть, и не скажет никто «доброй ночи».
Если только не шёпот воды, или крик водолаза.
На другом берегу, ловят рыбу. Предлагают за жемчуг валюту,
немного. Но можно хотя бы одеться по моде.
Здесь довольно тоскливо, не хватает, лишь только к уюту.
Большегрудой Испанки, чтобы ей овладеть на комоде.
Постоянно ныряют, как падают, спины дельфинов.
Отвлекая внимание, разделяют минуты досуга.
Иногда можно спутать их, с заблудившейся субмариной.
Приплывшей тайком, то ли с Севера, то ли с Юга.
Рядом бродит живая душа, это чёрный лохматый пёс.
До сих пор, я не в курсе, кобель, или сука.
Я не знаю, с каких берегов, его «дух» принёс.
Или точнее сказать, с какого упал бамбука.
Читаю, опять прошлогодний журнал, о футболе.
Пишут: «За год погиб, уже третий фанат».
Снова хочется виски, со льдом. И большого застолья,
но, увы, на обед, лишь из крабов салат.
1997г.
«Неаполь»
В прокуренном баре «Неаполь»,
где пил я джин тоник. Каракуль
седых облаков поднимался,
по трапу на палубу «Марса».
На сцене всю ночь танцовщицы,
крутились, и их ягодицы.
Съедали глазами, как груши.
И море владело над сушей.
Стоял я за стойкой, распятый.
Был вечер, и час был девятый.
Путаны курили у входа.
Хрипел баритон парохода.
Он прибыл сюда из Каира,
под звуки ночного буксира.
Рояль надрывался бедняга,
и выла у двери дворняга.
Я был здесь, смотрящий на море.
Турист, говорящий: «I am sorry».
Снимая роскошную шляпу,
в прокуренном баре «Неаполь».
1997г.
* * *
Однажды с наступленьем темноты.
Остынут руки, превратятся в сучья.
Заснут, как дети чёрные коты.
Заснут дома, и грозовые тучи.
Всё будет спать, и в этом царстве сонном.
Твои звонки, как Морзе, одной точкой.
И в этом мире, Богом превзойдённом.
Меня порвут за слово в сны, и клочья.
1998г.
Отрывок
Век начался в четверг. Открыв окно,
я выглянул на улицу. В четыре
представил Эллен, обнажённой лире.
Схватившись за гусиное перо.
Пришёл сосед с бутылкой коньяка.
Из парка доносились звуки марша.
В порту на привязи, застенчивая баржа,
раскачивалась в роли поплавка.
Ушёл сосед, мне не сиделось дома.
По улице направо, магазин.
Вчера открылась выставка картин,
и я купил ещё бутылку рома.
На площади с собакою, старик.
Пиликал что-то вяло на гармошке.
И в стаю серые, там собирались кошки,
похожие на старый дождевик.
Пробило семь, я вышел на балкон.
Зажглись витрины, сказочным неоном.
В «Неаполе», две барышни в зелёном.
За столиком курили, с мундштуком.
Промчался день, и взявшись за перо.
Я вспомнил Эллен, в маленькой квартире.
Накинул плащ, на плечи голой Лире.
Век начался в четверг, и я открыл окно.
1998г.
Парижские зарисовки
В Париже мы увидимся опять,
под звуки механической шарманки.
Шарманщик подсчитает свои франки.
На площади Согласья, ровно в пять.
У лавки книжной, будут букинисты,
доказывать теории Руссо.
А рядом, у соседнего бистро,
жуёт бигмак, какой то толстый мистер.
Снуют туда, сюда, как муравьи.
Столичные месье, и парижанки.
Откроются сперва кафе, и банки.
И вернисаж у Notre Dame Paris.
1998г.
Парижский бульвар
Я заснул на рассвете. Начало
было дня, был Парижский бульвар.
Домработница сильно кричала,
обнаружив в шкафу пеньюар.
Дворник лихо сметал поцелуи.
Предложения, суффиксы, листья.
Упомянута Лаура всуе,
Жозефина сломала мне кисти.
Было утро осенним, и грустным.
Листья бились о стёкла, как пули.
Пиджаки, и под лампою тусклой,
безразлично свисали на стуле.
Участились дожди, для прохожих.
Кто-то снова забыл пеньюар.
Я проснулся сегодня чуть позже.
Было утро, Парижский бульвар.
1998г.
Пасха
Пасха. Ангелы в белых фраках, и бабочках.
Возвращаются с дальних мест.
Преподобный отец Анатолий, служит Богу.
На Соборной площади, очень много
пожилых людей. И Христос Воскрес!
1998г.
Письмо
Ну, здравствуй Тиртей.
Приезжай скорее, к нам в город.
Мы ждём тебя, слишком долго.
Вчера, даже не садились есть.
На ужин была отменная сёмга,
в соусе, под маринадом.
Ароматный жульен, вино.
В театре вчера давали,
не то Гамлета, не то Сирано.
Я сейчас точно, не помню,
да, и это не главное.
В общем было развлечься чем,
не считая вечерних бабочек.
Специально приехавших из Мадрида,
в роскошных, открытых платьях.
Для услады, и размножения вида.
В цирке программа Буффо
надо, отдать должное, было славно.
Звучали скрипки, переходящие
в арфы плавно.
Играли Шопена, раннего Баха, и Брамса.
Вальс, виртуозность каданса,
повышает (ещё) настроение.
Лебеди прячут своё отражение,
в зеркале улиц, или
в глазах просто прохожих.
Тиртей помни:
Когда ты приедешь, всё это ждёт тебя.
Приезжай лучше, в середине мая.
Мы ждём. Подпись:
Твои друзья (запятая), и бабочки.
1998г.
Посвящение
Независимо сколько слов, в предложении этом.
Обязательно станешь картиной, я же стану багетом.
Натюрмортом, пейзажем, портретом.
Обязательно станешь Тиана.
Вернисаж, демонстрация проб, и ошибок.
Исправленье, старенье, поклонение богу улиток.
Ты дороже, чем золота слиток.
Я дешевле вольфрама.
1998г.
* * *
Произношение, есть голос Божества.
Сопротивляется при самом малом тренье,
с грамматикой ритора. И слова,
уже не допускают ударенья.
На гласные, особенно на те,
чьи головы похожи на мечети.
Прибитые, как панцири к стене,
от равнодушья стонут те, и эти.
Единый Бог для вечности, и века.
Не прикасайся только, к лику слов.
Вся жизнь, и состоит из человека.
Создавший мир, по сумме двух углов.
1999г.
Прошлогодний твист
Растрезвонила детвора,
во дворе прошлогодний лист.
Танцевал с тобой до утра,
прошлогодний, осенний твист.
А декабрь стучался в дверь,
по привычке пришёл ко мне.
Заходи, садись, мой родной.
Будем петь с тобой, и будем пить.
Обогреет тебя мой дом,
ты с дороги устал, спи.
Я подкину в камин дров,
разбуди, если можешь, в три.
До заснеженных облаков,
не доходят твои слова.
Попрошу я крылья, у ангелов,
чтоб к тебе прилететь в ночи.
Забери меня, мой родной,
пусть крылом, станет рука.
Обогрей меня пеленой,
из заснеженного облака.
Как на озере, в октябре,
облетала с ветвей листва.
Прошлогодний лист во дворе,
растрезвонила детвора.
1999г.
* * *
Своим теплом касаешься стены,
и ярче свет, от лампы-керосина.
На шторе тень, с оттенком габардина,
и мягким приближением зимы.
Уснули стулья, очень устают.
От пышных, и от узких заголовков.
Играет на окне прожектор ловко,
и стрелки, как обычно отстают.
Уснули липы, в сквере у фонтана.
Переплетаясь с ивами, поют.
Всецело отдают уют,
молчанию строительного крана.
1999г.
Театральный гротеск
Забирай меня, если хочешь.
Я почти становлюсь, как кресло.
Шторы кажутся, мышцами птичьих
сумасшедших полётов. В море,
улетающих ангелов. Вскоре
станут все, с именами твоими.
Как веснушки, на лицах девичьих.
И Игумен с Апостолом спорят,
что до Бога, один, а им тесно.
Сядь поближе, я чувствую болью.
Ни сегодня, так завтра с цветами.
Ты пойдёшь по аллее, с глазами
потерявшей ребёнка орлицы.
Станут люди однажды словами,
если это конечно приснится.
Если ангелы будут над нами,
и бродячий артист докричится.
Расскажи, как сливается солнце,
с прирождённой душою, к полётам.
Птицы выше, над нами, и птицы
могут встретиться с ангелом, чудом.
Расскажите, я был только блюдом
на котором, ей души носили.
И однажды мою, по ошибке, захватили,
что свойственно людям.
Я уже не хочу на свободу.
Лабиринт для Эйнштейна, раз плюнуть.
Для меня же чернильницу вынуть,
на бумаге, оставив природу.
Я хочу, чтобы облако было,
пастухам путеводной звездою.
Как на лестницах старых, перила
уникальность от встречи с тобою.
Матильда, ты была в тот день
прекрасней всех, спешила на работу.
Я ждал на площади, и этому полёту
молились дни, и кошки у дверей.
Матильда, ты была в тот день
с глазами превосходного нарцисса.
Я век застал, и поменялись числа,
как лица у шутов, и королей.
И ты была Матильда, в этот день.
Вспоминай облака, если сможешь.
Исповедаюсь, стану метелью.
В Риме встретил прекрасную фею,
и играла она на свирели.
Целомудренно девы робели.
Оставались Гетеры, и тоже.
Превзошли нас однажды Емели,
своим запахом гари, и смоли.
А сегодня газеты писали.
В театре траур, и шторы-тюльпаны.
Умер Бог, и его провожали.
От которого, много все ждали.
Помоги мне Господь, я согласен
вынуть жизнь, как ключи из кармана.
Лишь бы жили, подобные Боги.
Для Тартальи, и ради Дирамо.
1999г.
* * *
Из Петербурга улетели феи.
Евреи переехали на Запад.
Ушли вожди, захлопнув сильно двери.
Остались львы, стоять на прочных лапах.
Фонари наклонятся на Север, резко.
Ночь потянется за пением птицы.
Дома изобразят конец гротеска.
И Петербург божественный приснится.
Нева окинет город перед стартом.
Глазами мутными Мадридского быка.
На башне шпиль отметит центр карты.
И полетят, как феи облака.
В октябре пахнет жжеными листьями.
Марши, скверы, с вороньими кличами.
Постовой добивается истины.
А я хочу дарить тебе музыку, и благо-величие.
Много сделано, ещё больше сказано.
Дуют в трубы, на старом Волковом.
Возвращайся в четверг, на Марсовом
буду ждать тебя, в пиджаке, и с розами.
1999г.
Три единицы
1.
С тех пор, как ты научилась слушать,
изменилось многое.
Он уехал в Италию,
стал известным поэтом.
Наизусть читал Бродского, и Вергилия.
Обожал женщин с роскошным бюстом.
Научился любить собак,
независимо от родословной.
Создал буквы, из них сложил слово.
Вечерами заглядывал в гости,
к Марселю Прусту.
2.
С тех пор, как ты научилась думать,
прошло двадцать три.
Почти четверть века.
Изменились слова,
стали длинней глаголы.
В то время он жил в Софии.
Дружил с болгаркой, любил Россию.
Обожал хоровое пение,
но особенно любил соло.
3.
С тех пор, как ты научилась видеть,
изменились взгляды.
Мнения, так сложились,
что людей уважают, за скупость.
Собак почитают за Бога.
В то время уехал, он в Бруклин.
Душу очистил, умыл руки.
Для кого это мало,
для него это слишком много.
1999г.
* * *
Тридцать первого, и неважно, какого года.
С плеч, снимая плащи, как плоды, переспевшие яблок.
Проследить невозможно, в каком настроенье погода.
Отклоняет Зюйд-вест непременно, от времени набок.
Ты придёшь навсегда, как слияние Бога, и веры.
Подбирая отмычки к словам, и глаголам, но всё же.
Мотыльки, так похожи на бёдра прекрасной Венеры.
Есть отличье одно, это свойство гранита, и кожи.
1999г.
Увертюра песочных часов
Закрывая глаза перед сном,
ощущаешь прохладу движенья.
Остроносый Стамбул,
иногда позволяет мечетям.
превратиться в тупые углы,
на одно лишь мгновенье.
Как Господь позволяет смеяться,
до рожденья и тварям, и детям.
Уходящее море прощает,
кораблям вытеснение суши.
Если памятник ставить,
его надо начать словом «Santa».
Когда мир станет скуп на слова,
и на добрые души.
Перейдём незаметно для всех,
на язык Эсперанто.
Увертюра песочных часов,
позволяет заглядывать в окна.
Тем, кто раньше ушёл, до ветров,
или тем, кому жить невозможно.
Превосходство дверей в наших душах,
превосходит количество скважин.
Я хватаю Святую иссушенный,
совершая обычную кражу.
Я уйду в разноцветном плаще,
чтобы ангелам было приметнее.
Я растаю, как лёд, и вообще жизнь промашка,
как буква последняя.
Настрой мне скрипку бедный Херувим,
я буду жить под звуки многословья.
Забудь столы, как суть чумы, и пиршеств.
Ещё не создал Бог любви без крови,
оставив только музыку для нищих.
Остывает эпоха, как в пути отдыхает старик.
Незаметно для нас, снова брошено щедрое семя.
Век снимает свой длинный парик,
и опять продолжается время.
1999г.
Неоконченная симфония
Не смотри в окно, не выходи из комнат.
Всё, что есть мир извне, значения не имеет.
Стены забыли тепло, стулья ещё помнят.
Прикосновенье рук, от ревности багровея.
Ставни скрывают луну, как Израильского шпиона.
Тени уличных музыкантов, играют на стенах в бликах.
Не открывай окно. Осень. Не выходи из комнат.
Извини, что я жил, за беспорядок в книгах.
Сохрани мои сны, как картины в прозрачных рулонах.
Не открывай глаза, мир остаётся спящим.
Облака-это белые лошади, в светлых попонах.
Не выходи на улицу, если ты не курящий.
Наверное, этажом выше, мёртвые клавиши Баха,
оживают в руках, студентки консерватория.
Глобус-это подводная лодка, которая после краха,
соблазняет буксир, вышедший из акватории.
Полночь, бессонница, шорох ангелов на чердаке.
Шпиль-это чашка, с расколовшимися краями.
Рим существует до тех пор, пока ты припадаешь к руке
Бога. Превращая восьмёрку в целое, с закруглёнными для неё нулями.
Не позволяй облакам, превращаться в остатки пуха.
Возможно, демонстрация живописи, и есть составляющая натуры.
Психология всевидящего слепца, и его слуха.
Болтунов превосходит, особенно в слове «дура».
Старые лица шутов, от постоянной улыбки.
С трудом воспринимают звук, карнавальных музык.
Хочется выключить свет, накинуть плащ, зайти в гости к улитке.
Почитать избранное Мандельштама, и обнажить язык.
Однокомнатный мир, ещё не предел для дома.
Оконная рама, на глазах сужается до трапеции.
Если ставни опять, прячут какого-нибудь шпиона.
Пускай это, будет ангел, или хотя бы банкир из Венеции.
Поменяй мечту на чулки, сожги календарь.
В твоей постели тепло, и уже не важно кто.
Не стесняйся осени, я задержу январь.
Выкупая твою мечту, белое, надевая пальто.
Не заставляй слова, вешаться на мягких знаках.
Переверни наоборот, и ты поймёшь, почему ночь
превращается в день. И растёт на злаках,
как единое целое боль, и любовь, и проч.
Навсегда, это слово мне часто снится.
Странно, оно никогда не слетает, с твоих уст.
Если ты будешь вечно, пускай не ангел, то хотя бы птица.
Всё равно я запомню твои глаза, и роскошный бюст.
Не сообщай, который час, ветер разносит остатки солнца.
Ветер для осени пустое место, для меня же полёт фантазии.
Наступают сумерки, ты закрываешь жалюзи, похожие на глаза Японца.
Ангелы точно узнают в них, наименьшую часть Азии.
Осень. Листья бьются о землю, как плавники умерщвлённых рыб.
Сентябрь, пора приобретения тёплых вещей, и иллюзии асфоделий.
Ожиданье тому, кто изобрёл точный день. И грипп,
как обычно осенью, срастается с горизонталью постелей.
Потуши ночь, как в прихожей свет. Облака принимают форму нуля.
Бог приходит с утра, и улыбкой своей стародавней.
Трубы (медные) горят, извлекая бесшумное «ля».
От восторга живёшь, и в ладоши ты хлопаешь ставней.
2000г.
Последнее послание метафизика, или до, и после существования
Фантазия первая.
Ниоткуда с любовью. Венеция хороша,
особенно в октябре. Пояса каналов,
срываются с языка, и твоя душа.
Распадается на равные части, четырёх вокзалов.
Впрочем, неважно, когда листва
желтеет в Италии. Вспоминая Мексику,
в оболочке прогресса, с текилой в утробе льва.
Начинаешь учить слова, и рычанье граничит с лексикой.
Фантазия вторая.
Что далее. Впрочем, и мир вообще
оставляет следы, честного человека.
Слово имеет смысл, я это понял (можешь проверить).
Чтобы жить дальше, достаточно унаследовать часть века.
Но, если быть дальше, достаточно верить.
Всё чаще приходит мысль.
Приди, забудь всех, вернись.
Если хочешь, я буду дверной ручкой, в начале осени.
Фантазия третья.
Оставляешь часы в гостях? Если хочешь узнать
который час. В полдень пушки,
напоминают о том, что настало время обеда.
И твой бутерброд, соблазняет болонку,
в парадном, и поднимая ушки.
Она устремляет взгляд на запретный плод.
Проезжающие авто заслоняют витрины, и тисовая аллея.
Приобретает координаты дома. Осенний каприз.
Причисляет тебя к лику святых, и называя Ея.
В окно начинает стучаться тот, кто вышел из.
И превратился в ангела, возможно мужского рода.
Отношение неба к ангелу, как отношение солнца к температуре.
Жить позволяет реквием, уходить заставляет Ода.
Предпочитая снег, и туман, Архитектуре.
Фантазия четвёртая.
Город волшебный. Шёлковый циферблат,
сохраняет безмолвие в октябре.
Наступает пора жёлтых оттенков, дворняг. И симметричность
диска, извлекая ненавистное уху «ре».
Сливаясь с дождём, переходит в личность,
Робертино Лоретти.
Грампластинка, сломанная иголка
скребёт, как когтями израненный ворон.
Бессмыслица, и есть часть толка,
пришедшая с разных сторон.
Фантазия пятая.
Наименьшая часть света, всегда больше земных кварталов.
Листья не меньше ценны, чем N-ая сумма денег.
Двадцать восемь свечей, геометрия мраморных залов.
Оставляет следы, и слова, для затоптанных на смерть ступенек.
Эпилог
Застывшие скрипки. Маски. Венеция. Карнавал.
Здесь всё превосходит Бродского, в смысле верхней одежды.
Ты забрала у меня мечту, но я здесь бывал.
В роли шута, примеряя костюм надежды.
2000г.
Элегия «N».
В трактирах до полуночи светло.
Пыхтят, как паровозы самовары.
Беседуют застенчивые пары,
и режутся студенты в домино.
На улице обычная метель.
Боярыни идут в собольих шубках.
Вытягивают бантики на губках,
когда заходят в N-ую артель.
Свистят на Бакалейном пацаны.
Сшибают пяточки, у горожанок.
А после из батяниных портянок,
у Мони шьют роскошные штаны.
Вразвалочку гуляют моряки,
им два часа, с лихвой до отправленья.
А бывший полотёр, и дворник Сеня,
прохожим чистит ваксой сапоги.
В субботу, в Ботаническом саду,
катались на салазках, гимназистки.
Болтали меж собою по-английски,
и кушали медовую халву.
По выходным раздолье детворы,
работают во всю аттракционы.
Снимают перед дамами короны,
на зданиях, двуглавые орлы.
2000г.
* * *
Я бросил свои чемоданы, где-то в Европе.
В уютном отеле с клумбами, и с вывеской «Мариотт».
Сосед пересчитывает вещи, в своём гардеробе.
Достаточно много, чтобы одеть флот.
Этажом выше, певичка поёт сонетик,
завтра у неё выступление, в Колизеи.
Сосед мне достался, ученик Винера, кибернетик.
Но внешне больше похож, на ротозея.
Обои привыкли к свету заката, в начале мая.
Барабанные перепонки ждут, очередную вещицу Брамса.
Заглушает разве что, динь-динь трамвая.
И паркет скучает, в предчувствии румба, танца.
2000г.
Осенний этюд
1.
Осенний день за шиворот упал.
Всю ночь лил дождь, за городом зеркал.
Я вас нашёл Матильда, как коралл.
Хотя достать его довольно сложно.
Осенний ветер прыгает на вас.
Держа на крышах, сказочный балласт.
Бог равновесия, под куполом гимнаст.
Идёт с шестом, касаясь осторожно.
2.
Всю ночь играли часовые стрелки.
Летали птицы, как пустые грелки.
На вашей кухни чистые тарелки,
вас дожидались с ночи, до утра.
Скрипели двери, петли улыбались.
Пороги ощущали чью-то зависть.
Воздушные шары опять болтались,
собою, заслоняя облака.
3.
И только шкаф, как символ поколенья,
собой заменит старые поленья.
Приводит печи, в мерное движенье,
и трубам отдаётся до конца.
Молчали стены, свесив с потолка,
как мой пиджак, живого мотылька.
Подобием яичного белка,
украсит линии, и радуги лица.
4.
Карнизы забиваются со стоном.
Считая всё вокруг одушевлённым.
Себя, считая высшим эталоном.
И тянутся, как водится к стене.
Нависшие, как яблоко гардины.
Устраивают, мебели смотрины.
С опаской приближаются к камину.
И тянутся, как ангелы к земле.
5.
Бессмертие прохожих, и дверей.
Соединяет множество аллей.
И плавно переходит на Бродвей,
автомобильный транспорт допуская.
Сливается аптека с престарелым
идущим, по кварталам тёмно серым.
Справляется с трудом дорога, с телом.
О вечности на время забывая.
6.
Скучают ночи, лёжа на подушке.
Стремится маятник к проказнице кукушке.
Лысеют крыши, где-то на макушке,
и думает о завтрашнем луна.
Загадочные окна Колизея,
Предполагают чувство ротозея.
Отнюдь глаза, и души не жалея,
пред истиной заезжего лгуна.
7.
Оранжевый трамвай спешит за мною,
а за трамваем Гавриил, с трубою.
Наверняка он истину откроет,
которую, искали все давно.
Историю любви, зашейте в кресле.
Я оживу наверняка, но если
сойдёт Господь, и скажет мне: «Воскресни».
Покажет знаком двойку, три зеро.
8.
И бабочки беспомощные бьются
о стёкла, как фарфоровые блюдца.
По швам дома, как юбки за ночь рвутся,
напоминая руки мертвеца.
Фонарь, как часть квартала, или сквера
похожего на ноги Гулливера.
Само понятие неверие, и вера,
как свет, и тьма для старика слепца.
9.
Молекула есть целое, и атом
всегда сливался ночью с циферблатом.
Сжигал других, учился с Геростратом,
способности на части рассыпаться.
Причастность к слову, это ли не блажь.
Пусть ты не Бог, хотя бы просто паж.
А некие сподобятся до краж,
самих кленовых листьев у Канадца.
10.
И круг земли, подобный кругу глаза.
Хранит в себе две истины запаса.
Одна всегда преобладает сразу,
законам, подчиняясь естества.
И точно знает старый астроном,
в субботу будет дождь, и будет гром.
По стёклам капли, лужи, а потом
день воскресенье, праздник Рождества.
2000г.
Черноморский дивертисмент
Вчера был день особенно живуч.
Цикады провожали до залива.
Всё ночь кидала реплики вода,
в конечном счёте, превращаясь в диво.
Вчера был сон безумен, как всегда.
Ты приходила в бирюзовой шали.
Я убедил в тебе все города,
и шляпы облака снимали.
Открылся день, как двери в крематорий.
Блаженный свет, в субботу будет плавно.
Я уходил, запнувшись вдруг на слове.
Я видел лик святых Петра, и Павла.
Растаял снег, как летом карамели.
Вы улетели в тёплую столицу.
Я чувствовал, как в след глаза смотрели.
А я остался здесь, чтобы молиться.
Преграда сну, тоска воспоминаний.
Я здесь торчу, как голый шут на сваях.
Остался здесь, а так хотелось с вами,
пройтись по пляжу в бежевых сандалиях.
Из порта в порт, я двигался как Немо.
Из древесины вечно будем вместе.
В Париже ждёт божественная Сена.
Там есть подобное, ты с золота, я с жести.
2000г.
* * *
Я возьму тебя с собою,
обязательно возьму.
В этот город над Невою,
в гости к первому Петру.
В окнах будут силуэты,
разбираться до утра.
У парадного кареты,
и над городом луна.
Будут виться разговоры,
как на даче виноград.
Плюнь на сплетни, и укоры.
Мы увидим Петров-град.
2000г.
Глава третья
2001—2005 годы
* * *
1.
Я бы мог прикоснуться к пошлости,
если бы так не любил поэзии.
Но, я отдаю предпочтенье словесности,
нежели языку безмолвия.
2.
Я бы мог быть католиком,
если бы не был православием.
Я предпочёл бы, чтобы мой язык,
был языком будущего,
нежели языком прошлого,
языком отчаяния.
2001г.
* * *
1.
Не ищи в этом городе, лучшей поры.
Водяных рукавов, и забытых перчаток.
Желтопузый паук арендует углы,
оставляя на них отпечаток.
Странный, смешанный цвет. Старой ратуши, высь.
Циферблат охраняет округу.
Уже полночь, двенадцать. Если хочешь, ложись
обнимая подругу.
2001г.
2.
Не ищи в этом городе, лучшей поры.
Водяных рукавов, и забытых перчаток.
Можно встретить на пристани, лишь пиджаки.
Пиджаки, близоруких сетчаток.
И проспект, переход в мириады перил.
Старой ратуши, сонная вечность.
И на башне часы, сам Господь сохранил.
На цифири, оставив конечность.
Эта мутность воды, как не свежий кисель.
В однородность внезапно сольёт.
Луж осенних, и стёкших белил.
По которым прохожий пройдёт.
2002г.
New York Blues
Нью-Йорк. Метро. На пятой авеню.
Бренчали клавиши из окон, как не странно.
Прохожий сэр нёс голову свою.
А я стоял, и слушал фортепьяно.
В Нью-Йорке светофоры, как мираж.
Подмигивают, словно танцовщицы.
И yellow cab везёт свой экипаж,
по улице Проспера. Продавщицы
больших универмагов, и бистро.
На вас всегда косятся равнодушно.
Спустись в sabway, по-нашему «метро».
Читают, пишут, говорят единодушно.
Растительность считают авангардом.
Среди домов высоких, и прозрачных.
Природы хочешь? Поезжай в центральный garden.
Знакомства? Нет проблем. В конторах брачных.
Ни женщины сидят, скорее куклы.
И клерки суетятся «yes o, key».
С женою переехать лучше в Бруклин.
С собакой лучше выйти на Бродвей.
Там много женщин, как и фонарей.
От гениальности, до пошлости полмили.
Здесь можно слышать: «Oh, evening Rey».
Гораздо реже: «I love you my Willy».
Реклама служит, как путеводитель.
Ты без труда найдёшь Eleven street.
Тебе подскажет старый местный житель.
Где можно выпить хорошо, и закусить.
Контрастов здесь действительно хватает.
Возьмём, к примеру, Гарлем, и Wall Street.
Их, что по сути дела отличает.
Цвет кожи, доллары, и разностильный вид.
Здесь Итальянские кондитеры смакуют.
Эклеры сладкие, и мягкие буше.
Здесь вам хоть чёрта в ступе упакуют.
И можно в Голливуд с ним, к даме «Ш».
На небоскрёбах сумасшедшие, и птицы.
Одни летят, другие по любви.
Надеются последний раз спуститься.
Задав вопрос: To be or not to be?
Мечтает в отпуск Билл с женой, и дочкой.
Где в пригороде, старый саксофон.
Настроить под себя, и тихой ночкой.
Сыграть на слух, какой-нибудь Чарльстон.
«Ночные бабочки» любого цвета кожи.
Есть бомбы большие, чем Трумэн запустил.
Никто не против, даже в Белом доме.
Красавец Билл такую отхватил.
Нью-Йорк хорош по-своему. Но тем,
особенно, что хочется обратно.
Услышать в самолёте, сидя с mam.
Нью-Йорк, Нью-Йорк волшебника Синатра.
2001г.
Post fectum
После праздника будет день.
Белый город в снегу по пояс.
На подушке реснички тень.
И гудок, уносящий поезд.
Будут стены дремать в тепле,
так пригревшись в своих обоях.
Серый заяц, на простыне,
и в горшке на столе алоэ.
Боже, как тут светло зимой.
Да, и летом светло не меньше.
Чей ты заяц, такой родной?
Скольких ты убаюкал женщин?
Где зайчиха, сейчас твоя?
Вспоминаешь, а может сниться.
Лес, поляна, и у ручья
старый лось, или филин птица.
Как уютно висит пальто,
на оленьих рогах, в прихожей.
Чемодан, с надписью: «Lido»,
и блестят на полу калоши.
Пару кресел, сиамский кот,
три картины работ Рембрандта,
итальянский резной комод,
и на полке собранье Канта.
После праздника здесь светло.
Да, и в будни свечей не мало.
Потому что висит пальто,
и у зайца есть одеяло.
2001г.
Венеция
Венеция отличается от Европы,
Азии, и Америки. И от другого
мира, того, или иного.
Свойством хотя бы своей природы.
Укутана в каналы, как сеньорита в пледе.
Совокупность галактик, преданная гондольеру.
Не отнять эту преданность, как не вычерпать веру,
рассчитанную на столетия.
Венецианские голуби не просто птицы,
это души людей великих.
В своё время составляющую безликих.
Маску, надетую на лица.
2001г.
* * *
Возможно, ты ещё ходила,
с свечёй, в прихожей.
По этим длинным коридорам,
где раньше дожей.
Не останавливала квартирантка,
прачка.
Ты не взрывалась от испуга,
плечо испачкав.
В прозрачный воск, ты уходила.
Куда возможно.
Прости, но ты любила
кого не знала.
Теперь мне тошно.
От этой люстры, где в полнакала.
Горят не лампочки, а свечи.
Ты уходила, куда не знала.
Прости, убила. Всего лишь время.
2001г.
Воспоминание о Дублине
Дублин, маленький городок.
Можно встретить живого Джойса.
Сесть в кофейне, окликнуть Ллойса.
Выпить пунша, и закурить сигару.
Постоять у воды. Спуститься
в порт, полюбоваться краном.
Бесподобная Лиффи странным,
образом мчится в прошлое.
Маленькие двухэтажные здания.
Деревянные лестницы, такая же мебель.
Длинный, как каланча констебль,
проверяет на месте ли, Дублин.
Бар в подвале на Пэл-Мэл стрит.
Старый Хансон за стойкой, бармен.
С красной физиономией, как роза Кармен,
наливает свежайший «Гинесс».
Вечером зажигают газовые фонари.
Джентльмены выходят в английской шерсти.
Юный Джейсон, спешит к невесте,
на подоконнике цветы забывая.
Немного странный, уютный город.
В куклы играют у дома, дети.
Молодой священник читает в церкви
проповедь, ибо многие католической веры.
Улица, перекрёсток, снова улица.
Банк, аптека, стоянка кэбов.
Вырастает на фоне неба,
университет в Дублине.
И Парнелл возникает. Милая,
шепчет своей возлюбленной.
Говорит патриотам Дублина:
«Будем вместе отстаивать независимость».
Дублин маленький городок.
Если встретить живого Джойса.
Можно сесть с ним, в кофейне Ллойса.
Попросит почить «Милость Божия».
2001г.
* * *
Выхожу из дома, выключаю лампу.
Надеваю плащ, одеваю шляпу.
Выхожу в подъезд, открываю зонтик.
Захожу в кафе, покупаю тортик.
Прыгаю в трамвай, вижу полисмена.
Через две схожу, у большого Бена.
Слушаю часы, на часах четыре.
Моряки давно, пьянствуют в трактире.
Площадь прохожу, сравниваю адрес.
В третьем этаже, от герани абрис.
Поднимаюсь вверх, по ступеням ветхим.
Путаю звонок, и звоню к соседке.
Извините, мисс, шляпу поднимаю.
Что вы, что вы, сэр, я же вас прощаю.
Вниз опять спускаюсь, сравниваю адрес.
И в окне я вижу, твой размытый абрис.
2001г.
* * *
Дождь проснулся, и заплакал,
как обиженный ребёнок.
Пробежал по переулкам,
словно рыжий жеребёнок.
Заглянул в дворы, и окна.
Побывал на крышах дважды.
Пробежал, и этот город
весь намок. А с ним и каждый
под зонтом, в плащах, и кепках
побежали пешеходы.
Потому что дождь заплакал,
так бывает у природы.
2001г.
Дом
В ратуши старой. Просыпаясь рано,
бургомистр заучивает указ губернатора.
Я нащупываю руины, своего кармана,
обнаруживаю пустоту.
На городских полпятого
пополудни. Время вечерней мессы.
Некий пастор, в сутане новой.
Вспоминает лицо Агнессы,
когда говорит с иконой.
В дождь, особенно в церкви много
прихожан: стариков, и женщин.
Этот дом не всегда отдавал корицей.
Белый пекарь в субботу раздавал калачик.
Пешеход глазам позволял усомниться
в красоте, заглядывая под юбки прачек.
Мальчуган из табачной лавки,
сын хозяина Джамбатиста.
Обучается у служанки,
элементам любви, и твиста.
Мистер Норманн, сидит в аптеке,
каждый день, над пилюлей брома.
Юный Роберт, бежит к Ребекке,
с розой мятой, и с пинтой рома.
В этом доме всегда аромат цветочный.
Няня в фартуке, кипельно белом.
Старший Беккет уходит ночью,
утверждая: «идёт по делу».
(не окончено)
2001г.
* * *
Закрывая однажды Париж ключом.
Городские ворота одеты в чём,
мать родила, от руки умельца.
Стражу, верно, берёт тоска.
Закатить бы скандал, да войдут войска.
Падишаха перса.
Может в город пустить собак.
Переделать герб, перекрасить флаг,
поменять министра.
Занавесить окна большой парчой.
И придёт тогда старый звездочёт,
переделать числа.
2001г.
* * *
Здесь когда-то цвели цветы.
Воробьи надевали смокинги.
Ты считала на шее родинки.
Здесь когда-то цвели цветы.
Золотой телефон твоих слов.
Скрипачи с головами ошибок.
Ночь устала от грустных улыбок,
и заснула на стрелке часов.
Неизвестность, как боли в паху.
И опять телефонные трубки.
Корчат рожи, и делают губки.
И рычаг давят, словно блоху.
Ты проснёшься, и с ангелом утром.
Съешь омлет, выпьешь чаю. И ты
разрисуешь дома. И цветы,
позавидуют радужным пудрам.
Растворялись следы пустоты.
Здесь когда-то, всё было не так.
Пешеход замедлял мерный шаг.
Здесь когда-то цветы цвели.
2001г.
* * *
Мы в прошлом веке встретились, весной.
Кричали птицы, пахло резедой.
И лопались кровати от напруги.
В гостинице с пустым названьем «Бриг».
Дешёвый номер поглощал твой крик,
и комары наяривали «буги».
Недавно, в прошлом веке, в октябре.
Воспоминание, вдобавок на столе,
абрис скульптуры.
В пустой квартире, номер сорок шесть.
Где очень тихо, и возможно есть
холстина, кисть, но нет самой натуры.
2001г.
* * *
Мы все сойдём с ума, однажды от потопа.
Кто книги соберёт, кто вещи гардероба.
И нарушая мерный «тик» часов.
Отставший «так», и с ревностью Шекспира.
Владея стрелкой часовою, как рапирой.
Унылый циферблат, собой проткнёт.
Где диалектика возможна лишь, как слово.
Там правит мир лжеца, и часослова.
Там Боги отрекаются от слов.
Но если лист, однажды станет снегом.
Всем тварям будет доступ, то ковчегом.
Увы, не станет никогда Эдемский сад.
2001г.
* * *
Мы сидели на скамейке,
в тихом сквере у фонтана.
Листья падали с деревьев,
прямо под ноги тебе.
Я тебя окликнул, Анна.
Ты бесшумно повернулась,
и губами на прощанье,
что-то молвила луне.
Фонари стояли молча.
Птицы прятались на ветке.
Тени сказочных фасадов,
танцевали на руке.
О, прекрасная кокетка.
Леди Анна посмотрите,
как луна перевернулась,
и осталась на дуге.
Было грустно, и печально
почему-то в этот вечер.
Наблюдать, как нежно листья
прикасаются к тебе.
Очень медленно на плечи
опускаются, и гаснут.
Просто мы сидели в сквере,
щёу фонтана на скамье.
2001г.
Натюрморт с мебелью
1.
Здесь был цветок, он видимо зачах.
И судя по всему, была корзина.
Теперь лежат две дольки апельсина,
надкусанные кем-то в второпях.
Овальный стол, клеёнка «Дивный сад».
Графин с водой, два не больших бокала.
Столовый нож, турецкая пиала.
И спелый, не разрезанный гранат.
2.
Четыре стула, прямо из дворца.
Так говорил прапрадед, моей бабке.
Всё это ложь, их покупали в лавке.
На юбилей, знакомые отца.
На них сидеть, сплошное наслажденье.
Наверно было, много лет назад.
Теперь у многих, ноет пышный зад.
От псевдо королевского сиденья.
3.
Оставим стулья, взглянем на буфет.
Здесь что-то есть, от той архитектуры.
Хотя бы вспомнить в спальне гарнитуры,
как здорово «ложатся» на паркет.
В нём было много вкусного тогда.
И главным образом клубничное варенье.
Конфеты-трюфеля, галет печенье.
Армянского немного коньяка.
Я, помню в детстве, ставил табурет.
Залазил в эти сладкие руины.
Сервизы старые, как стражи-исполины.
Пылились, намекая на запрет.
4.
А в зале шкаф, а горка, а комод.
Да, что там говорить, умели делать.
Теперь всё больше норовят из ели,
а раньше дуб высушивали год.
5.
Рассмотрим лакированный рояль.
Он сделан был давно, каким-то немцем.
На нём играл ещё великий Крейцер.
Сонату, превращая в пастораль.
Потом сестра разучивала гаммы.
Играла мама, арию Кармен.
Все собирались на ангажемент,
затягивая звучное сопрано.
6.
Забудем мебель, перейдём к стене.
Здесь всё прекрасно, в частности картины.
Немного криво смотрят на гардины,
зато здесь есть работы Монтелье.
Обои сами, в сущности, картина.
Огромное (такое) полотно.
На фоне живописного плато.
Теряются две дольки апельсина.
7.
Представьте на мгновенье, всю картину.
Цветок зачах. Овальный стол, буфет.
Рояль. Четыре стула, табурет.
Куда убрали, с полотна корзину?
2001г.
Одиночество №9
Скучай Апрель, до Мая века четверть.
Тогда был сон, прохладно было, ветер.
Всё ночь играли клавиши, и дети.
С собою, увлекая города.
Но если ты промокшая, и в грусти.
Есть возвращенье к лету, и к Августе.
Воздушный шар невинный ангел пустит,
как часть небес, запретного плода.
Касаясь свеч, фонарщик будет счастлив,
как мой художник в скорости, и масле.
Рисуя свет для свеч, чья тень угаснет.
В начале мира будет листопад.
А знаешь «А», есть буква от печали.
Осенний пейзаж, листва с грачами.
Рай начинается, как азбука в начале,
страницу, открывая наугад.
Прозрение, есть свет в начале Мая.
Я видел сон, как я иду по краю.
Грядущих слов от части забывая,
и путая законы естества.
Допустим город, улица, аптека.
Фонарь стоит, но держит человека.
А. Блок был тоже частью века,
но прежде слог, как смысл волшебства.
Фантазия, есть часть воображенья.
Приводит солнце, как часы в движенье.
Луну, оправдывая слабостью, и ленью,
и увеличивая облако на крат.
Мы предположим, был Июль, шестое.
Мотался в рай, опять летал с тобою.
Забыл слова, когда увидел Ноя.
Забыв потоп, надеялся на сад.
Магическими станут скоро птицы.
Придёт пора, как говорил поэт: «Из ситца
носить одежды», и цветы для принцев
на кладбище по праздникам. И «Да»,
пусть будет жить, как вера в совершенство.
Уничтожая дикость, и блаженство.
Какая доля, в этом джентльменства.
Любить слова, и вас любить всегда.
А значит я, есть точка приближенья.
Часы на площади, я привожу в движенье.
К фантазии, касаясь, с сожаленьем,
приобретаю формулы нуля.
Приобретая плед из кашемира.
Всегда находишь спящей в кресле лиру.
Будить не хочется, но требуется мира.
Как вам тепла, как мне тепла нуля.
И если есть Всевышние над нами.
Я буду чувствовать незрячесть над словами.
Ушедший день, как патефон с часами.
Мне оставляет птиц, и голоса.
Да, геометрия, как женщина прекрасна.
её любить нельзя, но, если страстно.
Тогда, возможно не всегда, но часто.
Прямоугольник, тоже полоса.
Отчасти месяц, ни Январь допустим.
Банально, но опять твердить о грусти.
Есть возвращение к Матильде, жаль Августе.
Не довелось оставить часть добра.
В процентном отношении, свиданье.
Забудем «есть», и скажем крыша зданья.
Возможно куб, является той гранью,
что держит основания ядра.
Архитектура гордости, привычно.
Приобретает формы, как обычно.
Трапеция фигура, но где лично,
там существует осени пора.
Но если ты пришла, допустим, в сферу.
Где я летал, слагал, и мучил веру.
Вернёмся к геометрии, во-первых.
Где комната квадрат, две буквы «Ра».
2001г.
Письмо в бутылке
(Подписанное господином Грассом,
английским послом в звании майора,
обречённым быть захороненным на чужбине).
1.
Я проснулся в пустой квартире, примерно в девять.
Репродуктор вещал, о приближении циклона.
Свергнут король, и остатки трона.
Ветер уносит, далеко на Север.
2.
В стране захватили власть сторонники диктатуры.
Загорелые почтальоны, расклеивают листовки.
С изображением нового флага. На к-ом винтовки,
выглядят убедительнее культуры.
3.
Теплое море сохраняет спокойствие, в ситуации
полного хаоса, и утреннего чаепития.
Город находится в панике. На пороге открытия
истины, до реставрации.
4.
Равнодушные птицы, заседают на старой башне.
Полицейские в форме цвета «зари на Юге»,
пьют ледяное виски. Танцуют буги,
задыхаясь охрипшим кашлем.
5.
Облака покидают данную местность, если:
Чернокожая гвардия открывает огонь, по команде:
Пли! В это время майор на своей веранде,
вспоминает любимую, сидя в кресле.
6.
В порту грузчики играют в футбол, с моряками.
Портовые краны скучают, думая о подруге.
На дебаркадере бьют чечётку, в азарте юнги,
астрономические цифры, выбивая ногами.
7.
Музыканты в роскошных шляпах, на улице а-ля Сантьяго.
Извлекают народную музыку, и танцуют.
Женщины продают сардину. Старики голосуют
за, принятие нового флага.
8.
Наводнение облаков, заполняет собою город.
Рыбаки засыпают, как статуи у трактира.
(Письмо майора своей возлюбленной: «Дорогая!
Покуда жива душа, что тебя хранила, живот мой не будет вспорот).
9.
В местных лавках продают всякую всячину, амулеты «Кошачий глаз».
Что, позволяет вас выделить из толпы, в тёмное время суток.
Но лучше купить карабин. Надёжная из покупок,
сделать надпись: «Я буду молиться за вас».
10.
Достоянием страны, по праву можно считать архитектуру.
Некая смесь балконов, с выступающей челюстью набок.
Плюс горизонты крыш, цвета «живого краба».
+45 по Цельсию, температуры.
11.
Возможно о существовании Европы, мало кому известно
в этих краях, и в первую очередь рыбам.
Изучение географии стоит начать, со знакомства с гидом.
Лучше, если это будет женщина, с роскошным бюстом.
12.
Владелец местного ресторана, старый грек.
Однажды, мне рассказал о Лондоне.
Странно слышать, это от грека. Вдали от родины,
развивается Union Jack.
13.
Что останется будущим, после переворота?
Если гвардия в церкви, падает на колени.
Если, что и останется, так это только тени.
Старое море, и терракота.
14.
Что же будет теперь, с майором.
Он на склоне лежит, где птицы
закрывают ему ресницы.
Помышляя о новом доме.
15.
Музыканты в чёрных сомбреро, на улице а-ля Сантьяго.
Извлекают траурную музыку, и рыдают.
Женщины не торгуют рыбой. Старики точно знают,
какой будет цвет нового флага.
16.
Я пишу эти строки, в пустой квартире.
На часах бесконечно, идёт движенье.
Я забыл о циклоне. Его сближенье,
несомненно, ведёт к могиле.
17.
Я сижу здесь, примерно сутки.
За окном диалоги, ведут винтовки.
Ненасытный циклон оборвал листовки,
и потопил шлюпки.
2001г.
Пони
Говорящая пони, на исходе июльского дня.
Диалоги ведёт, на родном языке с Европейцем.
В Зоосаде смотрины, привыкшая к Финнам, и к пейсам.
Очень сильно скучает ночами, на стрелки глядя.
Говорящая пони, жаль, что мне не понять твоего языка.
Здесь на Юге Антарктики, не узнают тебя никогда.
Я приплыл с далека, я пришёл в этот сон ниоткуда.
Буду помнить тебя, говорящая пони, покуда.
Будет жить в этой плоти скелет мотылька.
А пока, до свиданья, моя говорящая пони.
2001г.
Посвящается циферблату
Я отверг навсегда циферблат. Если, только он лжёт,
несмотря на любую погоду, на век отстаёт.
Старой стрелкой, и вслед за картиной,
он висит на стене целый год.
Морщит брови, оскаливши рот
говорит с паутиной.
Я, возможно, устал, если это усталость, скажи.
Человека, собаки, актёра, души.
Или власть над предметом.
Электрический ток, отдаёт часть тепла.
Если это жара, я хожу превращаясь в Христа,
босяком по паркету.
Я держу расписание вьюг, на странице восьмой.
Молодые голубки вершат за стеной.
Третий акт, в лучших позах балета.
Я сижу у камина, одна из теней.
Рядом письменный стол, да мурчит котофей,
исполнитель сонетов.
Пустота в пустоте, это формула крыш.
Котофей забурел, обнаглевшая мышь,
что-то ищет в перчатке.
Будет осень наверно. И туча, как конь
скачет по небу вверх, отражая огонь
в близорукой сетчатке.
Я стою посреди облысевших существ.
Время, смесь незнакомых доселе веществ.
Пустоты, и раздора.
Одноглазые окна ведут репортаж,
прям из зала суда. Разбирательство краж,
это хобби для вора.
Но смогу ли я вспомнить, что было вчера.
То сегодня дуэль, пистолеты, река.
Секунданты в мундирах.
Если я промахнусь, значит, старый Харон
отвезёт через реку. Где стая ворон,
как пьянчуги в трактирах.
Ненасытное время, как львиная пасть.
Пожирает всё то, что посмело упасть,
с этих сказочных яблонь.
Если хочешь вернуться, то лучше за стол
сесть в конце, открывая альбом.
Вспомнить старую гавань.
Потому, что надежда оставшийся грош.
Лучше книгу купить, не хватает на брошь,
для любимой гетеры.
И поэтому свет, но в начале туннель.
Пролежать в гамаке, совершенствуя лень.
До безумных пределов.
Это слово прошу, ты мне только открой.
Что висит за картиной, на стенке сырой.
Наподобие Храма.
Сумасшедшее время, овал, или круг.
Потускневшие цифры, как дюжина слуг.
Стрелка важная дама.
Если всё-таки ты циферблат, богослов.
Не скрывайся в футляре, от старых часов.
Я найду, и окликну.
Может даже не здесь, а на белой стене.
Ты был точным из всех, мы летали во сне.
Напишу я постскриптум.
2001г.
Провинция
Провинция. Чем дальше от столиц,
тем чаще тянет к деревенской бабе.
Неважно где, в Орле, или Анапе,
равны размеры, женских ягодиц.
У моря слаще, в бархатный сезон,
вкушать инжир большой, и переспелый.
Заснуть младенцем, на груди у девы,
и в этом есть огромнейший резон.
Бродить по пляжу, в ранние часы.
Случайно потревожить двух влюблённых.
Услышать крики чаек, возбуждённых,
и на песке найти (её) трусы.
2001г.
Путешественнику
Останови патефон. Научи говорить обезьяну.
Она знает больше, чем дикторы с Би Би Си.
Выключи свет в прихожей, и не забудь про ванну.
Сядь на диван в зале, и ожидай такси.
Не раздумывая, лучше отправиться к Югу.
Будет полезна, некоторая перемена мест.
Позволяет увидеть, в открытом окне руку
соседа, празднующего твой отъезд.
Самолёт не используй, статистика иногда верна.
Тем более цены, поднялись вдвое.
Пароход утонет. Ибо сама река,
ненавидит его. Больше всего, на борту с тобою.
Старый вокзал уютней, после ремонта фасад.
Оставляет в памяти точку, данного отправленья.
Если верно, что «С» возвращенье назад,
то «А» не всегда движенье.
Купи два билета, и сядь в экспресс.
В тёмном купе, как в консервной банке.
Через окна можно увидеть озёра, лес.
На перроне услышать гудбай «Славянки».
Пьяный носильщик, что-то твердит багажу.
В свою очередь время, на циферблате стонет.
В каюте наверно сыро? Пари держу,
поезд вряд ли утонет.
Больше запоминаешь не город, скорей вокзал.
Провожающих, эскалатор, скульптуры в форме.
Как правило, в каждом вокзале, и есть привал
странствия, отклоняясь в норме.
Не забудь чемодан. Гардероб вполне,
пригодиться в дороге. Возможно после,
стоит прильнуть на песке, к волне.
И окунуться вдосталь.
Выбери южный город, где пальмы не так малы,
как местные рестораны, бистро, отели.
Хорошо, что не пароход со своим «курлы».
Наверняка сейчас сел на мели.
В общем, дорога, да и сама Ж.Д.
Доставляет приятное ощущенье телу,
душе, и т. д. и т. п.
Раздвигая свои пределы.
2001г.
Путешествие к неодушевлённому
Представь, этот город сошёл с ума.
Полицейские вышли на улицу в чёрных фраках.
Светофор сломался. Ещё вчера,
можно было увидеть живого Баха.
Корабли прибывают в чужом порту.
Отклоняясь от точки заданной, в пользу West’а.
Капитан направляет посудину только в ту,
часть света, где его ожидает невеста.
Император, не в модных ботинках, стоит на холме.
Имена у прохожих, продолженье названия сквера.
И всегда видишь во сне,
не то что хотел, а что позволяет вера.
Продавец разноцветных плащей, открывает двери
своей лавки, примерно в девять,
на площади Модильяни.
Он приветствует покупателя, Марк Аврелий.
Есть попоны для лошади вашей, из лучшей ткани.
Динозавр не вымер, это также верно, что мы живём.
Очевидно только, с чужими частями тела.
Неуютно, правда, под вечер, когда жильё,
ничего не связывает с пещерой.
Представь этот город, проснувшийся ночью.
Обнаружишь сгоревшим Лувр, упавшей Пизу.
Ощущаешь себя самого, заколоченным в бочку.
Оцениваешь мастерство бондаря,
обнаружив в кармане визу.
Этот город хорош, если даже потоп,
наблюдаешь в бинокль, с воздуха.
И на небе увидит, ликуя народ,
самолёт старика Жуковского.
С длинной тростью, в плаще, в переулок нырнёт.
За трамваем, с портфелем раввин.
И волшебная Клио, чуть слышно пройдёт.
В Рождество, мимо ярких витрин.
Это море остыло, как в полдень чай.
Материк, это ещё не вся земля.
Но ступивший первый, воскликнет: Рай!
Назовёт Колумбом себя.
В этом городе память, обретает черты распада,
глыбы мраморной, с датой её рождения.
Жизнь на берегу моря надо,
понимать, как продукт вдохновения.
В один из дней, неважно из каких.
Увидеть этот город, с наводненьем.
Предметы приравнять к числу живых,
и дату указать рожденья.
2001г.
Снег
Нынче снег не такой, как в прошлом,
одна тысяча девятьсот девяносто первом.
Фонари, на чужом с акцентом
языке, говорят под вечер.
Ностальгия, откуда ей взяться.
Это в такое то время года.
Деревянные лавки, урны,
дополняют пейзаж ансамбля.
Воскресенье, да снега мало.
Фея бродит в тулупе белом.
Вспоминая, как было в прошлом,
одна тысяча девятьсот девяносто первом.
2001г.
Тень
Немая декорация фигур.
Ты не одушевлён, но тоже стоик.
Луна висит, наследуя пурпур
заброшенных столиц, и барных стоек.
Скульптуры довоенных мастеров,
сверкают аксельбантами. На трассе
регулировщики, в обличье пастухов,
сливаются завидно, в общей массе.
Тень, идеально сохраняется в стене.
Период времени, и двигается дальше.
Потом она танцует на воде,
и прячется, как ящерица в чаще.
Способность отраженья не предел,
ещё в гораздо большей квадратуре.
Она же вытесняет массу тел,
и властвует в самой архитектуре.
Сама стена завидует. Кому?
Всей мебели, буфету, или креслу.
Стараясь прикоснуться за версту.
К отрывку? К месту?
К пятну гардин. В шкафу к чему-нибудь.
Всегда примерит, скажет неудобно.
Она легко вас может обмануть.
А впрочем, и свести с ума способна.
2001г.
Третья истина
Я смотрю в окно, в центр Рима.
Любопытство тоже, поглощает,
как жирный филин.
Кучерявый туман, и белый, как ухо Бима,
восхищает числом извилин.
Тут, я время нашёл для чистой речи.
Серафимы здесь плодовиты пером, и пухом.
То не мой язык, существует вечно.
То твои уста, безразличны к слухам.
Что твой маятник, так же движим?
Широтою размаха, цифрой.
Чей же голос в безмолвье выжил,
обессмертив тем самым лимфу.
Я касаюсь стены, в которой
бесподобной архитектуры.
Равно много колонн с опорой,
что достаточно для культуры.
Что твой голос, всё так же звонок?
Вырывается звонкой птицей.
Услаждает вкус перепонок,
в изголовье всегда ложится.
Как там плечи, весной красуясь.
Или ходишь, всё так же в платье.
Где ты спрячешься, там разуюсь.
Ибо, так удобнее для распятья.
Прячешь мебель в чехлы, под вечер.
Надеваешь рояль в пижаму.
Граммофону позволишь речи,
а скрипенье отдай дивану.
Человеческий голос скрипки,
деревянный смычок печально.
Расслабляет струну, как нитку,
чтобы выпустить крик вначале.
Почтальон, оставляет вечность,
для сравнения адресата.
Всё едино в основе если,
нету повода для распада.
2001г.
* * *
Царь Пётр озирает с высоты
на город, с Петропавловского шпиля.
И над Дворцовою, он распускает крылья,
во всём великолепье наготы.
Он ходит в Эрмитаж по вечерам.
Из зала в зал, он переходит чинно.
Руками прикасается к картинам,
как Бальтазар к подаренным дарам.
С колоннами витийствует, зимой.
И согревает их своим дыханьем.
Иссакий покрывается сусальным.
Сусальным снегом, словно пеленой.
Он ходит в Эрмитаже по ночам.
В домашних тапочках, как господин-хозяин.
Нева прекрасная стекается с окраин,
когда он утром, мочится в канал.
Екатерина, право хороша.
Весь Эрос властвует, в её немецкой крови.
Императрица-б…, а кроме
живёт в дворце, со слугами греша.
Властитель дум, со-зданий архитектор.
Голландец, Европеец, Швед, Прусак.
Он на болотах сделает всё так,
что Европейское окно, пробьёт наш вектор.
2001г.
Экскурсия по южному городу
Представьте маленький порт, в Средиземном море.
Это может быть любой город, включая Фивы.
Впрочем, не имеет значения, когда вас двое.
Хуже когда один, ты сошёл на берег.
Проводник непременно предложит в город
отправиться, дабы найти вам номер.
В местной гостинице, где два раза кормят.
Утром, и вечером. Да, и не это важно.
Гостиница хороша, если сравнивать с местным банком.
Она, несомненно, выигрывает в архитектуре.
Которая вообще отсутствует, или стиль её неизвестен.
Два этажа, очень низкие потолки.
Довольно удобно, если сидишь на стуле.
Вы снимите номер на последнем, втором этаже.
Поднимаясь по винтовой лестнице. Каковы ступени
в данное время суток? Окна думают о витраже,
принимая жильцов за тени.
Небольшая оконная рама, с прекрасным видом
на море. Это единственное, что может вас ободрить.
В данном месте, номере, гостинице.
Построенной в той же манере, что и портовые краны,
рыбацкие шхуны, маяк с прожектором.
Ищущий скорее не заблудившихся.
Ищет для себя свободу, выход.
В открытое, прогревшееся (в это время года) море.
Вообразите комнату, чуть больше шкафа.
Обои цвета: «Прощай до скорого».
Вешалка, напоминающая жирафа.
Тумбочка, и кровать. Правда, здорово?
Огромное зеркало. Как ни смотри, себя ты в нём не увидишь.
Скорее похоже на облако, в Северной части Англии.
Если, что и можно разглядеть, так это только крыши
домов, старой ратуши, на большой высоте с воздуха.
Большой вентилятор, почти во всю комнату.
Вздрагивает постоянно, вращаясь вокруг своей ненадёжной оси.
Лопасти напоминают пропеллер, сбитого вертолёта.
Мухи роятся стаями, величиной с небольшую птицу.
Приближаясь к лопасти, разворачиваются, как истребитель.
Вечер, на ужин приносят пиццу,
немного вина. Вы репортёр-любитель?
Или просто турист, принимаете происходящее с вами,
как должное. Или злитесь, совсем напрасно.
Тем более, если вы прибыли не на один день.
Вам остаётся смириться с этим, и с пиццей.
Следующий день посвятите осмотру, местных достопримечательностей.
Как-то выставку древних ремёсел, местных бань, и борделей.
В которых местные шлюхи, со смуглой кожей.
Пытаются вас завлечь, оголяя грудь, или ножку,
одетую в фиолетовый чулок, и летние запылённые туфли.
Образца 197….. какого-то года.
Небольшой заброшенный городишко, на берегу Средиземного моря.
Только тем, и привлекает вас, что своей неповторимостью
скучной, обыденной жизни.
Возможно такой же, как и во многих подобных городках.
Расположенных на берегу водного пространства.
Городов, с их неизменным, многолетним рецептом
рыбной ловли, возделывания сельхоз культур, и виноделия.
Впрочем, не имеет значения, когда вас двое.
Ваш спутник, или лучше спутница,
не дадут вам скучать, даже здесь.
В этом наполовину развратном, наполовину девственном месте.
На берегу Средиземного моря.
2001г.
Этюд
Точно помню, было много снега.
Был Январь, возможно понедельник.
Тонкий шлейф белобородых комьев
восседал, как император. Кроны
слабых, и безжизненных деревьев.
Смирно груз держали, как атланты.
Было тихо где-нибудь? Да было.
Будто поломались телефоны. На мгновенье,
может быть навечно, стало тихо.
Окна зажигались? Это было.
Около пяти, возможно раньше.
Обыватель опускался в кресло.
Брал газету, новенький журнальчик.
И протягивал конечности к камину.
Пил свой кофе с молоком, и с бутербродом.
В штопаных носках, в трико спортивном.
Доставал очки в большой оправе.
Щурил глаз, выискивая строчку.
Фонари горели? Да горели.
Было, как-то даже очень ярко.
От самих ли фонарей? От снега больше
исходило белизны, как в праздник.
Сказочные здания из ваты,
отражали свет на перекрёстке.
За балкон вывешивали простынь.
Разные хозяйки. Словно флаги,
простыни болтались этой ночью.
Простыни сдавались, и мечтали.
К облакам метнуться, белой птицей.
Облака же просто улетали,
чуть покачивая в сторону кудряшкой.
Было много снега. Да всё это было.
Был Январь, скорее середина.
Помню точно белые деревья.
Словно это было в понедельник.
2001г.
* * *
Я забываю город, где уют
уже не останавливает местных
домов, аборигенов. Мук телесных
нам испытать не суждено, лишь тут.
Обрывки фраз, клочки немых газет.
Качается фонарь, одетый в осень.
Прохожий, как пройти уже не спросит.
Надеясь на скептический ответ.
И крылья птиц, очерчивают местность.
Где не всегда домашнее тепло.
Камин с трубой, по телику кино.
А рядом тишина, и бестелесность.
Мой шкаф давно забыл про календарь.
Бумага не желает превращаться.
С моими строчками в тирана, и паяца.
А между тем на улице Январь.
Я забываю город, где приют
чужих квартир, и не знакомых женщин.
Осенний день, до осени уменьшит,
в которую фонарь сейчас обут.
2001г.
* * *
В это время года, хорошо прогуляться,
с белым пуделем.
Приходить в одно, и тоже время,
в парк на набережную.
Платить каждый месяц за свет, и воду.
Понимая при этом, что нет ни воды,
ни света.
Переходить площадь, и вдруг обнаружить себя,
сбитым машиной.
Возвращаться снова, в свои холодные стены.
Кутаться в мягкий плед, зажигать абажур
(настольный), располагаясь в кресле.
Пересматривать старые письма, открытки,
чеки, квитанции.
Обнаружить открытку, с поздравлением Рождества,
из самой Венеции.
Сравнить имя адресата, и получателя.
Обнаружить чужое имя, с чужим почерком.
Жаль, что мне никто не присылает открыток,
с поздравлением Рождества Христова.
2002г.
Последняя песнь Адриатики
Вода в гранитном пуловере.
Львы, полубоги, полузвери.
Глазами одинокими глядят.
На площади, порталы, базилики.
И лапой перелистывают книги,
и с каменными крыльями летят.
Кот, прячется за чёрною трубою.
Он также связан, с местною водою,
и отражается, как улица в воде.
Фонтаны, анфилады, галереи.
Картавящие голуби, евреи.
Любуются, влюблёнными в кафе.
Рука спешит, коснуться этой тиши.
Зеркальная вода, блистают крыши.
И приближаются по форме, к куполам.
И нехотя волнуется сирокко.
Там дожи в склепах, открывают око.
Когда он ходит ночью по дворцам.
Зимой, как призрак.
2002г.
Вспоминая Д. Хармса
Шёл трамвай «десятый номер».
Гражданин Похмелкин стоя,
доедал свой утренний омлет.
Проезжая мимо «Чайка».
Обдала его случайно,
ожидавшего трамвая.
Грязью, лужицы осенней.
Он сел в ряд левей, последний.
В плащ, закутавшись постыдно.
Заскрипел тихонечко трамвай.
Шёл трамвай «десятый номер».
Будто в городе кто помер.
Вёз трамвай «десятый номер»,
много разных «человек».
2002г.
* * *
Где ты был всё это время, мой ангел?
Я скучал, и не находил места.
Просыпался в одиночестве утром.
Пил какао, читал газету.
Вспоминал тебя. Очень жалко,
про тебя, там ничего нету.
Милый ангел, я ел спаржу,
запивал вином из Тосканы.
Прокрутил все пластинки в доме,
не нашёл подходящей ноты.
Перечёл почти все книги,
ничего нового не увидел.
Я тебя искал, а не буквы.
Милый ангел, я жду дома,
Как выйдешь с лифта, и дверь направо.
2002г.
Дублинская ностальгия
В прошлой жизни, я жил в Ирландии.
И конечно в столице, в Дублине.
Жил в подвале, работал плотником.
Пропивал половину прибыли.
Заходил вечерами, к доктору
филологии, поболтать на греческом.
Слушал пенье, заморских кенаров,
у профессора биологии.
Видел сны, и всегда прекрасные.
Только в светлых тонах, и радужных.
Был в провинции. Пил, и скалился
на людей скупых, и безграмотных.
Спал со шлюхами, и студентками.
Не почувствовал сущей разницы.
Пел в трактирах, о славном Дублине.
И поэтому жил в Ирландии.
2002г.
* * *
Завтра вторник, начнётся февраль.
Этот город, как белый рояль,
с перекрёстками клавиш.
Тишина, полубог, полубег.
Белый кот пробежит на ночлег.
Ничего не оставишь.
Ни коту, ни прохожему. Верный Эол.
Обещаешь апрель, потепление, мол
обогрею весною.
Бродят ночью в туниках богини судьбы.
Дружелюбные Парки возьмите дары,
непременно с собою.
Тишина, полубог, полувек.
Толи канет звезда, толь пройдёт человек,
в чёрном фраке, концертном.
Как заправский тапёр, он откроет рояль.
Он сыграет аккорд, и начнётся февраль,
в этом городе белом.
2002г.
Зимняя элегия
Дорогая, я верно сошёл с ума.
Выхожу за хлебом, а попадаю в театр.
В макинтоше прохладно. Сама зима,
дирижирует палочкой, словно Вагнер.
Завитки леденеют, на мостовых оград.
Распрямляясь от холода, в параллель перил.
Почтальон возвращается на квартал назад,
потому что в гостиной тулуп забыл.
Здесь ни кто, ни кому не верит.
Даже снегу, как белой части.
Кто тебя называет Мэри,
никогда не окликнет Настей.
Дорогая, ты видишь свет?
Нет, не вижу, повсюду тьма.
Ты всегда глядишь на паркет.
Посмотри в окно, там зима.
В декабре, как водится, снегопад.
Заметает прохожих, бульвар, дома.
И, как правило, будет рад
тот, у кого не дует с окна.
Я всегда возвращаюсь к тебе.
Где в камине уже догорая,
тлеет старый пинокио, в очаге.
Я наверно сошёл с ума, дорогая.
2002г.
* * *
Мы боролись за листья, а их смывали.
Ливни, дожди, просто капли.
Если нужно было идти, то мы летали.
Переступали чрез них, как цапли.
Их, Борей направлял по слепому кругу,
и тогда мы были проводниками.
Были близкими, и родными друг другу,
если нужно было, становились Богами.
Мы боролись за каждый камень,
а их бросали.
Мы пытались поднять их,
а их поднимала падаль.
Мы боролись за листья, а их сжигали.
Пламенеющие костры, просто свечи.
Как ни странно, но это были мы сами.
Ночью, и днём вечно.
2002г.
Отправляясь в Египет
Отправляясь в Египет, баул на плечи.
Если ноги ноют, то слазай с печи.
По песку, и уткнувшись в ладони мордой,
караван двугорбый.
Отправляясь в Египет, халат парчовый.
Будет жарко, тем паче, когда с мечем вы,
пересечь пустыню решили точно.
Это лучше сделать, пожалуй, ночью.
Совершить маршрутом, давно знакомым,
и войти в Каир то ли пьяным, а то ли сонным.
Путешествовать лучше зимой, в декабрь.
Стать дервишем, но быть арабом.
Накормить караван сухой колючкой,
и услышать лай, за спиною, жучки.
Как в Каир войдёшь, ты арабом станешь.
Не ищи базар, а ищи пристанищ.
Ибо, где базар, там всегда воруют.
Лучше старый склеп, правда, ночью дует.
Там приходят сны, фараонов тени.
Не ищи тепла, где застыло время.
В пирамидах есть, и углы, и стены.
Космос тоже часть, всей земной системы.
Старый Нил течёт, и не будет выпит.
Убедишься сам, как войдёшь в Египет.
2002г.
Предсказание
Мой генерал, я уцелел вчера.
Мне предсказали, что я встречу старость.
В уютном доме, прямо у залива,
с красавицей женою, и собакой.
Сегодня будет жарко, это видно,
как укрепления готовят Северяне.
У нас две пушки. Это слишком мало,
чтоб встретить утро, в доме у залива.
Мой генерал, а может взять, и сдаться?
Потом бежать из плена. Я согласен,
что при побеге многих расстреляют.
Зато есть шанс, увидеться с женою.
Вы знаете, я никогда не дрейфил.
Был дважды ранен, дважды возвращался.
Но, лезть в такое пекло, с парой пушек.
По меньшей мере, просто не разумно.
Мой генерал, вы слышите горниста.
Это сигнал, к началу наступленья.
Мы будем драться, до последних вздохов.
Как жаль, что так и не увижу Джека.
Мой генерал, простимся, но возможно.
Мы встретимся ещё, но в новой жизни.
Скажу вам, генерал мой, откровенно.
Что я вообще, не верю в предсказанья.
2002г.
* * *
Скоро выпадет снег.
Он идти будет век,
а потом ещё век будет таять.
Пешеходы бредут, как в лесу.
Приставляя ладони к лицу,
демонстрируют память.
Сосны в белом снегу.
Мы присядем к окну,
и увидим снежинку.
Ты покормишь из блюдца котят.
А «мурлыки», совсем, не хотят.
И поставишь пластинку.
2002г.
* * *
В этот день никто, не стоит в парадном.
Волны так же лижут, гранит холодный.
Пешеход махнёт, и ответит: «Ладно,
жди, к обеду приду, но не сегодня».
Фонари постарели, пожалуй, слишком.
Анфилады дворцов, и проспектов, или.
Направляют к вокзалу, приезжих граждан.
Но приводят в дом, в Мавританском стиле.
Светофор подмигивает прохожим. Даже,
он не прочь сгореть, для одной хорошей
молодой особы, у дверей пассажа
стоящей, с прекрасной брошью.
Облака улетают на Запад. Может,
так случиться, что время станет.
На одну минуту твоей, и моею кожей.
И никто нас, не сможет ранить
в это самое время.
2003г.
Новая зима
Два месяца зимы прошло в бегах.
Запомнилась зима. Сосед в санях,
спешащий в город.
Пол января учился новизне.
Заснул в гостях, проснулся на луне,
в снегу по ворот.
Да, что там говорить, февраль был бел.
С похмелья ездил, с кем-то на пленэр,
вернулся нищим.
Под Рождество, искал себе на «хлеб».
Никто не дал, имея свой обед,
из разной пищи.
Соседа встретил, в шубе из бобра.
Из города вернулся на «ура»,
и знай, горланишь:
«Зима, зима». Паскудный был февраль.
Готовился к весне, купил рояль,
без белых клавиш.
2003г.
Новый Немо
Запомните сегодняшний сюжет,
фигурку в бирюзовом сарафане.
В оконный помещается багет.
Прекрасное всегда на расстоянье,
и видится. Но не достать рукой,
не прикоснуться пальцем, или локтем.
Ты можешь оперировать трубой
подзорною. Удобнее биноклем
настраивать зрачок, на весь процесс,
присматриваться к талии, и бюсту.
Ты удивлён, как многоликий Цейс,
в сновиденья приводит твои чувства.
Как был хорош тогда песок весной.
Немного мокрый, смешанный с травою.
Фигурка наблюдала за волной,
и водоросли трогала рукою.
Что ожидаешь ты, от моря в этот час.
Чудесной пены, поцелуй дельфина.
Увидеть подплывающий баркас,
а может с золотым хвостом ундину.
Глубоководные пещеры. Капитан
в солёном кителе, и с пышной бородою.
То новый Немо чистит свой наган,
а мимо проплывает кит с трубою.
Кого ты ждёшь, на склоне этих лет?
У моря, ожидая свой баркас.
Запомните сегодняшний сюжет,
который смотрит из окна на вас.
2003г.
Трактир у дороги
Открой трактир у дороги, и ожидай гостей.
В субботу можешь вернуться к роялю. Ночью
особенно тихо, огонь свечей.
Заполняет всю комнату, и подсвечник хочет.
В окне увидишь старую хижину Блюма
Стокера, скотовода венесуэльца. Вечер
создаёт пространство пещеры, или скорее трюма.
В котором ты поздний ужин,
который проглотит кречет.
Бутылка Шотландского виски,
продлит твою жизнь на время.
В этих краях без виски тоскливо, и очень жарко.
Джаз папуасов с копьями, и саксофонист племя.
С особенной теплотой вспоминает,
путешественника Марко.
Местные женщины, цвета горячего шоколада.
Ожидают рассвет в объятьях любовника, и тирана.
Повсюду плантации спелого винограда.
Горы, копия концертного фортепьяно.
Кактусы, тоже абсурд украшений. Ёлки
в декабре наряжают манго. Или
пробивают туземцам в полночь,
иностранные гости, лодки.
Всё на том берегу океана, что мы любили.
Нарушая прибой, в дверь стучаться костяшки соседа,
когда ты на втором этаже.
Начинаешь кричать: «Извините, но я не одета».
На втором этаже, на втором этаже, в неглиже.
Открывая утром портьеры, на столе ожидает сэндвич.
Целомудрие кресел тоже, ненавидит Английской моды.
И обед облаков, поглощает голодный Гринвич.
Забиваясь в углы Британии, таковы её свойства погоды.
В городе, в старой квартире с обоями,
цвета «ночной рубашки».
Устаревший камин помнит, как ты пила вино, и курила.
Длинные сигареты в мундштуке, и её барашки.
Превращались в дома, которые ты забыла.
Прозаический город. Колонны. Метро. Варьете.
Полусонные крабы, выползая на берег.
Смотришь в окна, как мачты подобные «Т».
Пляшут в такт на волне, и волнуется Беринг.
В один из вечеров зажгутся свечи, запрыгают клавиши.
Не смотря на жару, кавалеры почувствуют бабочек в смокинге.
Залив этот некогда славивший.
Трактир у дороги, и вечные жаркие тропики.
Сядь за рояль, сыграй прошлую жизнь для себя.
Ты одна, этот запах дверей, и теней.
Отправь телеграмму на другой континент. Я получу, не смотря
ни на что. Открой трактир у дороги, и ожидай гостей.
2003г.
Палермо
Она выходит на улицу, в белом платье.
В белом платье, почти прозрачном.
Выходит на улицу, чтобы стать причиной
автомобильного происшествия, или
(что менее вероятно) авиакатастрофы.
Устремляется прямо в порт,
к пароходу, который идёт в Палермо.
Поднимаясь по трапу, заигрывает с капитаном.
Узнаёт в матросе двоюродного кузена.
Спускается в бар, пьёт мартини.
Вспоминает любовника, итальянца.
Для чего ты вышла на улицу, в белом платье?
Чтобы стать причиною происшествия?
Я смотрю на море, и провожаю взглядом.
Пароход, который идёт в Палермо.
2003г.
Памяти А. Ахматовой
Спадает шаль на руки осторожно.
Касаясь плеч, напомнит о себе.
Зажечь камин, но это невозможно.
Уже гуляет ветер по Москве.
Закутавшись в платок, пуховый Оренбурга.
Давно в покое, и одна.
Вы вспомните фасады Петербурга,
и сядете, как прежде у окна.
Прекрасные морщинки у запястья.
Следы былых, прошедших лет.
В них было всё, и горе, и объятья.
Гул мостовых, цветы, и скрип карет.
И улыбнуться эти же морщинки.
Пуховый волос, белой седины.
Вы вспомните о прошлом, и слезинки.
Спадут, как шаль со светлой головы.
2003г.
* * *
Приветствую тебя, спустя два века.
Восторженно храню, как Фивы грека,
твоё письмо. Я не забыл твой почерк,
я помню наизусть начало строчек.
Длину тире, заглавие, и скобки,
и где-то в середине след от кнопки.
Ты, верно, любовалась им, на расстоянье,
как древним экспонатом Афиняне.
Причём тут Греция. Я в северной стране,
зимую третий век на оттоманке
больших плато, где горы в серебре.
И лысина скучает по ушанке.
Ну, как там дед? Всё так же по грибы,
или с похмелья мается на печи.
Где валит дым, на Пасху, из трубы.
А в доме, на столе, сгорают свечи.
Ну, как сестра? Я слышал, родила.
И сразу двойню, крепышей мальчишек.
Как у меня? Да, в общем, хорошо.
Сидим сейчас на крыше с Геростратом.
Считаем звёзды, расщепляем атом.
И новый, помышляем, Храм сложить.
А старый, тот сгорел. Да, вы слыхали,
я вам писал в Апреле, или в Мае.
Известный был в те времена пожар.
(не окончено)
2003г.
Светлая сторона печали
Небо хранит тепло, что твоим ночам.
Сообщает дыханию, взгляду, скорей очам.
Направление птицы, в период октябрь-февраль.
Оставляет на память, одну печаль.
Не пытайся увидеть себя извне.
Обнажённым, одетым ли. Паче две
стороны печали, одна другой.
уступают в скорости пред тобой.
И в открытом окне, ожидай себя.
Перед леммой выброситься, или вдохнуть любя.
Этот мир с цветами, с весной, с травой.
Оставляющий в памяти дым, с золой.
2003г.
* * *
Святые улыбаются тебе,
на сказочных фасадах Атлантиды.
Танцуют в неглиже кариатиды,
и медленно спускаются к воде.
Седой монарх, обходит чинно остров.
И кутается утром, в простыню.
Кариатид, назойливое ню,
от зданий оставляет голый остов.
В саду гуляют феи, бродят нимфы.
И статуя Платона говорит,
со статуей одной, кариатид.
По-новому толкуя сны, и мифы.
2003г.
* * *
Со временем морщины образуют,
во многом заколдованный узор.
Вас перестанет узнавать Трезор,
и родственники в тапочки обуют.
Он будет лаять, как на чужака.
Он примет вас за древние раскопки.
За антитело, за бумаги, стопки.
За статуи античные, быка.
Вы сбросите, и смех, и полу-лики.
И крест ваш, понесёт другой.
Не мудрый, и не молодой.
Он ощутит тепло, вашей туники.
2003г.
* * *
Так путешественник,
возвращаясь в свою квартиру.
Натыкается у дверей на чужую обувь.
Спотыкается у окна, рвёт гардину.
Оглядывается вокруг в оба.
Всё на месте, но все фигуры.
Так разбросаны, словно хаос.
Здесь нашёл для себя фактуру.
Тут забыл написать, руинам адрес.
Он проводит рукой, по стене шершавой.
Ощущает прохладу, чужого места.
Закрывает глаза, поправляет свою оправу.
Вспоминая момент отъезда.
2003г.
* * *
Теперь, в кофейне пусто. И парик,
февраль блондин, снимает сиротливо.
Нет шороха плащей, и чаек крик
разносится, над бездною залива.
Ты вдаль уйдёшь, по талому песку.
Глазами, провожая серый катер.
Увидишь, выплывающей треску,
десантом на прогнивший дебаркадер.
И облакам одно, и тоже вторя.
Ты скроешься за смешанной волной.
И навсегда бушующее море,
как эхо унесёт покой.
2003г.
* * *
Куда не пойдёшь, везде она.
В холодильнике лёд, за окном зима.
Всё равно не сделать из четырёх. Пяти
углов не бывает, чтобы туда войти.
И остаться на веки, пускай одному, пускай.
Зато ни кто не прогонит, и не скажет: «Дай»
Чего-нибудь, совершенно не важно, чего.
Главное чтобы, было всегда тепло.
2004г.
Небольшой эпизод из придворной жизни
Представьте некую площадь, с большим фонтаном.
Дворец, в стиле эпохи позднего возрождения.
Поэты читают по очереди тихотворения,
заглушая хореями фортепьяно.
Император играет, с лохматым другом.
Размышляя о мире, и о военных маневрах.
Королева играет на арфе, словно на нервах,
помышляя отдаться слугам.
Принцесса играет в крикет, перед дивным садом.
С придворным шутом, и адмиралом флота.
Вспоминает, как старый моряк восклицал: «Пехота!»,
когда её ставил раком.
Придворные дамы, пажи. И казначей в кафтане,
танцует кадриль, с женою премьер-министра.
Представьте себя в образе интуриста,
утонувшего на площади, в большом фонтане.
2004г.
Новый, новый год
Сибирский кот, уснул у ног.
Придёт зима, и Новый год
наполнит мой чертог, шарами.
Знакомые притащат ель.
В фольге орехи, карамель.
И Бог в кафтане,
разносит по домам дары.
И алкогольные пары,
витают в доме.
И во дворе тоскует Рэм.
Витийствует сосед Сурен,
о грудях Тони.
Ах, Антонина в этот год.
Сурен готовит хитрый ход,
и скверный в целом.
На Рождество, вас ждём вдвоём.
Сурен с армянским коньяком,
ты в платье белом.
2004г.
* * *
Он умер в среду, первого числа.
За девять дней, до своего рожденья.
Остановилось времени движенье,
и курочка яичка не снесла.
Часы остановились ровно в два.
Кукушка, что-то каркнула не внятно.
На скатерти оставленные пятна,
от валерьяны, или коньяка.
И в кресле сохраняется тепло.
Хозяина прихожей, и буфета.
На столике забытая монета,
хранит прикосновение его.
2004г.
Песня о старом стуле
На фоне седовласого тумана,
в столовой восседает фортепьяно.
Собою, разрушая, вечный гул,
в углу ютится, антикварный стул.
Законы, нарушая пустоты.
Рождённый, девятнадцатого века.
На трёх ногах, однако, не калека,
скорей произведенье наготы.
И многие, кого сейчас уж нет.
Высказывали мнение с тревогой.
Приписывали к позднему барокко,
иные называли табурет.
Нет, табурет, пожалуй, ни при чём.
Крепление надёжно, и искусно.
Собой являет мебели искусство,
и завершает гаечным ключом.
Сиденье жестковато, но не в этом
есть стула основная благодать.
Прохожие способны уставать,
и невозможно устоять при этом.
Прекрасный, антикварный стул.
Создание серебряного века.
Собою заменяет человека.
Прощайте. Дата. Подпись: «Старый стул».
2004г.
Про двух сумасшедших человечков
Ты утонешь, и я утону.
В наводнение, или грозу.
Захлебнувшись холодной водою.
Серый поезд раздавит тебя, и меня.
Этим поездом буду, конечно же, я,
и вагоновожатым наверно.
Белый снег, словно падает вверх.
Посмотри, это падает снег,
нарушая закон притяженья.
Мы забрались с тобой высоко.
Мы лежим в облаках, нам легко,
в этих белых барашках.
Мы качаем ногами, как два циркача.
Акробата, гимнаста, скорей трюкача,
в разноцветных одеждах.
Белый снег, снова падает вниз.
На ладони, на плечи, на весь твой абрис.
Белый пух, только падает сверху.
2004г.
* * *
Февраль, не до боли. А впрочем, с ней
расставаться приходится, только в полночь.
Водосточные трубы. Стекло галерей.
Шумовые эффекты. Соседей постоянное «сволочь».
На дорогах дешёвые фокусы. Свет,
различить позволяет пижаму сверху,
в шкафу. Заголовки цветных газет,
на ветру поднимают ноги, как шлюха к верху.
2004г.
Цирк
Цирк уехал, остались не только клоуны.
Акробаты, и дрессировщик с тигром.
Разгуливают по городу, и вымогают деньги,
у прохожих, в обмен на их безопасность.
Акробатки танцуют стриптиз,
в привокзальном баре.
Обнажая не только тело, но и свои души.
Постоянным клиентам, и престарелым шлюхам.
Клоуны в ярких платьях.
Спотыкаясь бегут, за похоронной
процессией генерал-губернатора.
Фокусники, иллюзионисты, и манипуляторы.
Торгуют на ярмарке шарами, и звёздами.
Потому что уехал цирк.
2004г.
* * *
Видишь берег, как лента вьются.
И спасатель сидит, скучая.
Корабли, вечно ищут края.
То ли суши, а то ли солнца.
Одиноко, причал прогнивший.
Режет глаз, и не только местным.
И с тобой уплывём мы, если.
Ялик старый, нам остров ищет.
2005г.
* * *
День осенний в Париже, иль Вене.
Пред Мадонной, стоишь на коленях,
и губами слегка шевелишь.
Ты выходишь за хлебом, иль сыром.
Начинаешь свой день с этим миром,
а закончить одна норовишь.
В старой комнате, с мебелью старой.
Ты живёшь между храмом, и баром.
Бар, и есть, этот город Париж.
2005г.
* * *
Дорогу замело.
Извозчик встал, как и кобыла на дыбы,
в такую пору.
Я быстро замерзал, откинув ворот,
безмолвно ждал.
Когда придёт январь. За ним февраль
покажется белей, чем предыдущий.
И крик мой вырвется, над этой сонной кущей.
Чтоб я тебя, одну, в ночи позвал.
2005г.
На начало зимы
Снег валил за окном.
А декабрь, в свой дом.
Осторожно входил, в белой шубке.
И горела свеча, поглощая фитиль.
И соседский мальчишка, барбоса кормил.
И Авдеич, дымил своей трубкой.
Марфа по воду шла,
коромысло несла.
Да, чуть-чуть расплескала.
Да, Иван балагур, лошадей запрягал.
А огарок в избе догорал, догорал.
И огарка не стало.
2005г.
Одной даме «Л»
Ты вышла под вечер, фонарь не горел.
И было Крещенье, и город был бел.
Кокетки ходили, в своих полушубках.
И ты составляла улыбку на губках.
Трамваи дрожали от холода. Зябко
тебе становилось в пальто, и без шапки.
По снегу, ты быстро ногами скрипела.
И где-то в трактирах, цыганщина пела.
Ты вышла на Невский, там было светло.
И старый фонарь улыбался легко.
Ты тоже слегка, подмигнула ему.
И скрылась из вида, по тонкому льду.
Кареты спешили, туда с господами.
Сюда проезжали, пустые трамваи.
Солдатик стоял, завернувшись в тужурку.
Работал каток, и играли «мазурку».
Из труб валил дым, и пушистый, и белый.
Ты руки, замершие, в муфточке грела.
Снежинки летали, и вечер летел.
И было Крещенье, и город был бел.
2005г.
* * *
Она открывает глаза, и наступает осень.
Мир растворился вокруг, и не оставил капли.
Тараканы гуляют по шкафу, почти как цапли.
Телевизор сломался, любимый бросил.
Дождь зарядил с утра, как садовник из лейки.
Магазины закрылись, и не купить буханки.
Или полбанки, чтобы забыть про ранги.
Вокруг ищейки.
Лампа сгорела, стеллаж упал.
Сосед раздавил кота, а точней котёнка.
Пудра рассыпалась, одна гребёнка.
Сохраняет верность кривых зеркал.
Она закрывает глаза, и наступает вечер.
Соседка долбит по клавишам, своего рояля.
Из-за стены раздаётся, безумное: «краля, краля».
Лишь город вечен.
Так, и хочется тебе сказать: «Милая,
не вздумай, мира менять этого,
а то можешь оказаться в жёлтом
доме». В полном………………….
с надписью: «Была любима, я».
2005г.
* * *
Христос Воскрес? Нам кажется, Воскрес.
Священнику твердили, прихожане.
В платках старухи, дети-горожане.
С надеждой целовали крест.
Бог воскресает, и приходит в дом.
Он накрывает стол, и разжигает печку.
Глядит в окно, там видит лес, и речку.
Детей качает в яслях, а потом
украдкой переходит в новый дом.
2005г.
* * *
Что сказать нам друг другу, в канун Христова
Рождества. Да, зимою в такую пору.
Снег ложится на землю, так нежно, словно
подпевает тебе, и хору.
Что нам вспомнить с тобою, спустя полжизни.
Прожитых в четырёх, не стенах, а странах.
Взгляд смотрящий, всегда сквозь призму.
Видит себя извне, а странно.
Что сказать нам друг другу, полжизни, прожив.
Разве только махнуть, на прощанье белым
носовым платком, или шалью кружев.
Раствориться в целом, мире.
2005г.
Глава четвертая
2006—2012 годы
* * *
Был у моря в субботу, гулял с Барбосом.
Берег сонный, под вечер, боится чайки.
Волны плачут. Момент отчаянья,
наступает в момент разлуки.
Рыбы дрыхнут на дне, на воле значит.
Видят сны свои, непременно сушу.
Всё, что ты не смогла разрушить,
уничтожил ветер.
Рыбы спорят до тех
пор, пока существует море.
Рыбы плачут, у них есть горе,
пока существует голод.
2006г
* * *
И снова дождь, и снова этот гром.
Четверг. Пятнадцатое. Часы два раза «бом»,
собою наполняют этот дом.
Октябрь суетится за окном,
листва кругом.
На площади.
И телефона звон,
так одиноко раздаётся в доме.
Ты ставишь чайник на плиту,
молчишь, а кроме.
Утесова заводишь патефон.
Ты разрушаешь нотой тишину.
Окраины готовятся ко сну.
А в центре снег, безудержно танцует.
Тебя снежинка холодно целует,
и льнёт к лицу.
Шестнадцатое. К обеду выпал снег.
(не окончено).
2006г.
* * *
Итак, пришла зима, и выпал снег.
Твои глаза взглянули из под век.
В окно, на весь Январь, на город весь.
Блондинка поселилась здесь.
Внутри тепло, трещит себе камин.
Нет одиночества, хотя я, и один.
Да, рядом котофей усатый, и рябой.
Совсем забыл, он был всегда со мной.
Лежит, сопит под нос, мурчит.
Метель идёт, и этот город спит.
А ты стоишь уныло у окна.
Итак, пришла зима.
2006г.
* * *
Не ищи меня больше, в этом доме, теперь.
С трубкой, в кресле, зимой у камина.
Среди книг, и табачного дыма.
Не откроешь ключом мою дверь.
Не ищи меня больше, среди улиц своих.
В ресторане за столиком, с виски.
Я люблю тебя, милая Лизхен.
Я люблю цвет кудряшек твоих.
Не ищи меня, в городе этом.
В этом парке, на этой скамье.
Не ищи меня больше, нигде.
Я исчезну с рассветом.
Не ищи меня больше, прости.
Не ищи мою тень, среди многих.
У тебя оказался в горсти.
Я случайно, слепой, и убогий.
2006г.
* * *
Один жилец, живущий на земле.
Ни где-то там, а здесь, скорее рядом.
Он выходил за пивом, по утрам.
И рыбу покупал, с грибным салатом.
Он запирался, в свой убогий дом.
Пил пиво, ел салат, крестился.
Он Богу, иногда молился,
и временами растворялся в нём.
Он выходил к обеду, на балкон.
Он видел мир, ревел, и улыбался.
На солнце, словно в озере плескался.
Он видел этот свет, и видел сон.
Сон, как жилец, живущий на земле.
Не здесь, а где-то вдалеке.
Как он за пивом ходит, по утрам.
Он рыбу покупает, и салат.
А, уходя, он говорит, спасибо.
И вновь, в убогий дом входил.
А тот второй ревел, и улыбался.
2006г.
* * *
Прости меня, за этот разговор.
За белый снег, за этот глупый вздор.
За слёзы, на глазах твоих печальных.
Прости за эту зиму, что случайно.
Пришла белым, бела, к тебе во двор.
Прости, за этот птичий монолог.
На крышах городских, за этот слог.
Который невпопад всегда приходит.
За снегопад, который ночью бродит.
А утром засыпает, словно Бог.
2006г.
* * *
Ты уходишь, ночь проходит.
Снегопад домой уходит,
но остаться норовит.
Месяцами снег не сходит.
И февраль за домом бродит,
а порой летит.
Белый сон летал в квартире.
Ночью, в три, или в четыре,
дождь стучал в окно.
Кошка висла на гардине.
Человек сидел в трактире,
просто так, никто.
2006г.
* * *
Моя, милая крошка.
Через тысячу лет.
Ты найдёшь на дорожке,
мой завядший букет.
И руками коснёшься,
до сухих лепестков.
Моя, милая крошка.
Я так счастлив, что вновь,
ты меня вспоминаешь.
Через тысячу лет.
Ты найдёшь на дорожке,
мой печальный портрет.
И руками коснёшься,
до ресниц, и до лба.
Моя, милая крошка.
Я с тобой навсегда.
2007г.
* * *
Октябрь. Ночь. Бессонница. Гомер.
На вешалке скучает пуловер.
И завершают мухи век жужжанья.
Ноль градусов, осенние костры.
Разносят аромат сырой листвы,
и проникают в зданья.
И воздух чист, и воздух, как эфир.
Дурманит обоняние, как пир
среди потопа.
2007г.
* * *
Оставайся со мной, покуда
дождь стучит, по отливам окон.
Вьётся твой золотистый локон.
Дорогая, моя Гертруда.
Оставайся со мной, хотя бы
на мгновенье, на день, не доле.
Обними меня крепко, что ли.
Чтоб запомнил я, те объятья.
Оставайся со мной, покуда
бьют на башне куранты, мерно.
Я люблю тебя неизменно.
Дорогая, моя Гертруда.
2007г.
У моря
Чайки режут молчанье, садясь на берег.
Меж собою беседу, «курлы» заводят.
И залив этот больше, с ума не сводит.
Ни тебя, ни меня, подавно рыбу.
Море делит пространство на сушу, или
море с рыбой, спроси у местных
рыбаков. Отродясь, что пресной,
ни воды, ни хлеба на вкус не знали.
Весь уют, что хибара, да в ней два кресла.
Стол, гамак, остальное книги.
Сети плачут, и сохнут в риге,
обещая улов, богатый.
Чайки режут молчанье, садясь на берег.
Тонут лапкой в песке, позабыв о прошлом.
То, что ты называешь ложью,
я называю твоим именем.
Ветер ноет, залив не плещет.
Не кричит, не шумит, не будит Бима.
Собери, что осталось, тебе от дыма.
И развей по морю, однажды утром.
2007г.
В Рождество.
Свет в окошке не горит,
в колыбели дочка спит.
Лай собачки за окошком.
Возле печки, греет кошка,
свои лапки, ушки, нос.
На дворе, сейчас мороз.
В Рождество, кусает носик.
В будке мерзнет, старый пёсик.
Снег скрипит, под сапожками.
И мальчишки, со снежками,
нападают на девчат.
Кормит кошечка котят.
Кочерга стоит в углу.
Снег кружится по двору.
В печке трескают дровишки.
С горки, катятся мальчишки.
Дочка спит, сопит во сне.
Дед храпит, по всей избе.
В норке, что-то ищет мышка.
Спит на стуле, дочкин мишка.
Воскресенье, светлый праздник.
Бабка, надевает ватник.
Свой платок, берёт пуховый.
Улыбаются коровы.
Утром в церкви, стар, и млад.
А повсюду снегопад.
Дед снимает, свой картуз.
И, Рождается Иисус.
2008г.
* * *
Ничего больше, нет кроме этой зимы.
Кроме Бима, идущего рядом.
Кроме горя, и тени над садом,
уводящим в аллеи свои.
Ничего больше, нет кроме света в окне.
Кроме кошки мурлычащей возле
ног моих, или кресла. А после
ничего больше нет, и в окне.
Ничего больше, нет кроме жизни на дне.
Кроме девочки маленькой Поли.
Кроме берега моря, и соли.
Жаль без хлеба, на этом столе.
Больше нет ничего, и отсутствует свет.
Кроме горя, и тени над садом.
Кроме Бима, идущего рядом
не со мной. И тебя больше нет.
2008г.
* * *
Октябрь на исходе. Скоро снег,
оденет этот город в белый смокинг.
Он занесёт аллеи, и дороги.
И не вернётся в город человек.
Он занесёт театры, и мосты.
Плащи, ушанки, лысины, и кепки.
Костёр задует, а дрова и щепки.
Засыплет, как на кладбище кресты.
Он занесёт проспекты, и дома.
Ограды, фонари, деревья, парки.
Трамваи, монумент у арки.
И путь к тебе засыплет навсегда.
2008г.
Под самый Новый год
Месяц по небу плывёт.
Поля песенку поёт.
Зайчик прячется в лесу.
Точит дед свою косу.
Снег гуляет во дворе.
Бабка ходит по избе.
Мышка прячет в норке, крошку.
Мать мешает кашу, ложкой.
Уголёк горит в печурке.
В колыбели спит дочурка.
Вечереет, снег идёт.
Поля песенку поёт.
Закрывает ставни, бабка.
Дед напяливает шапку.
Из трубы идёт дымок.
Лает на луну, Дружок.
На калитку ветер злиться.
С чучелом болтает, птица.
Выбегает дед во двор.
А на окнах, всё узор.
Спит уже в часах, кукушка.
На столе, с водою кружка.
Ночь, а снег ещё идёт.
Поля песенку поёт.
Снег ложится, одеялом.
Мягко, под столбом фонарным.
На крыльце сидит Дружок,
доедает пирожок.
В старых валенках, Авдотья,
в магазин бежит. Сегодня
Новый год, и ель в избе.
Снег гуляет во дворе.
Снег летает, и кружится.
Дед Мороз, дочурке снится.
Месяц по небу плывёт.
Поля песенку поёт.
2008г.
Рождественская
Зима. Пожалуй, что Январь.
Седьмое, полночь. За окном фонарь,
так ярко освещает мостик.
Река бежит, куда-то далеко.
И старый Бим, стучит в твоё окно.
И от восторга поднимает хвостик.
Луна висит, как спелый апельсин,
и помогает фонарю. А с ним,
белее снег становится в округе.
Картошка в печке борется за жизнь.
Мурлыка, что-то продолжает грызть.
И ты к окну протягиваешь руки.
Как хорошо, что в доме кошка есть.
И курочка яичка может несть,
под утро. Деткам,
волхвы приносят в дом дары.
И разноцветные шары,
висят на ветках.
И старый бабушкин сундук,
как прежде извлекает звук.
Ключей огромных.
И на столе стоит первач.
Из ясель раздаётся плач,
малюток сонных.
Калитку заметает всю.
Невольно тянешься к окну,
и ты. Поёшь тропарь.
Река уж больше не бежит. На ней
мальчишки катятся с саней.
И на дворе Январь.
2008г.
* * *
Февральским утром, дворник второпях.
Сугробы переносит с места,
на место. И весна в дверях,
ждёт приглашения присесть на кресло.
Морская гладь, в узорчатом стекле.
Где рыба предпочтёт, скорее сушу.
Рыбак, червя оставит на крючке,
и выловит роскошную горбушу.
Зима, поди уже не видит снов.
А сны, так хороши зимою.
И печь, теплом одаривает кров.
И мне тепло с тобою.
2008г.
* * *
В твоих яслях полно земных даров.
Овечьих шкур, и шерстяных носков.
Не связанных тобой, из шкуры этой.
Звезда горит, и светел небосвод.
Так Вифлеем к полуночи клониться.
И маленький Иисус свои ресницы
приподнимает. И метель идёт.
Здесь холодно, горит одна свеча.
Волхвы у двери, маются от скуки.
И тишина ночная поглощает звуки
благие, Гавриила трубача.
В пещере тесно, но Иосиф спит.
Так Вифлеем готовиться к рассвету.
Мария на руках подносит к свету
младенца. И звезда горит.
А утром Гавриил саксофонист.
Над площадью разносит звуки, вести.
И старый Вифлеем утонет в песнях.
И будет небосвод, как прежде чист.
2009г.
* * *
Взвейся чайка в краю равнинном,
на закате. А хочешь утром,
прилетай на карниз под крышу,
где? Ты знаешь. С тобою будем
ворковать, или как у вас там,
называют любовь. На юге
море бьются всегда. А камни
поглощают остаток соли.
2009г.
* * *
Пред иконою стою,
я, на каменном полу.
И губами повторяю
Отче как же я люблю.
За окошком снег идёт
Сонмы ангелов, сверчок.
Словно в сказке,
Из-за печки,
раздаётся голосок.
Снег идёт четвёртый день,
От лампады бродит тень,
по избе моей убогой.
2009г.
* * *
Я полжизни скитался,
по грешной земле.
И не раз прикасался,
голой жопой к корме.
И не раз меня рыбы,
пожирали в пучи
не земного владыки
солёной воды.
И не раз возвращался,
в начало пути.
И не раз сомневался,
в теченье реки.
Я полжизни скитался,
но тебя не нашёл.
Так один, и остался
у кормы, голышом.
2009г.
* * *
Ласточка моя проснись,
выгляни в окно. В окне
белая зима идёт
медленно ступая по земле.
Белая зима лежит
прямо под твоим окном.
Ласточка моя проснись.
Выгляни в окно, кругом
белая метель метёт,
белый снегопад идёт.
Ласточка моя проснись.
Скоро будет Новый год.
2010г.
* * *
На крыше загорали два кота
Болтали не о чём, о жизни.
И чаще приходили к мысли
Что жрать им больше нечего. Еда
без шумно растворилась в их желудках
Вдруг юность вспомнилась, и вкус куриной грудки.
Однако скоро осень, и зима.
Некстати как всегда приходит,
И снегопад по крышам белый бродит,
И воробей своею лапкой топит,
вчерашний снег.
На крыше стало холодно, труба
кирпичная давно уже не греет.
И снегопад гуляет по аллеям,
кругом зима.
Один из них в подвале ночевал
Другой любил на чердаке резвиться
Тем и прекрасна новая столица
Что каждый своё место точно знал
Вернёмся к разговору двух котов
Найти еду, и малость подкрепиться
Да хорошо бы молока напиться
И не спеша вернуться в отчий дом.
(не окончено)
2010г.
* * *
Посмотри на эти крыши, сколько снега намело.
Даже ангелы, сливаясь с этим снегом одного
цвета белого. Их крылья намокают, и плащи
не спасают от метели, снегопада. Не ищи
в этом городе ночлега, дома тёплого, чертог.
Рождество. По крышам ходит Вседержитель белый Бог.
Он заглядывает в окна, и заходит в каждый дом.
Ноги греет у камина, достаёт дары. Потом
в доме свечи зажигает, придвигает стул к столу.
От простуды дочку лечит, и уходит поутру.
Будет спать под фонарями, залетит на твой балкон.
И авто по крышам гладить, непременно будет он.
Посмотреть на пристань сходит, заметёт второй причал.
И маяк тепло укроет, чтобы он спокойно спал.
Утром выйдет на дорогу, заметёт большой бульвар.
И устав придёт к порогу, ляжет он на тротуар.
2010г.
* * *
Посмотри, как пляшет дождик,
целый день на старых крышах.
И чечётку выбивает на бульварах
раз, два, три.
Босиком бежит Алиса
по асфальту, и по лужам.
И английские кокетки
достают свои зонты.
Посмотри, как бьётся Темза
о причал, водой холодной.
И кораблики качает,
в колыбели серых волн.
А на пристани Алиса,
машет ручкой уходящим,
катерам и пароходам.
И конечно Темзе всей.
2010г.
* * *
На поле пахарь углубляет плуг.
Садиться солнце. Чёрная земля,
как под ножом, под острым плугом стонет.
Лягушки квакают в болоте. На меже
коровы отгоняют мух хвостами.
И комары, напившись вдоволь крови,
Пищат, не утоляя больше жажды.
Кукушка возвещает в сотый раз.
Не пахарю, но плугу. Старый дуб,
растерянно в дупле своём находит.
Большую белку в полном неглиже,
и зайца малолетку серой масти.
А рядом дятел долбит в барабан,
коры дубовой, медленно, но, верно.
Коровы удобряют землю. Лес,
как в приоткрывшуюся дверь,
разносит звуки.
И через лес видны уже дома,
деревни нашей с крышами косыми.
Дым из трубы, и лаянье собак.
Встречают пахаря уставшего, и плуг
в сарай заносит пахарь. На крыльце
жена встречает с красными щеками.
Пирог нарезан мерными ломтями,
и молоко в кувшине на столе.
Печь догорит, и выглянет луна.
Свет от лампады, освещает Бога.
И тени бродят долго по стене.
И мать усталая склоняется за прялкой.
День кончится, наступит снова утро.
И пахарь из сарая плуг достанет.
Накормит лошадей. Чтоб снова в поле,
свой острый плуг воткнуть в сухую землю.
На поле пахарь углубляет плуг,
в сухую землю. Серая земля,
родит четвёртый год ни рожь, а просо.
На пашне птицы, сидя чередом
умело отделяют лес от пашни.
И облака, как старых замков башни,
угрюмо нависают над селом.
2011г.
* * *
Напротив нас через дорогу
был краеведческий музей.
Кафе, аптека, синагога.
И вечерами Колизей,
афишей яркой зажигался.
Кондитер выпекал рулет.
И я от вкуса возбуждался,
в свои тогда шестнадцать лет.
Я отливал вино в буфете.
И с Мэри лазал на чердак.
И больше никогда на свете,
я не стелил на пол пиджак.
Мы громко падали в объятьях.
И выражался старый кот.
И Мэри от французских платьев,
стирала голубей помёт.
2011г.
* * *
Ночью в комнате пустой,
спал мой кот, и домовой.
Каждый сон смотрел свой сам.
Стрелка точно по часам.
Шла за окнами метель,
укрывая город снегом.
Ветер выл, и долго бегал
по фонарным головам.
Кошки прятались в подъезде.
Пуловер дремал на кресле.
Снег кружился, был февраль.
За окном горел фонарь.
Луч глядел через окно
на портьеры, и панно.
Стрелки шли, пробило «три».
Домовой пошёл к двери.
Посмотреть в дверной глазок,
кто посмел нажать звонок.
Он открыл мне дверь, и снова
захрапел хранитель дома.
Кот проснулся, стал играть.
Стало медленно светать.
Шёл трамвай, кого-то вёз.
По реке ходил Христос.
Снегопад кружился в танце,
с целым городом всерьез.
Кот опять улёгся спать.
Я собрался уезжать.
К спинке кресла прикоснулся.
Пуловер совсем проснулся.
2011г.
* * *
Бог приходит в каждый дом.
И часы двенадцать бом.
Дверь ты медленно откроешь.
Взгляд с него уже не сводишь.
И икона на стене
Божьей Матери Казанской
Улыбается тебе.
В печи тает уголёк.
На скамью садится Бог.
Зажигает в доме свечи,
и лампадку. И пирог
подаёшь ты в руки Богу
масло мягкое, творог.
И снежинки за окном
заметает твой порог.
Будем зимовать вдвоём
Разговоры заведём
Выпьем чай с вареньем сладким
И в окно глядеть начнём
А в окне идёт зима
Снег валит уже сутра
Хорошо, что в доме возле
Печки есть ещё дрова
Посидим с тобой немножко
Будем греться у печи
И соседская сторожка
Будет белая в ночи.
Утром выйдем из избы
Заметёт к тебе дорогу
Ты пожалуешься Богу
На превратности зимы
Заметает всё кругом
Белым, белым, белым снегом
Поздороваешься с дедом
И зайдёшь обратно в дом
2012г.
* * *
Город спит, только торчит нос из под
покрывала из снега, который вот
уже третий день
заметает дороги, бульвары. Лень
оставаться в квартире, упёршись в ящик.
Лучше выйти во двор, и соседский мальчик
попадёт снежком непременно в руку.
Рождество Христово, метель по кругу
засыпает крыши домов, уборы
головные, также купола соборов.
2012г.
* * *
Горячо молилась я,
целый день у алтаря.
На колени опускалась
пред иконами. Моля
Николая Чудотворца.
Веру бережно храня.
Его мощи целовала,
низко голову склоняя.
Свечи ставила, крестилась.
Целовала Божью Мать.
И Христосу поклонилась.
Стала снова припадать,
на колени, и просила.
О прошении души.
За грехи свои земные.
«Кайся, больше не греши»
говорил отец Владимир.
Целовала трижды крест.
Богородице молилась,
и просила у небес.
Дай мне Бог своё прощенье,
и помилуй за грехи.
Сбереги от искушенья.
И спаси, и сохрани.
2012г.
* * *
И выпал белый снег под Рождество.
Волхвы надели валенки, и шапки.
Коты уткнулись мордочками в лапки.
И запотело в комнате окно.
Портьера шелохнулась. Догорел
камин. И стало холодно в гостиной.
Старинные часы пробили чинно,
двенадцать раз, и отошли от дел.
На подоконнике стоял букет цветов.
Принюхивался к ним котяра рыжий.
И половицы скрипнув от шагов
моих. И побелели всюду крыши.
Зажёг камин. Зажёгся абажур
над столиком моим, где были книги.
Листы бумаги, разные интриги.
И котофей протяжно вывел «мур».
2012г.
* * *
Ты прости мне Господь, что зимой не дано
Улыбнуться тебе через это окно.
Что весною в апреле опять потерял
Ту, что прежде любил, и люблю, но не знал
Что окно это только лишь призма извне
Отраженье твоё, и моё на стене.
Что и март, что и кошка едины везде
Да и кот тоже кошке мурчит при луне.
Что же дальше, а дальше и боль, и печаль
Отражение снова в проклятый февраль.
Что же будет потом, а потом будет бег
Из страны этой белой, где падает снег.
Отойди от окна, и на стену взгляни
Отражение там не моё, а «прости».
2012 г.
Глава пятая
Маленькие поэмы
Баллада о распятом столетии
Собачий лай, да скрежет жерновов.
Я слышу крик распятого столетья.
Я вижу смерть в завязанные петли.
Да мерный строй восторженных голов.
Ликуйте все, вам не досталось века.
Глазища кровью, и свирепостью налились.
Растоптан мир как лёд, хрустящий снега.
И как положено часы остановились.
Аплодисменты, публика ликует.
Пируют все, и вина разливают.
А там, на площади, на площади у церкви.
И палачи все, маски надевают.
И здесь танцуют восковые свечи,
и дым костров свирепый поглощают.
Так поглощают стены незабудки.
Глашатаи, как псы провозглашают,
безумное все ликованье это.
Приезжали купцы заграничные.
Мастера, кузнецы, да плотники.
Предлагали товары различные.
Соблазняли портные, модники.
Предлагали, и шляпки, и юбочки.
Предлагали товары различные.
Вот заколки, и брошки, и сумочки.
Вот штиблеты, довольно приличные.
Предлагали товары разные.
Ленты жёлтые, синие, красные.
Крем для кожи,
парик до старости.
А какие прекрасные лакомства.
Крабы, мидии, устрицы.
И кондитер Жан-Пьер, всё хвастался.
Крем-брюле наилучшее лакомство,
независимо от революции.
А между тем на площади у церкви.
Ужасный пир, жестокий пир.
Горят костры, как алые букеты.
Им дела нет до этой суеты.
Сегодня здесь меняются монеты,
и зрителей разинутые рты.
В самой речи не слышится звука.
Сию минуту вдохновенье палача.
Была продана, жалко Аз-Бука.
Не с прилавка, а с молотка.
Распяли беззащитное столетье.
Оно уже не стонет, не кричит.
Я видел смерть в завязанные петли.
И мир молчит.
1992г.
Происшествие в коммунальной квартире, или
жалоба в домоуправление
В старых, древних закоулках,
в полусогнутых домах.
Жили люди в коммуналках,
а не в мраморных дворцах.
И проект ещё не писан,
архитектор не вложил.
Этот дом под сносы, в список.
Не увидел, позабыл.
Как же так, не доглядели,
обошли дом стороной.
Как же так, ведь мы же жили,
тесной, сжатою семьёй.
Нам завидно, все как люди.
Все с удобствами живут.
Ну, а мы, что так и будем,
без удобств. Какой уют?
А у нас гальюн, и ванна.
На четыре, аж семьи.
Санитарный день наш, банный.
От восьми, и до восьми.
А вчера решил обманом,
обхитрить жильцов.
Ночью думал занять ванну,
под покровом снов.
Две недели не купался,
грязный сверху, донизу.
Я оставил сон здоровый,
взялся за бессонницу.
Прокрутился я полночи,
на своей софе.
Спать хочу, уже нет мочи,
но влечёт к воде.
Посмотрел все передачи,
девять раз дремал.
Но купальный день назначен.
Я взбодрился, встал.
Я дождался, пока лягут,
все соседи, милые.
Полотенце, я представил,
пемзу, пену мыльную.
Я на цыпочках прокрался,
в тёмный коридор.
В ванну ночью, я собрался,
но как вор.
Слышу звук родной, знакомый.
Так журчит вода.
Нет, наверно слух, мой сонный.
Жаждет ручейка.
Я прислушался, всё громче,
это не обман.
Да, наверное, соседи
не закрыли кран.
Позабыли, вот растяпы,
сейчас я закручу.
Открываю дверь, я в ванну,
и как закричу.
Там соседка Софья Львовна,
испугалась до смерти.
Постирать решила вот,
я рубахи Костины.
Виновато отвечает,
заикаясь, крякает.
Он давно меня ругает,
и зовёт растяпою.
На кой чёрт, зачем женился,
говорит с угрозами.
Я не стиран, говорит,
сверху, бля, и донизу.
Софья Львовна распиналась,
про семью несчастную.
Говорила, вот досталась,
мне судьба несчастная.
Я молчал, пока хватало.
Нервов, и терпения.
Голова моя устала,
от такого пения.
Я взорвался, разозлился,
покраснел от злости я.
Неприлично отозвался,
о рубахах Костиных.
Вспомнил я слова, и фразы,
вообщем неприличные.
И захлопнул дверь, я разом,
в ванную публичную.
Зашагал по коридору,
в грусти, и отчаянье.
Нет, не мыться, даже вору
поздними ночами.
Я не мылся, уже месяц.
Грязь бери, и скатывай.
Да, можно в самосвал грузить,
совковыми лопатами.
Хошь пиши, а хошь рисуй,
можно лепить даже.
Да, можно выставку открыть,
в самом Эрмитаже.
Лёг, я спать в тоске, и свинстве.
Во дела.
И всё ночь, мне ужас снился,
будто ванная ушла.
Что, на цыпочках прокрался,
в тёмный коридор.
Отвертелся, отмахался
от таких жильцов.
В изголовье, будто птицы,
ванные парят.
А ещё под утро снился,
Ниагарский водопад.
Мойдодыр грозил расправой,
говорил, убьёт.
Я проснулся, в полном страхе,
и в холодный пот.
А вчера сосед задира,
дебошир, и пьяница.
Наглотался эликсира,
и грозил расправиться.
Тот, что с пятой, Жора Дудкин.
Вечно он в нетрезвости.
Вечно пьяный, как скотина,
пропадает без вести.
Мы, тут нашим коллективом,
совещалися.
Думаем, давно уже,
выселить товарища.
Он вчера пришёл, с запоя,
и творил погромы, тут.
Он такое говорил нам,
негодяй, и баламут.
Выгонял всех из квартиры,
говорил, его это.
Заявил, что это всё,
во владеньях Жорика.
А соседку тётю Зину,
называл жидовкою.
Сына Моню избивал,
бельевой веревкою.
Вот такое происходит,
в нашем заведении.
То сосед косой приходит,
то водные феерии.
Очень просим, умоляем,
меры принимайте.
А не то мы остановим,
реки, и трамваи.
1992г.
Новый Колумб
1.
Если прямо смотришь (за горизонт),
наверняка увидишь.
В Лондоне чаепитие,
шлюх на бульваре, в Париже.
Шесть в телефонной книги,
с прошлого года, знаки.
Я набираю в Риге,
чтобы услышать в Праге.
Мнение окулиста,
за горизонтом дали.
Впрочем, сто раз таксисты,
завтра так же сказали.
2.
Новый Колумб откроет,
если не пьющий шкипер.
В Балтии новый город,
пусть это будет Питер.
В сером своём костюме,
как при рожденье в сорочке.
Ту, что не купишь в Гумме,
и не порвёшь на клочья.
В старом, своём прикиде.
Львы вдоль Невы, на страже.
То, что не вместишь в гиде,
книгой на полку ляжет.
Невский, как прежде ровный.
Люди идут, как прежде.
Старые крыши, кровли,
в той же живут одежде.
Белые ночи даже,
помнят родимый город.
И холостым заряжен,
в этот раз, ствол «Авроры».
Милый товарищ Ленин,
к финнам езжай обратно.
Может Ульянов гений,
но нам, мерси, не надо.
Всё повторится снова.
Самое худшее, кража
Репина, и Перова.
В «Русском», а не в Эрмитаже.
Может быть, это снится.
Частые залпы молний.
Ночь скорее стремиться,
первой занять Смольный.
3.
Новый Колумб откроет,
тысячу новых Америк.
Лувр, опять в Париже.
И на Кавказе, Терек.
4.
Снова Европа закурит,
дамские, и сигары.
Бедный Колумб не ведал,
сколько открыл отравы.
5.
И на ступенях старинных
стоя, виднеются кроны.
Помнит о новых Эллинах,
лестница старой Сорбонны.
В пригород, если податься,
вспомни о чудном Версале.
Если с деньгами в Париже,
лучше ночуй у крали.
Рано проснёшься, утром,
примешь контрастный душ.
Вспомнишь вчерашний вечер,
и танцовщиц с Мулен Руж.
6.
Если идут метели,
или идёшь под зонтом.
Всё это можно увидеть,
прямо за горизонтом.
1992г.
Песни живой земли
Пришла зима. Всё осень без неё,
работали часы на старой башне.
Старик Борей, закутавшись в бельё,
точней в пижаму, всё неделю кашлял.
В шерстяное кашне ноября,
завернулся простуженный Питер.
Петербург. Капитан корабля,
в первых числах зимы, носит свитер.
Я не знаю, что лучше тебе.
Белый снег, или жёлтые листья.
Я иду, как Альфред в декабре.
Не поэт, не художник, но кистью.
Собираю слова впопыхах.
Превращаю года в запятые.
Старый плед, раскладушка, и Бах.
Ни свидетели, но понятые.
Водосточные трубы. Скрипач,
наиграй колыбельную, гений.
На Васильевском танго двух мачт.
В окна лезут, назойливо тени.
Загляни в голубятню зимой.
Обнаружишь там ангелов, спящих.
Парки, лужи с замершей водой.
Пароход, вечно трубкой дымящий.
Монастырь постарел, стал седым.
Побелели проспекты, и крыши.
Поздоровался снег с постовым,
и ушёл восторгаться Парижем.
Загляни в мой альбом Герострат.
Ты уже превзошла Артемиду.
Увеличь данный вечер на крат.
Воскреси ты, и Ольгу, и Риту.
Площадь на длинных ногах фонарей.
Рождество. Одиноко. Пожалуйста.
Незабудки. Ключи от дверей,
незабвенного доктора Фауста.
Сны, и косы деревьев в саду.
Плечи вешалок. Тонкие нити.
Научи говорить какаду.
Об усопших Богах, на иврите.
Минус шесть. Граммофон. Снегопад.
Ностальгия ботинок. Отрочество.
Поднимаются ангелы над…..
Забывая своё имя, отчество.
Мой Парацельс, прости века за время.
Твоё учение, отныне Божий дар.
Отчасти, есть прозрение, и семя,
питающее облако, и шар.
В этот год, всё зимой замело.
Как не странно, на Юг от Парижа.
Этот чудный дворец Фонтенбло,
что быть может прекрасней Парижа.
Зацепившись за стрелки часов,
тают ангелы, словно снежинки.
Где есть Азбука, готика слов.
Там барокко рисует картинки.
Как жаль, что осень позади.
Меняет новое жильё.
Ушёл туман, ушли дожди.
Как было плохо в осень, без неё.
2000г.
Слова и Бог
Пролог
Насилу Бог отважился создать.
Два слова независимые. Ночью
он Еву разбудил. Усевшись с дочкой
на облаках, стал трезво рассуждать.
Глава 1
И в первый день стал Отче размышлять.
Что, есть важнее сказанного слова.
Предвидеть тень, и обратиться снова
к началу мира. Бог решил создать.
Создам «перо», расстроится скрипач.
«Смычок» создать, обидятся поэты.
Казнь отменить, и не писать портреты.
Сопьются и художник, и палач.
Бог думал час, пускай наступит «ночь».
Нет, день обидится, пожалуется. «Солнце»,
оно всего важней, пусть остаётся.
Что делать мне? Ну, посоветуй дочь.
Молчала Ева трое суток. Неизвестно.
Что, может лучше «свет», для фонаря?
Охотнику «ружьё»? Нет, жалко глухаря.
Голодному «вина», бескровным «места».
Ты говоришь всё не о том, твердил Господь.
Иосиф, старый гробовщик, просил «осины».
Толь для крестов, или столов, где именины.
Для арфы Эвридика, требовала «плоть».
Я долго думал, почему я Бог?
Просил гончар, создал немного «глины».
Он вылепил шута, жаль только Арлекина.
Нет, лучше «двери» в сад, а с ними, и «порог».
Он долго размышлял, а может «печь».
Не Бог весть что, но помогает выжить.
Особенно зимой, при свете вышить
на полотенце ангела, и рядом лечь.
Глава 2
Был день второй. Ворочалась зима,
на белой простыне. Создай две пары глаз,
для ангелов-хранителей. Для нас
поэзии земной, чтоб не сойти с ума.
О, мой Господь, что движет этим словом?
Хотя б одним, любовь, или тоска.
Любовь, тогда дуэль, и у виска,
податливая скорбь во фраке новом.
Задумался Господь, и создал слово «век».
В нём было всё, рождение, и смерть.
Для неких век, уменьшился на треть.
Замедлив шаг, а после отнял бег.
Об этом поразмыслить лучше вслух,
или молчать вообще, по крайней мере.
Создать «театр», сидя на премьере.
Опять дуэль, уйдёт один из двух.
Нет, лучше жизнь создай, такой как есть.
Двух ангелов оставь, на всякий случай.
Создай цветы, хоть некие колючи.
И заповедь создай, чтоб всем прочесть.
Да, размышлять на эту тему скучно.
Создам, пожалуй, я немного сна.
Пусть успокоится дельфин, а с ним волна.
И бабочки уснут благополучно.
Я думаю, пожалуй, не о том.
Важней всего, наверно будет правда.
В отличие от лжи, наступит завтра.
И Бог закроет прошлое ключом.
Глава 3
Был третий день, и думал Боже.
Создам футляр, для вечной тишины.
Затем ещё немного старины,
которая, так на меня похожа.
Создай Господь тепла, огня. А кроме
немного снега, лучше в Январе.
Под Рождество, где всё есть на столе.
Камин с трубой, рояль, и кошка в доме.
И если можешь грамоту, и книги.
Часть мудрой философии. Затем,
не надо скупости, а истины взамен.
Да честную, из всех религий.
Прошу Господь не для себя, для всех.
Хоть счастья миг, хотя бы миг искусства.
Как не банально, но большое чувство.
Рождает ангелов, и их весёлый смех.
Господь оставь живого «мотылька».
Пусть не в душе, хотя бы на ладони.
Он будет жить у нас в уютном доме.
Надеюсь вечно, нет наверняка.
Творец прости, но хочется уюта.
Скорей в душе, чем в кресле у огня.
Особенно с тобой в начале дня,
как одиноким кораблям приюта.
Господь создал «движенье», и «часы».
«Цифири», «стрелки», «циркуль циферблата».
«Кукушку», чем была довольно рада.
А главное «аптеку», и «весы».
Господь создай немного «смысла».
Оставь мой след, желательно в письме.
Да, будет свет при полной теплоте,
и большим превосходство оптимизма.
Создай Господь открытым купол храма.
Пришёл четвёртый день, и наступила ночь.
Я думал, почему скучает дочь?
Тогда Господь решил создать Адама.
Эпилог
И всё бы хорошо, да искуситель змей.
В тот день четвёртый маялся от скуки.
От ревности, испытывая муки.
Нарушил ход, он письменности сей.
Не думай Бог, когда слова все эти.
Однажды превратятся в Божий храм.
Приснится Ева, рядом с ней Адам.
Два этих слова создадут их дети.
2000г.
Большая элегия Иосифу Бродскому
Вокруг всё спит, спит всё вокруг.
Уснуло всё. Витрины. Сад. Мосты.
Иссакий спит, накрывшись куполами.
Ограды спят. Спят чёрные коты,
в углы, уткнувшись мягкими ушами.
Уснул Иосиф, и вокруг всё спит.
Спит потолок. Подрамники. Квартиры.
Уснул бинокль, что всегда глядит.
На стенке спят комарики-вампиры.
Нева уснула. Булочная спит.
Спит пекарь пожилой. Вокзал. Аптека.
Последний лист уснёт, и догорит
в камине. Одно слово имярека.
Уснула площадь. Арки анфилад.
Перила лестниц. Вешалки, и крыши.
Шкафы, бюро, буфеты. Снегопад,
уснул на фонарях. Уснули мыши.
Уснула люстра, лампочки, и свет.
На кухне кран, не источает влаги.
Стол письменный уснул, на нём предмет.
Спит бакенщик, маяк, и даже бакен.
На старой башне, серый циферблат
уснул, укрывшись стрелками, как пледом.
Оркестр духовой. Уснул парад.
Спит фотокарточка на стенке «Бабка с дедом».
Спит Балтика. Причалы, полный штиль.
Пиджак уснул на стуле, как-то криво.
На Петропавловке уснул длиннющий шпиль.
Отряды рыб у Финского залива.
Спит тумбочка. Обои. Табурет.
Спят галстуки, как вяленые рыбы.
Спит пол, геометрический паркет.
Спит крепко, принимая форму глыбы.
Спят книги. Двери. Красный телефон.
Трамваи, рельсы. Фонари. Карнизы.
Уснуло всё вокруг. Уснул Джон Донн.
И Эрмитаж ко сну, уже так близок.
Великие озёра Анн Арбор,
безмолвно спят на ложе Мичигана.
Дверные ручки спят, замок. Спит вор.
Пещеры. Пуговицы. Простыни. Карманы.
Спит Петербург, и люди вместе с ним.
Спят ангелы на крыльях, безмятежно.
Алтарь. Иконы. Храм, а с ними Нимб.
Уснули свечи. Лацканы одежды.
Спит абажур. Спят тени во дворе.
Дожди, как восклицательные знаки.
Застыли, растворившись в сладком сне.
На подоконнике герань. Нарциссы, маки.
Спит Лондон. Оксфорд. Университет.
Библиотекарь спит, в очках на стуле.
Олимпия. Париж. Марсель. Квартет.
И Елисейские поля, давно уснули.
Уснуло всё. Витраж. Диван. Окно.
Ларцы, шкатулки. Сейфы, что хранили.
Деревья, листья их. Цветы. Метро.
Дороги. Постовой. Автомобили.
Соседи спят. Дома. Лифты. Гардины.
Спит вахта. Корабли, и якоря.
Финляндия. Сервиз. Розетки. Финны.
Аврора, будет спать до октября.
Каналы спят. Венеция. Собор
Святого Марка. Голуби, голубки.
Посуда спит. Ножи, их мельхиор.
Спит капитан, и нету дыма в трубке.
Спит порт. Завод. И маятник застыл.
Слегка качнувшись от стены, налево.
Уснуло небо. Солнце. Гавриил,
лежит на облаках, обнявшись с девой.
Уснула истина, как чистое дитя.
Пижама спит. Бретельки. Серьги. Юбки.
Военные. Бушлаты, кителя.
Баркасы, катера, буксиры, шлюпки.
Всё спит вокруг. Проспекты. Города.
Отправленные письма, штампы, марки.
Уснул Иосиф Бродский навсегда.
Гирлянды спят. Шары. Зима. Подарки.
Уснул театр, рампы, костюмеры.
Уснули силачи, гимнасты в цирке.
Суфлёры. Тумбы. Пьесы, и премьеры.
Спят юнги, моряки, их бескозырки.
Уснули дворники. Засовы. Ворота.
Дворняги. Ветер. Тротуары. Флаги.
Столбы уснули, спят их провода.
Морзянка спит, спят рядом с нею знаки.
Уснул букет. Вазон. Шестой этаж.
Уснули птицы. И луна уснула.
Уснул Версаль, сей сказочный пейзаж.
Уже не дополняет спинка стула.
Голландия спит, старый Амстердам.
Уже не слышит шёпота Ван Гога.
В музеях спят картины. В доме хлам.
Спит маленький Иисус, в гостях у Бога.
Молчанье. Тишина. Уснули платья.
Помада, пудра. Театральный грим.
Уснули руки, плечи, их объятья.
Уснули братья. Ватикан, и Рим.
Уистен Оден спит, на свой манер.
Ему наверняка, да что-то снится.
Афины спят. Итака, и Гомер.
Спит медсестра, хирург, и спит больница.
Спят дирижабли. Мотыльки. Паук.
Стрекозы, бабочки, кузнечики. Пингвины.
Ни шороха, ни шума. Пальцы рук.
Уснули под водою субмарины.
Спят звёзды. Почтальоны. Спит Январь.
Скрипичные ключи, диезы. Скрипки.
Бокалы, рюмки. В ящике хрусталь.
Тетради. Телеграммы, и открытки.
Спит Бродский. Академия. Туман.
Атланты спят, застывшие под аркой.
Спит парусник в порту, портовый кран.
Влюблённые на площади Сан Марко.
Ботинки спят. Песок. Чулки. Шиньон.
Все вещи. Зеркала. Иголки, нити.
Стекло в окне. Пластинки, патефон.
Столовые приборы, тоже спите.
Спит Анкара, и задремал Халиф.
Читая притчи, и молитвы из Корана.
Усните все мечети. Платья нимф,
пускай ложатся на озёра Мичигана.
Молчание повсюду, и в молчанье.
Спят замки старые, и приведенья в них.
Уснуло зло. Тоска, а с ней рыданье.
Спят галереи, выставки. Триптих.
Уснуло всё. Стена. Папье-маше.
Солдатики из олова. Игрушки.
Плащи, пальто. И в клеточку кашне.
Подсвечники. Утюг. На кухне кружки.
Волхвы оставили дары, и дружно спят.
Им сняться ангелы, и Дух Святой во фраке.
Ремень отцовский. Фотоаппарат.
Спят тюрьмы, надзиратели. Собаки.
В прихожей спят, на вешалке крючки.
Храпит во сне, замерший холодильник.
Уснуло всё. На тумбочке очки.
На клетке лестничной ступеньки. И светильник
погас. Уснул Октябрь жёлтый. Осень,
заснёт на листьях, как у Бога на перине.
Уснула ночью цифра «Двадцать восемь».
Спят треугольники. Дефисы тонких линий.
Флоренция уснула. Данте спит.
Должно быть, повстречался с Беатриче.
Спит Темза. Пароход. Уснул Мадрид.
Изобретательно уснул, да Винчи.
Глаголы спят, слова. Уснули строки.
Часть речи, предложения. Обратно,
вам не вернуться Бродский. Эти Боги,
забывшие не вас, спят у Монмартра.
Оракул спит. Эдип, давно ослепший.
Спит Азбука. Простуженный Февраль.
Заснёт один из двух, сюда вошедший,
потом второй заснёт, а с ним рояль.
Безмолвие повсюду, и в безмолвье
теряется дар речи. Стиснув зубы
ораторы спят чинно. Дремлют кровли.
Спят музыканты, и молчат их трубы.
Спит плюс, и минус. Эхо. Умноженье.
Грамматика, завет для слабонервных.
Спят душки у очков, а значит зренье
уснёт в потёмках ночи. И во-первых
уснут глаза. Ресницы. Косы. Веки.
Медь, серебро, и золото затем.
А во-вторых, фарватеры, и реки.
Неделя спит, свернувшись в цифру «семь».
Уснуло всё. Спит Бродский в Анн Арборе,
где звёзды падают, как капли с потолка.
Застывшей кажется слеза, но это море
спит в акватории, в гостях у рыбака.
Спит натюрморт. Спят яблоки. Графин.
Здесь не хватает слив, и мандарина.
Балет уснул, спят пачки балерин.
Мечта. Любовь Святого Валентина.
Спит зонт в прихожей. Боты. Мишура.
На полке фотокарточка не зримо.
Во сне нащупывает стороны угла,
и сравнивает с улицами Рима.
Уснули тапочки домашние. Внутри
пылинки спят, частицы новоселья.
Из многих комнат, выбираешь три,
и создаёшь в одной из них ущелье.
Спит джаз. Танго, и в Аргентине тускло.
На улицах, остывших ни души.
Спит шаль. Колье. Оранжевая блузка.
В большой коробке спят карандаши.
Спят аисты на крышах Brodsky Street.
Весы аптечные, аптекарь под шофе.
Большой универмаг, он тоже спит,
а рядом с ним пивная, и кафе.
Гондолы спят, в Венеции по две.
Как дети малые качаются от страха.
Спят пастухи, и где-то на горе,
уснула сладким сном чалма Аллаха.
Спит Парфенон, разрушен. Спит о. Крит.
Спят музы. Лиры. Арфы. Орхидеи.
Спит Адриатика. Нью-Йорк. И Бродский спит.
Спит Зодиак. Стрельцы, и Водолеи.
Спит с телескопом старый астроном.
В пробирке семена. Ботаник дремлет.
В одном лице мыслитель, и Нерон.
Он тоже спит, но слух его не внемлет
ни райских птиц, ни шелеста плащей.
Спят ноты, растянувшись семикратно.
Спят оды. Проза Чехова. Хорей.
Спит рядом «М», не греет, но приятно.
И Бродский спит не «там», скорее в парке,
где осенью прекрасно. Как не жаль
соседа Дягилева, тот, что по запарке.
Сюда принёс подержанный рояль.
Спят пожилые старики, старухи.
Здесь раньше Академия Искусств,
страдала от войны, и от разрухи.
Бой вышиб дверь, остался только бюст.
Всё спит вокруг. Изольда, и Кассандра.
Тристан уснул, в гостях у короля.
Всё спит. Мария Анна Александра,
во сне разучит ноты «ми», и «ля».
Всё спит вокруг. Так тихо. Так жестоко.
Спит Бродский. Письмена. Аэроплан.
Арена спит, трапеции. И око,
во сне глядит, на старый Иордан.
А было всё наоборот, шесть лет назад.
Ты жил ещё, как подобает Богу.
Ты свечи увеличивал в сто крат.
Читая избранное двери, и порогу.
Ты будешь снова говорить, как прежде в рифму.
Неважно кто, блондин, или брюнет.
Ты встретишь облако. Затащишь в гости нимфу.
И снова будет суета, сует.
И ты проснёшься скоро, но не здесь.
А в городе похожем, над Невою.
Проснётся всё вокруг, и эту весть,
услышат все. И ты взойдешь звездою.
2001г.
Без Алисы
Алиса умерла. Снимите шляпы.
Закройте зеркала. Задуйте лампы.
Найдите фрак в шкафу, и бабочку наденьте.
Алисы больше нет. На свете.
Алиса, ты была скорее вещью.
Теперь ты умерла, и стала внешне
намного привлекательней, чем прежде.
Тебе идут подобные одежды.
Вот только не хватает броши слева,
с миниатюрою Английской королевы.
Подаренную лично принцем Чарльзом,
на Рождество, в Вестминстерском дворце.
Алиса, ты была ни танцовщицей,
в шкатулке драгоценной. И не птицей
ни в клетке, ни в саду. Жила в Версале.
Ты бабочкой была, тебя поймали.
И засушили как цветок, как ветку.
К альбому прикололи толстой скрепкой.
Ты стала достоянием утех.
Тебя гостям показывали гордо.
И замечали, как хитра природа,
у женщин, вызывая громкий смех.
Украсит кисть, тебя оттенком синим.
Движенья нет, твоим засохшим крыльям,
и больше нету, взмаха для руки.
Алиса, как же это скверно.
Возможно, быть засушенной для герба,
давно не существующей страны.
Быть символом, позировать для знамя.
Уже не существует, а теперь
твой взмах крыла раздавит чья-то дверь,
или уснёшь навек в оконной раме.
Алиса, ты была скорее тенью.
Как было трудно вечерами зренью,
тебя нащупать хрупкую у двери.
И пригласить войти, в уютный дом.
И ты легко садилась у камина.
Брала из вазы дольки апельсина.
И шёпотом хозяина просила,
налить немного красного вина.
Ты подходила к пыльному роялю.
И клавиши на нём, опять скакали,
как чёрно-белые кузнечики в раю.
Ты зажигала свечи восковые.
Они вытягивались, словно часовые.
Перед тобой Алиса, я стою.
Я помню тебя девочкой Алиса.
Как ты пила свой кофе из сервиза.
Гуляла с Джеком, вечером у дома.
И слушала Чайковского в саду.
Плыла на яхте, где под парусами.
В тельняшке боцман, с пышными усами,
рассказывал тебе про какаду.
Я помню тебя девушкой Алиса.
Как ты легко ходила по карнизу,
вниманье, привлекая горожан.
С ума сходила от любви, и грусти.
Держала равновесие искусно.
Когда вас бросил молодой ажан.
Я помню вас недолго зрелой леди.
В партере, на каком-нибудь балете.
Всегда в роскошной Итальянской шляпке,
курили сигареты в мундштуке.
Вы отражались много раз, в зеркальном
в фойе большом. С программкой театральной,
тогда уже в слабеющей руке.
Алиса, ты была скорее светом.
Ещё ребёнком приходила летом,
на сеновал к стрекозам, и сверчкам.
В прозрачной комбинации без цвета.
Позировала ночью для портрета,
и прикасалась к маминым очкам.
Да, ты была скорей Алиса светом.
Или точней служила табуретом,
чтоб лампочку погасшую ввернуть.
Ты освещала залы, и музеи.
Театры, галереи, Колизеи,
и просто путь.
Алиса, ты была скорей пространством.
В Париже обучалась бальным танцам,
и румбу танцевала до утра.
Ты заполняла дом, квартиру, местность.
Ты превращалась в стулья, или кресла,
удобным для любого пиджака.
Ты становилась мебелью в квартире.
Ты притворялась пылью на картине,
и в ней же заменяла седока.
Алиса, ты была узор, орнамент.
Свою любовь, и пылкий темперамент.
Ты с многими делила до утра.
Как жаль, но ты святой не стала.
Однако доброго ты сделала не мало,
чем заслужила почести пера.
Алиса умерла. Прости Алиса.
За то, что в одиночестве кулиса,
и от тоски расклеился партер.
Скучают рампы, занавес, афиши.
Алиса умерла. И даже мыши,
скучают без тебя, на свой манер.
Возможно, ты была. Твоя скульптура
осталась. На рояле партитура,
пока ещё не сыграна ни кем.
Осталось кресло, мебель, и гардины.
Подарки элегантного блондина,
и некое подобье хризантем.
Теперь, когда Алисы больше нету.
Нам не хватает радости, и света.
Её нам не хватает глаз.
Алиса, ты была для многих миром.
Божественным созданием, кумиром.
Как жаль, ты больше не заботишься о нас.
И вот балет кончается, сменяясь
процессией большой. Сей скорбный танец,
впервые вы танцуете, как Прима.
Прекрасная Алиса-балерина.
Но ты движения забудешь свои. Если
сфальшивит скрипка, и труба в оркестре.
И онемеет пожилой суфлёр.
Трагедия, и фарс сегодня в театре.
Я оглашу, кто занят был в спектакле:
Священник, шут, девичий хор, оркестр,
оратор, портретист, писатель местный,
и недоросль коммивояжер.
Я попрошу, чтоб зрители все встали.
Конферансье объявит тихо в зале:
Алиса умерла. И в этот вечер.
Закройте зеркала, зажгите свечи.
Найдите бабочку в шкафу, и фрак наденьте.
Алисы больше нет. На свете.
2001г.
Глава шестая
Маленькие стишки
* * *
И волшебство однажды станет вечным.
Слегка коснувшись таинством своим.
Моей тоски, твоих воспоминаний.
И будет дождь играть на крышах зданий.
Рассеяв дым…..
1992г.
* * *
Наивные, как дети твои губы.
Глаза, как два заката, и восхода.
А руки, словно ангельские птицы,
по небу свои крылья разбросали.
И превратили мир в волшебный, чудный город.
1992г.
* * *
Очки. Черная мексиканская курица,
если такая существует вообще.
Наступает цветение кактусов.
Жаль, что это бывает редко,
наверняка это очень красиво.
Чудо, мгновение, диво.
Жаль, что это бывает редко.
1993г.
* * *
Не правда ли, как странно это,
пить чай с тобой, в начале лета.
А красно-жёлтую листву
сушить, и жечь в кострах осенних.
Где нет надежды на спасенье.
Деревья носят желтизну,
и воскресенье.
1993г.
* * *
Я молчал, ты говорила.
Чаще только: «я не знаю».
И всплывало ниоткуда,
неразборчивое «да».
Мы стояли, и смотрели.
Парк, дороги опустели.
И на голову упала,
долгожданная звезда.
1993г.
* * *
В Рождество, все немного волхвы.
Если даже дары, не дары, а всего лишь подарок.
Отправляя последнюю весть, телеграммы Христу.
Надо счесть ни письмом, а скорее молитвой.
1997г.
* * *
Прекрасный, старинный город на берегу Адриатики.
Линии архитектуры точны, город сплошная арка.
Возникает ощущение, что его строили математики.
Включая академию искусств, и святого Марка.
1997г.
* * *
Мне холодно при свете, милый друг.
Смотри вокруг, нет, не души,
и пустота танцует.
На новых крышах, старых площадей.
Мир, продолжает делать палачей,
среди чумы, пируя.
1997г.
* * *
Фарфоровым тарелкам невдомёк.
Хрусталь не бьются, это почему?
Фаянс кричал, фарфору: «ты же Бог»,
а молятся, однако хрусталю.
1997г.
* * *
Чем больше слов, тем больше перекладин.
Перила остаются, восходящей.
В моей душе амфитеатр впадин,
опять бежит, за женщиной пропащей.
Чем больше глаз, тем меньше откровений.
Душа становится подвластна, только Риму.
Как переспевший фрукт, как орган зренья.
Снимает веки лесть, с прослойкой грима.
1997г.
* * *
Я не циркач, но кое-что могу.
Достать с небес, и месяц, и луну.
И солнце подарить тебе сумею.
Зимой, и приласкаю, и согрею.
Тебя одну.
1997г.
* * *
Я однажды входил в этот дом.
Подоконник, герань в цвету.
Ночью ходики стонут «бом»,
подвигая на три стрелу.
1997г.
* * *
Январь. Безумная зима,
вальяжно открывает очи.
Ресницы непременно хочет,
в раз приподнять, и опустить слегка.
На кухне запах яблок. Целый век,
за окнами мелькают автотрассы.
Красавица зима, стоит у кассы,
и продаёт прохожим белый снег.
1997г.
* * *
Вот и Январь. Святое Рождество.
Я, как Гаспар, спешу к своей Полине.
Сей город отдыхает на перине,
кругом бело.
2001г.
* * *
И я тоже бывал, в нищете королём.
В скорлупе своей тесной, и львом, и конём.
И тащил за собой, как распятие воз.
Оставался на месте, а думал, что вёз.
2001г.
* * *
Птица с особенным меццо-
сопрано, и с хохолком на лбу.
Встать в семь утра, одеться.
И покормить какаду.
Зависти будильник, на час вперёд.
Лечь, притвориться мёртвым.
А какаду поёт,
голосом гордым.
2001г.
* * *
Куда ты смотришь в этот час.
Мой старый, старый медный таз.
Европа, постаревшая Европа.
Скрываешься от N-го потопа.
А в речке тонешь, словно бы в дерьме.
Купаешься в алмазах, и сапфирах.
Плюёшься нефтью, и сама горишь.
И путаешь порядочность с сортиром.
2001г.
* * *
Милая девушка, с глазами небесного цвета.
В плаще старшей сестры, производства Польши.
Как ты прекрасна, когда раздета
при свете лампы. Я не увижу больше,
чем видит каждый.
2001г.
* * *
Милый Мао, сегодня утром.
Я проснулся в саду, под вишней.
Ты её называешь саку-
рой. Но, ведь это совсем не важно.
Важно, что я вообще проснулся.
Этим утром, в саду, под вишней.
2001г.
* * *
Мне холодно, когда ты ходишь босяком.
По мраморным полам у нас в гостиной.
По клеткам шахматным гигантской черепахи.
Немного вверх, я жду тебя у плахи.
У шкафа справа, за большой картиной.
2001г.
* * *
Ну, здравствуй Бим.
И я когда-то был,
хозяином твоим.
И кость дарил,
а ты в ответ, протягивал мне лапу.
Дружище Бим, и я, её любил.
Ты руку ей лизал, а я скулил
под окнами её, ночами.
2001г.
* * *
Обрывками газет, занесена вся площадь.
Ни вопль, и не крик, а раненная лошадь.
Подкована не зрячим кузнецом.
О, Петербург, ты был для всех лицом.
А перешёл на похоть.
2001г.
* * *
Отраженье зеркал, порошок белизны.
Панацея теней, по углам кривизны,
входит в двери в соседских ботинках.
Пустота, неподвижность предметов в шкафу.
Тело рвётся по швам об софу,
растворяясь в пылинках.
2001г.
* * *
Покидаешь меня, оставь печаль
мне, я буду с ней квасить чай,
вечерами с вареньем.
За окном будет март,
наслаждаться цветеньем.
И деревья шептать мне:
«прощай, прощай».
2001г.
* * *
Последний утвердив маршрут.
На площади искусственно казнить.
Того, кто будет вскоре грустный шут,
с архангелом кузнечиков ловить.
На ужин будет грусть, и тишина.
Привычно одиночество к десерту.
На плитах высекаться имена,
и я засну, как Кай забывший Герду.
2001г.
* * *
Усталый день,
от грохота, и пыли.
Устало ест,
последние часы.
Кто опускает руки,
кто хвосты.
Не в силах удержаться,
от обмана.
2001г.
* * *
Что ты бьёшься о волны,
мой хрупкий ялик.
Капитан твой, поди
одинокий странник.
В океане живёт,
уже многи сутки.
И во сне видит ром,
да дым от трубки.
2001г.
* * *
Шкафы дворцов. На антресолях пугал,
уже не счесть. На ужин куропатка,
в последней судороге спит, на блюде. Падко
ложатся бабочки свой, забывая угол.
2001г.
* * *
Белый день, не такой, как все.
Иероглиф лежит на стекле,
это палые листья.
Эта смесь терракоты, с дождём.
Высыхая, лежит под окном,
словно мордочка лисья.
2002г.
* * *
В двенадцать за тобой приехала карета.
Лакеи в котелках, курили у дверей.
На столике в фойе, дымилась сигарета.
И слушались шаги, велению туфлей.
2002г.
* * *
В пижаме белой, старые дома.
Луна глядит, в окно, из-за угла.
На простыни взирают купола,
соборов важных.
Прохожий, завернувшийся в пальто.
Идёт домой, где ждёт его вино.
Борей стремиться, в тапочках домашних,
нарушить, этот будничный уют.
2002г.
* * *
В спящий город войдут войска.
Парикмахер, адепт Христа.
Вскроет вены, опасной бритвой.
В город войдут палачи.
Химики, и врачи.
Примут яд, и не проснуться утром.
2002г.
* * *
В этом году, будет преобладать зелёное.
В моду войдут гимнастёрки, и галифе.
В газетах появятся заголовки: «Новое
будет носиться в театре, на улице, и в кафе.
2002г.
* * *
В этот день молчало всё, лишь хохот свеч.
Касаясь воздуха, накидывался сразу.
Снимал свой воск, как шаль, чтоб рядом лечь.
И корчил из себя дикобраза.
2002г.
* * *
Запотевшему стеклу, я шепчу «угу».
А морозу-носу, делаю гримасу.
Ёлки белые в снегу, и поэтому стеклу
запотевшему.
Догонять ещё зиму,
своей внешностью.
2002г.
* * *
Как хорошо, мне в Рождество с тобой.
И на столе есть гусь, и дедушкина чача.
Твой младший брат расстроен, чуть не плача,
не может отыскать подарок свой.
Большая ель, орехи, и шары.
Гирлянды разноцветные, хлопушки.
Соседи в ожидании пирушки,
взирают на роскошные дары.
2002г.
* * *
Мы кружились, мы летали.
Было страшно, было лето.
Ты тогда сказала это.
Все как будто рассмеялись.
Рук касались, губ касались.
Мы любили, и расстались.
Потому, что было лето.
2002г.
* * *
Кирпичная стена, ворота, и калитка.
Колонны, витражи, и мраморная плитка.
Всё создаёт, вполне приличный вид.
Однако здесь, двуногий не гостит.
Не греется под вечер, у камина.
Не пьёт свой чай, не кушает халву.
На озеро не ходит поутру.
Не бредит по ночам: «приди Полина».
2002г.
* * *
Самоё лучшее, что произошло со мною
за последнее время, помимо воя
во сне особенно, в дождь, в начале
осени, где деревья спали
детским сном, если быть точным
сном, который приходит ночью
только к ангелам.
2002г.
* * *
Снилось море, к чему бы это
в декабре, да ещё под утро.
Отражалась на стенах бухта,
и сходящий матрос с корвета.
2002г.
* * *
Ты идёшь, всё по той же улице.
Ничего, что вместо фонтана, памятник?
Раньше здесь важно ходили аисты. Теперь курицы,
демонстрируют результат, плохого пищеварения.
2002г.
* * *
Этой ночью, я слышал голос.
В замке страшно, так стало ночью.
Это призрак идёт, касаясь
старых стен, балдахином белым.
Ходит призрак по анфиладам.
Говорит сам, с собою сонно.
Со свечёй, сквозь пенсне глазеет
на картины, усопших предков.
2002г.
* * *
Я родился в равнинной местности.
Среди улиц, не знавших мрамора.
Принимая окаменелости
старых стен, за величье траура.
И отсюда тоска по берегу,
и по морю. Вообще по плещущей
голубой волне, бьющей в дерево
старой лодки, свой остров ищущей.
2002г.
* * *
Корабли растворяются у горизонта.
Опустевший пляж, непременно ждал.
Позвоночник туриста, с огромным зонтом.
Белый катер ласкал причал.
2003г.
* * *
Кот стремиться быть человеком,
оттого, что им никогда не станет.
Молоко пьёт из блюдца, а мог в стакане,
пить коньяк, или дешёвый вермут.
2003г.
* * *
Покидаю, мой друг, и твои небеса.
Собери мне суму, и надуй паруса.
Теплотою своей, и дыханьем.
Отправляюсь и я, в этот сказочный путь.
Подари амулет, и сказать не забудь.
До свиданья, мой друг, до свиданья.
2003г.
* * *
Пришла зима, как подобает ей.
Всю ночь шёл снег, и банковал Борей,
на головы сугробы надевая.
Особенное время в декабре.
Стоять, и ждать тебя при фонаре,
на ужин вечерами залетая.
2003г.
* * *
Ты, как рыба, выброшенная на берег моря.
Наглотавшись, соли, хлебнула горя.
Обретаешь сушу, с трудом дыша.
Произносишь так же, как человек: «душа».
Необъятная Балтика, а для тебя приют.
Место, в котором уже не ждут.
Набегает волнами, словно перо за край
серой бумаги, на которой твоё: «Прощай».
2003г.
* * *
У тебя превосходное платье,
цвета осени где-то в Италии.
Я увидел тебя, снова в театре,
прикоснувшись небрежно за талию.
Ты найдёшь меня в этом мире,
превосходно живущим фарфором.
И когда прикасаюсь я к лире,
становлюсь, несомненно, ритором.
2003г.
* * *
В этом году преобладал туман.
Город бежал, как вор, залезал в карман
зданий, балконов, сходил с ума.
Милая, как это здорово, приходить с утра.
В дом, где тепло, и пушистый кот.
Оставляет надежду, на новый год.
2004г.
* * *
Да будь священен длинный монолог.
Растение, есть корень долголетья.
И рифма есть, что производит слог.
Не слог скорей, а славу междометья.
2004г.
* * *
Дождь кончился, и началась зима.
На кухне аромат герани.
Пушистый кот улёгся на диване,
и поседели в городе дома.
Дождь кончился, и началась зима.
Включили отопление во вторник.
Сгребает снег лопатой, старый дворник,
и квартирантка машет из окна.
2004г.
* * *
Тишина, пустота, тишина.
На стене бьют часы, ровно два
пополудни.
Жаркий город, как жадный оскал.
В ожидании всяких похвал,
утопает в июле.
2004г.
* * *
Дружище Бим, я тоже одинок.
Скитаюсь по стране, порой по миру.
Вожу с собой пиджак, и в кофре, лиру.
Не зная сна, по скатерти дорог.
Я, как и ты скулю, и даже лаю.
Удары выношу, своей судьбы.
Я тоже одинок, среди толпы.
И без тепла, я тоже замерзаю.
2005г.
* * *
За ней закрылась дверь, я был один.
Сидел, глазел в окно, своё большое.
Минуту, или две, здесь было двое,
теперь один.
Он может Бог, а может просто мим.
Он слушает шаги, он служит звуку.
Он к небесам протягивает руку,
и видит Рим.
2005г.
* * *
Здравствуй город, песчаных дворцов.
Кое-где обсыпались крыши.
Самый лучший, из всех городов.
О котором никто, и не слышал.
Я найду тебя, в городе этом.
На причале, ты помнишь, тогда
мы встречали с тобою рассветы.
И в Марсель уходили суда.
2005г.
* * *
Листопад на земле, листопад.
Рыжий пёс пробежит невпопад,
и с аллеей сольётся.
Листопад в сентябре, в октябре.
Я шагаю по лужам к тебе.
И лицо прячет, грустное солнце.
2005г.
* * *
Натуру творческую тянет в небеса.
Почти всегда, когда она не в духе.
Вокруг толпа, жужжит у ней на ухе,
и говорит: «всё это ерунда».
Поэзия, и проза, полный бред.
Толпа спешит на завтрак, и обед.
Натура творческая, сядет у окна.
И видит, как идёт толпа.
Обедать, или ужинать, не суть.
У филистеров одинаков путь.
2005г.
* * *
Сохрани меня, сохрани.
Руки мои окованы.
Поднимаются от земли,
листья времени, и опять ложатся.
Как, и прежде, у корня сломаны
стебельки, у немой земли.
Сохрани меня, сохрани.
2005г.
* * *
Тепло, и пустота вокруг.
Огонь свечи колеблется печально.
Я в комнату войду твою, случайно,
мой милый друг.
Пройду к окну, и сяду у окна.
Река течёт, под окнами лениво.
Луна висит, над крышей сиротливо,
опять одна.
2005г.
* * *
А на песке рисунки, как картины.
И бабочки полёт, как в центрифуге.
Кузнечики танцуют буги-вуги.
И каменщики помнят про Афины.
2006г.
* * *
Банально выходить из пункта «А»,
ещё банальней оказаться в «В».
Сходить с ума, лишь по одной тебе.
И ждать тепла, и ждать тепла.
2006г.
* * *
Два старика, спасаясь от тоски.
От одиночества спасались, вместе в лодке.
Он выпить предложил немного водки,
а сам себе налил простой воды.
Он знал, что если выпьет, то всему
конец ему, теплу к старушке этой.
Рассвету, солнцу, голубому небу,
вообще всему.
2006г.
* * *
Дождь танцует, на листьях танго.
Сумасшедшее танго танцует.
Ветер-флейта, о чём-то дует.
И танцует, танцует танго.
2006г.
* * *
Отдаю тебе полцарства,
пол Европы отдаю.
Звать меня, и не дозваться.
И всю жизнь бежать в бреду.
О, Великая Европа.
Бабка в шляпе, и с клюкой.
С виду кажешься рекой,
но становишься вдруг лужей.
2006г.
* * *
Радость былых дорог,
горечь хранит по сей
день. На моих зубах
словно песок морской.
2006г.
* * *
Твой низкий альт, и мой охрипший бас.
Так банджо обнимает контрабас.
Так музыка рождается, звучанье.
Свидание с тобой, со мной прощанье.
Так возникает джаз.
2006г.
* * *
Ты помнишь этот дом, вблизи реки.
Где мы с тобой, недолго летом жили.
Сверчки друг другу, что-то говорили.
Касаясь лапки, нет твоей руки.
Ты помнишь утром, сквозь окно, лучи.
Ложились на постель, с тобою рядом.
Я в город уходил, тенистым садом.
На тумбочке, забыв, свои ключи.
2006г.
* * *
Ты приходишь всегда наяву.
Гостья, или хозяйка молчанья.
Достаёшь, свою скрипку, печально.
Разрушая смычком тишину.
И Вивальди, над скрипкой кружится.
И с вещами, как в детстве играет.
В танце, платье твоё оживает.
Как, и ты из прозрачного ситца.
2006г.
* * *
Хочешь увидеть воду, в большом достатке.
Лодки, каналы, дворцы, обычно город.
Дома, снова дворцы, которые тонут
в воде, по которой гуляют Парки.
Остров, вода, остров мёртвых.
Скорее живых, чем все мы.
Живущих вдали от веры
русской, но непременно гордых.
2006г.
* * *
Этот мир просыпается, от зимней спячки.
Балерины опять, надевают пачки.
И, казалось бы, можно, кружиться в танце.
Покуда земля вертится, интересно.
2006г.
* * *
Город вьётся вблизи канала.
Дом. Аптека. Вчерашний ужин.
Одиночество ломит цену,
за мгновенье прожить с тобою.
В доме старом, у старой кирхи.
Твой рояль, разрушает пустошь.
Снег танцует, всё тоже танго,
в подворотнях большого «Сити».
2007г.
* * *
Сегодня ты выйдешь на улицу рано.
Трамвай, замечтавшись, о силе стоп-крана.
Людей, выпуская, из пасти дракона.
И ты остановишься. Времени лоно,
ложится на воду, как лист, или ялик.
Как весь календарь, или маленький шарик.
Течёт, по каналам, мосты проплывая.
Из пункта «Любовь», прямо в сторону рая.
2007г.
* * *
Солнце ищет тебя, посреди зимы.
А находит город, опять в снегу.
Ангел, где ты хранишь свои
крылья хрупкие, и в пуху.
Где ты прячешь, свой грустный взгляд.
За оконцем, поди, в избе.
Ты считаешь меня, в стократ
безобразней чем, я кажусь себе.
2007г.
* * *
А потом всё пройдёт. Как и ты обернёшься,
этим жёлтым листом, на асфальте проспектов.
А потом будет дождь, тихо биться о стёкла.
И во сне фонари, улыбаться прохожим.
2008г.
* * *
Кот пьёт из лужи майский дождь.
Ты разговариваешь с морем.
Оно с тобою страстно спорит,
и дарит ракушку, как брошь.
2008г.
* * *
Мне спокойно, когда за окном.
Дождь трубит о приезде твоём.
В зазеркалье моё, во все трубы.
Море лижет песок, как язык твои губы
мой язык. Говорит не о чём.
2008г.
* * *
Прикоснуться бы панцирем, тронуть лапкой.
Твоё тело на расстоянии, и увидеть.
Как слепой горизонт, машет шапкой,
облакам, предлагая выпить.
2008г.
* * *
Смотри на этого котёнка.
Пушистый, серый, как дымок.
Сказала младшая сестрёнка,
когда он писал на чулок.
Во вторник утром, или в среду.
Сестра игралася в саду.
Сказала «шлюха», за обедом,
имея женщину в виду.
2008г.
* * *
Солнце ищет меня, посреди зимы.
А находит шарф, и тепло в перчатке.
Печь остывшей, стакан воды
на комоде, и фикус в кадке.
2008г.
* * *
Стена тверда. А снег, снег будет бел.
Ложится на пейзаж слияньем тел.
Двоих, иль нескольких слиянием с тобою.
Отчаянно лежать на мостовой.
И будет город плакать поутру,
размазывая слёзы по проспектам.
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
— — — — — — — — — — — — — — — — — —
2008г.
* * *
В садах твоих унынье, да печаль.
И как назло, за окнами февраль.
Выводит свои странные узоры.
Снег белый порождает споры.
И отражается на стёклах, как хрусталь.
2009г.
* * *
Зима. Наверное, февраль.
На берегу ещё остатки снега
Вчерашнего лежат. И чайки с неба
кричат, и проповедуют печаль.
Зима. Пустынен в этот час
пляж городской. И мы вдвоём с тобою,
за столиком в кафе, едим «жаркое».
И пьём вино, открытое для нас.
2009г.
* * *
Почтовый ящик был пустой.
Трамвай бежал по мостовой.
Фонарь горел, летали мухи.
Кричали: «молоко», старухи.
И лодка спорила с рекой.
2009г.
* * *
Я тебя не покину, покуда зима
одевает в пушистые юбки, дома.
И вокруг только запах еловый.
И звезда загорается снова,
как всегда ярче всех в Январе.
2009г.
* * *
В деревне нашей грустно, и светло.
Особенно в канун Христовой Пасхи.
Полуденное солнце строит глазки,
и целиться в меня через окно.
2012г.
* * *
Моя кошка глупа только на первый взгляд.
Но по лапам пошла, как только
наступил апрель, а хотел январь
наступить надолго.
И хотелось, чтобы шёл снег с утра.
Падал белый, конечно белый.
И снежинки таяли у тебя всегда
На ладошке моя Венера.
2012г
* * *
Мы жили в доме из красного кирпича.
Окна двух комнат выходили на улицу.
За углом пробегал иногда трамвай,
в одну сторону рынок, в другую бойня.
2012г.
Глава седьмая
В детский альбом
Котёнок
Маленький кусочек меха.
Серый, серый ты мой кот.
Умираю я от смеха,
а ты мне лезешь лапой в рот.
Ты играешься на солнце.
Лезешь прямо под кровать.
И всё время меня просишь,
с тобою поиграть.
Серый, серенький дымок.
Ты устанешь, рядом ляжешь.
Быстро скрутишься в клубок,
и лениво «мяу» скажешь.
1999г.
Лунный король
Каждую ночь, в двенадцать ноль-ноль.
К детям приходит лунный король.
Сказку расскажет, зажжёт фонари.
Ночи спокойны, бульвары пусты.
После заснёшь, слон приснится большой.
Уши огромные, бабочкой станут.
Лето приснится, кораблик с трубой.
Девочка Даша, и солнечный зайчик.
Солнце, старик, что живёт за рекой.
Летом поляна, смешной одуванчик.
Вспомнишь свой дом, номер десять трамвай.
Алые розы в саду, у соседки.
Как на веранде болтал попугай,
тщетно цепляясь когтями за клетку.
Спи мой малыш, а в двенадцать ноль-ноль.
Снова придёт к тебе лунный король.
1999г.
В зоосаде
К нам вчера в зоосад,
прикатили самокат.
Взгромоздился бегемот-
— вот.
А огромный серый слон,
раздавил аккордеон.
Напевал вечерний звон-
— он.
Беспокойные мартышки,
с львом играли в кошки-мышки.
Крокодила оскорбляли-
— вы ведали.
Ну, а бурые медведи,
разъезжали на карете.
Предлагали подвезти,
тоже мне нашли-
— такси.
Австралийским кенгуру,
дядюшка прислал игру.
Ну, по-нашему лапту-
— да ну.
С длинной шеей был жираф,
разукрашенный, как шкаф.
И ходил вальяжно он,
как заправский-
— почтальон.
Длинноухие ослы,
разоделись, как послы.
Заупрямились послы,
что поделаешь-
— ослы.
А горбатый верблюд,
на павлина подал в суд.
Нагоняет он сквозняк-
— вот так.
Что творится в зоосаде.
Не поймёшь, не разберёшь.
То баран застрял в ограде.
То в футбол играет ёж.
Ничего не разберёшь.
2000г.
Кукла
Среди полок книжных, плющевых игрушек.
Ты лежишь, уткнувшись носом, в старый плед.
Старенькая кукла, с кляксами веснушек.
В ярком платье словно, фантик от конфет.
2002г.
Сон
Ты проснёшься утром ранним.
Открывая глазки, скажешь:
«с добрым утром» своей маме.
Сон свой сказочный расскажешь.
Мама, мама, а во сне
я летала на слоне.
Он такой огромный, милый.
У него так много силы.
Он длиннющим хоботком,
поднимал высотный дом.
А потом мы с ним гуляли,
возле парка, на бульваре.
Ели мёд, и шоколад.
Пили сладкий лимонад.
Замечательный был слон.
Завтра будет новый сон.
2003г.
Песенка
Нарисую тебе солнце,
на бумаге неба.
Домик, озеро, поляну
и немного снега.
А ещё забор поставлю
из еловых веток.
Утром, печь топить я стану,
чтобы выпечь хлеба.
За водой схожу к колодцу,
по земле замёршей.
Вечером луну достану.
На ночь спрячу солнце.
Напеку тебе я хлеба.
Много, много напеку.
Ёлочку в углу поставлю.
В доме приберу.
Приглашу на ужин зайку.
Медвежонка приглашу.
Скатерть чистую накрою.
Звёздочку зажгу.
Будет дом твой чист, и светел.
В самый Новый год.
И пускай бродяга ветер,
песенку споёт.
Как в лесу родилась ёлка,
как она росла.
Как зимою на иголках
мишура была.
Как водили хороводы,
возле ёлки той.
Бабу снежную лепили,
с носом, и метлой.
2003г.
Ангелине
В комнате нету света.
Ангел прячется где-то.
Я ищу его целый год.
Нахожу лишь одни пушинки.
Прошлой жизни, кругом картинки.
Проплывают, как старый бот.
Ты уже подросла, на длинных
ножках скачешь, мой Ангел-лина.
Вальс танцуешь, и песнь поёшь.
Выбегаешь с собакой, в осень.
Возвращаешься летом. В гости
не приходишь, и не зовёшь.
2004г.
В белой сказке
Что, ты видишь в окне, в это утро, малыш?
Белый плащ декабря, очертания крыш,
с выступающей чёрной трубою.
Из трубы белый дым, в белый воздух плывёт.
Словно белый фрегат, в белый порт свой придёт,
непременно с тобою.
В белом платье, ты ступишь на белый причал.
Белый пёс подбежит, в знак того, что скучал
заскулит, и залает.
И ты вспомнишь свой город на утро, в окне.
Основания крыш, и в кирпичной трубе,
белый дым одиноко витает.
2004г.
Полине
Баю, баюшки, баю.
Баю, девочку мою.
Спи, малышка, засыпай.
Утром встанешь, будет рай.
Спи, малышка, не печалься.
Будет день, и будет счастье.
Будет солнце, свет в окне.
Будет дворник на метле.
По двору во всю скакать.
Голубей седых пугать.
А потом придёт весна.
Мир проснётся ото сна.
И от долгой, зимней спячки.
Кошки выбегут во двор.
Своенравные гордячки.
Будут лазать на забор.
И на солнце будут греться.
Целой стаей, воробьи.
А потом наступит детство.
Только ты меня возьми.
В этот мир, волшебных красок.
В этой сказочной стране.
Будет дворник на метле.
По двору во всю скакать.
Баю, баю напевать.
2006г.
* * *
За окошком дождь стучит.
Я тебе читаю сказку.
Я дарю любовь, и ласку.
Мурзик «мяу» не кричит.
Треск в камине раздаётся.
Мышка в норке уже спит.
За окном фонарь горит.
И луна, себе смеётся.
Вот трамвай последний едет,
на ночлег в своё депо.
Листья бьётся об окно.
Листопад по всей планете.
Осень — рыжая лиса.
Листопад на белом свете.
Спать должны, давно все дети.
Закрывай, малыш глаза.
Пусть тебе приснится море.
Берег, чайки, шёпот волн.
Дальний, дальний горизонт.
А ещё дельфинчик Боря.
Пусть цветы тебе приснятся,
как на мамином панно.
Дождь опять стучит в окно.
И луна, себе смеётся.
2008г.
