Оглавление

В каждом мужчине заложено стремление к первенству, к превосходству, желание быть значительным — тяга к свершениям. Это свойство мужской природы, скрытой животной сущности, и от него никуда не деться.

Именно это важнейшее побуждение было ключевой предпосылкой к большинству открытий, произведений и великих дел. Практически все достижения человеческой цивилизации — заслуга врожденной тяги мужчин к свершениям.

Но все эти достижения — исключения из правил. Куда чаще неумолимая тяга мужчин к свершениям приводит к разрушенным судьбам и загубленным жизням.

Часть первая: Броуновское движение

«Броуновское движение — беспорядочное движение малых частиц, взвешенных в жидкости или газе, происходящее под действием толчков со стороны молекул окружающей среды.», Большая советская энциклопедия

«… мне кажется, будто изо дня в день я все глубже спускаюсь в угрюмое подземелье, не нащупываю его стен, не вижу ему конца, да и нет у него, быть может, конца! Я иду, и рядом со мной нет никого, и вокруг меня — никого, и больше никто из людей не совершает этот мрачный путь. Это подземелье — жизнь. Временами мне слышатся шум, голоса, крики… Ощупью направляюсь я на эти смутные звуки, но я не знаю, откуда они доносятся; я никогда не встречаю никого, я никогда не нахожу человеческой руки посреди окружающего мрака. Ты понимаешь меня?», Ги Де Мопассан, «Одиночество»

Глава первая

I

— Николай Петрович, здравствуйте! — раздался голос входившего в кабинет мужчины.

Это был еще довольно молодой человек, среднего роста худощавого телосложения шатен с карими глазами, правильными чертами лица и короткой неброской прической. Светло-голубая рубашка сидела на нем как нельзя по фигуре и, несмотря на окончание рабочего дня, выглядела свежо и опрятно; галстук синего цвета, завязанный на шее модным объемным узлом, хорошо подходил к темно-синим безупречно выглаженным брюкам, подпоясанным красивым кожаным ремнем с оригинальной пряжкой; книзу же брюки заканчивались туфлями столь тщательно начищенными, что в них при желании можно было разглядеть отражение окружающих предметов. В общем, одет молодой человек был как типичный клерк, хотя и с претензией на некоторую степень лоска во внешнем виде, и если еще лет сто пятьдесят назад его назвали бы щеголем, то в наш грубый и упростившийся век такая щепетильность у мужчины выглядит уже граничащей со странностью. Но помимо тщательно подобранной и безукоризненной в своей аккуратности одежды при ближайшем рассмотрении во внешности молодого человека обнаруживалось еще что-то, что обращало на себя внимание, что-то неясное, еле уловимое. То ли его свободные непринужденные движения, то ли приветливое и спокойное выражение лица, то ли целеустремленный сосредоточенный взгляд, а скорее все вместе вызывало если не интерес собеседника, то как минимум располагало к общению.

— Рома, заходи, — пригласил молодого человека сидевший за своим столом Николай Петрович — мужчина лет тридцати пяти, росту выше среднего и самой что ни на есть обычной наружности. — Как настроение?

— Нормально, — сказал Роман улыбаясь. — У нас организуется небольшое чаепитие — хочу вас пригласить на торт. Все уже собрались.

— С удовольствием, — отозвался Николай Петрович. — Подожди меня, сейчас вместе пойдем.

Повинуясь первому возникшему порыву, Николай Петрович встал из-за стола, быстро надел висевший на спинке кресла пиджак и уже намеревался идти, как вдруг замер; лицо его опять приняло сосредоточенное выражение и он, будто припомнив о чем-то, вновь обратился к столу, начав второпях прибирать лежавшие на нем бумаги, а затем также стоя, не садясь снова в кресло и лишь нагнувшись ближе, принялся печатать что-то на клавиатуре компьютера.

Николай Петрович был импульсивный, эмоциональный человек, открытый и прямой, но две особенности его личности сглаживали эти недостатки характера. Во-первых, он был добрейшей души человек и на его живом лице, как в зеркале отражавшем душевное состояние своего обладателя, редко можно было увидеть что-нибудь кроме улыбки, и никогда — злость или раздражение. Во-вторых, он был настоящий профессионал своего дела и со свойственной подобным ему людям энергичностью живо и без колебаний приступал к решению поставленных задач. Первое очень ценили подчиненные, тогда как второе нравилось начальству, и это делало его положение в коллективе на зависть многим.

Николай Петрович занимал ответственную начальствующую должность и под стать положению у него был отдельный довольно просторный кабинет, представлявший собой продолговатое прямоугольное помещение с высоким потолком и одним большим окном прямо напротив двери. Слева от входа друг за другом стояли два шкафа, один для одежды, другой для документов, стол находился в противоположном конце возле окна, а справа вдоль стены был выстроен целый ряд из стульев, пустующих большую часть рабочего времени в ожидании своего часа от утренней планерки в понедельник до пятничного вечернего собрания. Над стульями висела большая, почти на всю стену, карта N-ской области, на которой были отмечены многочисленные энергетические и промышленные объекты соединенные отрезками разного цвета, обозначающими линии электропередачи. Именно к карте и обратился сейчас Роман, не находя чем еще занять себя в ожидании, пока Николай Петрович завершит свои дела в компьютере. Карту эту он знал досконально, так, что мог нарисовать закрытыми глазами и оттого разглядывал ее механически, безо всякого интереса, как вдруг в дверь раздался предупредительный двойной стук и после короткой паузы в кабинет вошел молодой человек лет двадцати пяти, высокого роста, в костюме и при галстуке.

Вошедший мужчина был очень примечательной внешности, и в основном это относилось к его своеобразному лицу — на редкость непропорциональному и широкому. Пухлые мясистые губы его выдавались вперед, а маленькие глазки, обрамленные широкими темно-фиолетовыми кругами, были как-бы вдавлены внутрь. В общем, такая физиономия способна была сама по себе вызвать отвращение, если бы не уши молодого человека. Они торчали неестественно далеко от головы и были абсолютно несимметричны, что придавало всей конструкции такой комизм, за которым невольно терялось общее неприятное впечатление.

— Кирилл, привет, — сказал Николай Петрович, оторвав голову от компьютера.

Роман тоже развернулся и, встретившись с вошедшим молодым человеком взглядом, с улыбкой протянул ему руку. Однако Кирилл никак не отреагировал на предложенное рукопожатие: он спокойно, будто вовсе его не замечая отвернулся, прошел через весь кабинет к столу начальника, чтобы поприветствовать сначала его, и только после этого вернулся и с невозмутимым выражением лица поздоровался с обескураженным Романом, который все это время так и продолжал стоять как вкопанный, застыв с вытянутой вперед рукой.

— Николай Петрович, — начал Кирилл, — я по поводу договора по финансированию ремонта. Мы сегодня проект отправили, они говорят, что будет готов только в среду, а нам завтра уже на подпись.

— Как в среду?! А что так затянули-то? Почему только сегодня отправили?

— Как и положено — пятнадцатого, — уверенно произнес Кирилл.

— По-моему в регламенте звучит «до пятнадцатого». Там, насколько мне не изменяет память, можно даже за две недели им договор направлять, — сказал Николай Петрович, сдвинув брови, одновременно как бы спрашивая, уточняя и припоминая что-то.

— В регламенте пятнадцатое число указано в качестве даты предоставления проекта договора, — уклончиво повторил Кирилл, уже не так уверенно.

— Хм… Ладно, надо будет посмотреть потом. Но как придет — сразу меня поставь в известность, — заключил Николай Петрович.

Роман слушал разговор молча, хотя сам он не раз уже сталкивался с этими договорами и знал наверняка, что Николай Петрович прав и согласно регламенту проект можно было отправить на станцию заранее за четырнадцать рабочих дней до даты подписания и избежать, таким образом, неприятной задержки. Поначалу он испытал сильнейшее желание вмешаться в беседу и подтвердить предположения своего начальника, позиция которого была абсолютно верной, но подумав немного, не стал этого делать. Во-первых, он знал — уж если Николай Петрович взял что-нибудь на заметку, то обязательно вернется к этому, а во-вторых, и это являлось основным сдерживающим Романа фактором, его вмешательство могло быть воспринято неправильно и истолковано как желание подчеркнуть некомпетентность Кирилла, отомстив за только что выказанное им явное пренебрежение, а этого он никак не хотел допускать.

— Тут Рома меня на тортик приглашает. Ты как? Не против? — закончив, наконец, с компьютером, обратился к Кириллу Николай Петрович.

— Да, присоединяйся, все уже готово, — радушно подтвердил приглашение Роман.

— Я только за, — ответил Кирилл, и все трое выйдя из кабинета, направились по коридору.

Роман понимал, что поведение Кирилла не было обусловлено неуважением к нему: они знали друг друга еще с института, когда учились на одном факультете, а сейчас работали в соседних кабинетах и поддерживали хорошие отношения. Проигнорировав протянутую руку, Кирилл не хотел принизить его, он хотел таким жестом только лишь возвысить начальника. Это было в его натуре, где-то глубоко внутри, и менять коллегу Роман не собирался. По крайней мере, уже не сегодня. Единственное, чего он до сих пор никак не мог взять в голову, так это почему в подавляющем большинстве случаев тактика Кирилла срабатывала. Подобные приемы проходили на ура: те, кого они должны были впечатлить, охотно видели в этом своеобразную форму уважения и почтения, и будто не понимали, что окажись они вместе с Кириллом в подобной ситуации в кабинете еще большего начальника все это его напускное уважение мгновенно улетучится и он, не моргнув глазом пройдет уже мимо их вытянутой руки. Но вопреки этим очевидным для Романа выводам, руководству такое поведение нравилось, и стоит ли говорить, что Кирилл был на хорошем счету у начальства и очень непопулярен среди коллег.

Проследовав по длинному коридору, мужчины вошли в квадратный кабинет, в котором располагалось рабочее место Романа и еще троих его сослуживцев. Мебель здесь, как и отделка в целом, была хоть и простая, но при этом вполне современная. Справа от двери находилось два рабочих стола, за которыми сидели занятые какими-то бумагами две молодые девушки. Одна из них (та, что находилась ближе к двери) была одета в интересное платье, цвет которого нельзя было точно определить: рисунок на платье напоминал мозаику, состоящую из множества элементов белого, черного, коричневого и желтого цветов. Волосы у нее были распущены, что очень молодило эту, безусловно, симпатичную девушку, так что ее вполне можно было принять за студентку третьего курса. Другая женщина была в сером брючном костюме и с собранными в пучок волосами; выражение ее лица, как, впрочем, и весь внешний вид выражали строгость и взвешенность. Слева от двери в кабинет находился шкаф для одежды и стол, за которым сидел коренастый мужчина средних лет. Еще два стола стояли вдоль стены напротив. У одного из них была небольшая приставка на двух самостоятельных ножках, служившая дополнительным столиком для общей офисной техники. Сейчас же техника была убрана на пол, а вместо нее на выстеленных газетных листах стояли две большие тарелки (одна с бутербродами и закуской, другая с фруктами), уже разрезанный торт, бутылка вина, бутылка виски, коробка какого-то сока, разломанная на дольки плитка темного шоколада, бокалы для вина и пластиковые стаканчики. Вокруг были расставлены стулья.

При появлении новых лиц в кабинете все оживились: девушки отложили бумаги и, поприветствовав Николая Петровича и Кирилла, начали подтягиваться к импровизированному банкету; мужчина средних лет тоже поздоровался и вышел из-за стола. Все расселись. Был уже конец рабочего дня и многие не отказывались от спиртного: Роман и мужчина средних лет пили виски, девушки отдали предпочтение вину, и только Николай Петрович и Кирилл, будучи сегодня за рулем, довольствовались соком. К этому времени все присутствующие уже сильно проголодались и бутерброды разлетелись почти сразу же, кроме последнего, который одиноко стоял посреди пустой тарелки еще некоторое время. Он завладел мыслями многих: все то и дело искоса поглядывали на него, но никто не знал, как к нему подступиться, боясь то ли показаться ненасытным, то ли сконфузиться, скрестившись с кем-нибудь в синхронной попытке заполучить его. Но вскоре и этот бутерброд настигла участь предшественников.

По мере того как собравшиеся немного утолили чувство голода и поделились всеми произошедшими с ними в последнее время событиями, беседа замедлилась и в один момент остановилась.

— Вы слышали про Брейвика?! — прервав тишину, громко спросил Кирилл, до этого молчавший и, по-видимому, ждавший только первого удобного момента, чтобы предложить заранее заготовленную тему для разговора.

— Да-а, выдал он конечно! — оживленно и несколько негодующе откликнулся Роман.

Все стальные молчали.

— Не слышали?! — переспросил Кирилл. Он оглянул собравшихся и, заметя по вопросительным взглядам и спокойным выражениям лиц, что из присутствующих никто кроме Романа не понимал о чем идет речь, еще больше оживился от предвкушения грядущей сенсационности своего рассказа. — На днях он в одиночку за три часа совершил два теракта!!! — постарался сразу заинтересовать слушателей Кирилл. — Тридцатилетний безработный норвежец Брейвик не так давно зарегистрировал на свое имя фирму по выращиванию овощей и, якобы для осуществления производственной деятельности, заказал несколько мешков удобрений на основе селитры. Из этих удобрений он собственноручно сделал несколько бомб, которыми под завязку начинил сой микроавтобус. И вот, в один прекрасный день после обеда он подъезжает к зданию правительства Норвегии, паркует прямо возле входа набитый взрывчаткой микроавтобус, закрывает его и спокойно уходит. И то что какой-то мужик припарковал микроавтобус возле главного здания страны не вызвало у охранников никаких вопросов, потому что… он был одет в полицейскую форму!.. Вот Европа! — сделал отступление от своего рассказа Кирилл, акцентируя при этом внимание коллег многозначительным поднятием вверх указательного пальца своей правой руки. — Вы представьте: у нас к зданию федерального правительства подъезжает микроавтобус, из него выходит мент, ставит машину на сигнализацию и пытается куда-то уйти! Интересно, сколько шагов он успеет сделать, прежде чем упадет?.. Дальше происходит взрыв, — вернулся к норвежскому террористу Кирилл, продолжая свое неторопливое, полное продолжительных и значительных пауз, повествование. — Погибает пятнадцать человек, море раненых, разрушенные здания, дым в центре столицы, крик, паника, в общем — все как обычно. В это время Брейвик берет свой полуавтоматический карабин и пистолет (которые он приобрел абсолютно легально по лицензии охотника), кладет в спортивную сумку и едет к пирсу. На пирсе стоит паром, где собрались более шестисот сторонников молодежного подразделения Норвежской рабочей партии: молодые люди (всем от четырнадцати до двадцати трех лет) в сопровождении одного единственного вооруженного охранника направляются на традиционные ежегодные сборы в лагерь, расположенный на одном из близлежащих островов. Брейвик поднимается на паром, представляется полицейским (в подтверждение чего показывает удостоверение, которое, как выяснилось позже, он вместе с полицейской формой купил через интернет) и спокойно заявляет, что в связи с произошедшим в столице несколько часов назад терактом он направлен сопровождать молодых людей до острова, где должен будет провести им инструктаж по безопасности! С сумкой полной оружия и боеприпасов он не вызывает никаких подозрений и вместе со всеми беспрепятственно пребывает на остров. Как только паром отчаливает назад на материк, Брейвик просит всех собраться возле него для инструктажа, и когда перед ним полукругом выстраивается несколько сот юношей и девушек — достает из сумки карабин и открывает по ним огонь. На острове начинает паника; молодые люди бросаются врассыпную, но бежать с маленького острова попросту некуда. Некоторые пытаются спастись вплавь и тонут, остальные падают от выстрелов. Брейвик использует рассеченные пули — специальные боеприпасы, которые входя в тело, разлетаются на куски, нанося огромные повреждения цели. Позже на острове найдут сто восемьдесят шесть стреляных гильз и более шестидесяти трупов. В течение полутора часов Брейвик ходил по острову, методично отстреливая молодых людей, а когда, наконец, туда добрались полицейские, он вышел к ним безоружный с поднятыми руками, сказав только: «Я закончил!».

Когда Кирилл остановился, глаза его блестели, а на лице изобразилась торжествующая улыбка, несколько, однако, неуместная. В кабинете повисла безмолвная пауза. Кирилл умел заинтересовать слушателей, мастерски описывая подобные истории, и даже если рассказывал что-то не в первый раз, делал это неизменно эмоционально и на одном дыхании. Всем хотелось продолжить тему, но услышав столь шокирующий изобилующий подробностями рассказ, никто не знал на чем в первую очередь остановить свое внимание.

— Как он все продумал! — вдруг пробасил коренастый мужчина. Голос его, и без того очень мощный, в образовавшейся тишине звучал еще более внушительно. — Взрывом отвлек внимание полиции и внес неразбериху, которой же и воспользовался, как причиной проследовать с молодыми людьми на остров.

— А что же вооруженный сопровождающий группы? — почти сразу очень быстро спросила девушка в сером брючном костюме. Соответственно своему внешнему виду она была немногословна, любила конкретику в мыслях и словах, и относилась к очень распространенному в наше время разряду умеренных не агрессивных феминисток. Очевидно, ей уже давно хотелось задать этот вопрос, но она попросту не решалась первой прерывать тишину.

— Полиция так и не смогла его найти, — многозначительно сказал Кирилл.

— Это наверняка был его сообщник, — отозвалась девушка в платье. Она произнесла свою фразу полушепотом, с очень тревожным выражением лица, настороженно подав свою головку несколько вперед и обведя коллег взглядом своих широко раскрытых насыщенно-голубых глаз. Но почему-то глубокие эмоциональные переживания этой маленькой, чрезвычайно милой блондинки остались не разделенными. Похоже было, что никто вообще не обратил на ее слова никакого внимания.

— Согласно норвежскому законодательству максимальной мерой наказания для него может быть двадцать один год заключения, — сказал Роман, до этого сидевший молча и с интересом слушавший разговор.

— Двадцать один год? — удивленно переспросил Николай Петрович, как будто не веря услышанному. — Так это если ему сейчас тридцать, то он из тюрьмы в пятьдесят лет выйдет.

— Я считаю, что вообще в таких случаях необходимо в частном порядке вводить смертную казнь, как показательную для подобных людей, — по-своему громко заключил коренастый мужчина.

— Да таких людей не просто казнить надо, а действительно, по кусочку от них отрезать! — вспыхнула девушка в платье.

Это заявление столь резко контрастировало с ее юношеской и хрупкой внешностью, было таким неожиданным и вместе с тем эмоциональным, что все вдруг повернулись и с удивлением посмотрели на девушку, но и сейчас так никто ничего и не вымолвил. Девушка же из-за столь пристального внимания коллег окончательно смутилась, потупила взгляд, краска залила милое личико; голова ее чуть поникла, а плечи впали, будто под тяжестью направленных взглядов, как если бы они были материальны.

— А зачем он это сделал, что он хотел-то? — обратился к Кириллу Николай Петрович.

— Непосредственно перед терактами он выложил в интернете видео ролик, в котором выступал против распространения исламской колонизации Европы и призвал всех на новый крестовый поход против мусульман.

— Все-равно не понимаю. Причем здесь молодежный съезд рабочей партии Норвегии?

— В своем послании он обвинил власти в преступном бездействии, в том, что они спокойно наблюдают, как христианскую Европу поглощает иноземная культура, а Рабочая партия является правящей в парламенте Норвегии. Короче антиисламист, нацист, — заключил Кирилл.

— Нет, это не то, — вдруг сказал Роман, обращаясь как бы сам себе, ни на кого не смотря.

— А почему же он, по-твоему, это сделал?! — нахмурился Кирилл, явно задетый возражением коллеги.

— Не знаю точно…, — неуверенно обронил тот, в задумчивости опустив взгляд.

Кирилл пренебрежительно ухмыльнулся; но когда Роман вновь поднял глаза, то заметил, что все остальные заинтересовались и ждут, пока он озвучит свои мысли.

— Как-то это все не сходится, — продолжил он. — Кроме короткого видеообращения он опубликовал в интернете и разослал всем знакомым свой манифест на полторы тысячи страниц. Полторы тысячи страниц, на которых он помимо антиисламистских призывов в то же время высказывает близкие исламу идеи о том, что женщинам лучше сидеть дома, выступает рьяным противником алкоголизма и гомосексуализма, говорит об упадке культуры в Европе. Да, он в большей степени упор делает именно на антиисламские идеи, но это обусловлено лишь тем, что проблемы исламизации и угрозы религиозных фанатиков обозначены в современном западном сообществе наиболее остро. По сути же, он скомпилировал в своем манифесте все самые актуальные вопросы современной европейской цивилизации, даже те, которые базируются на противоречащих друг другу идеалах, и похоже совсем не разбирался в специфике и причинах отдельных проблем. Да и сам он никак не походил на националиста. Брейвик всю жизнь носил длинные волосы, не имел никаких татуировок в виде свастик, не состоял в нацистских организациях, танцевал хип-хоп и даже называл одним из своих кумиров Черчилля, который был ярый борец с фашизмом… Еще более любопытным видится выбор Брейвиком жертв своих терактов. Бомбу он взорвал не возле мечети или где-нибудь в гето, что более логично для нацистского фанатика; его жертвами стали не арабы и даже не норвежские исламисты, а юноши и девушки, члены молодежного движения, не имеющего никакого отношения к религии и не обладающие никакими реальными властными полномочиями. Нет, он определенно не является оголтелым фанатиком, а нацистские идеи и идеология не были главенствующими в его действиях…

— Тогда что Брейвик преследовал этими ужасающими актами насилия? — в нетерпении спросил коренастый мужчина.

— Совершенно точно можно говорить только о том, что у него было, как минимум две цели, — неторопливо продолжил Роман. — Во-первых, публикуя манифест, который он назвал не иначе, как «Европейская декларация о независимости», он хотел не просто привлечь к себе и своим действиям внимание: обозначив все основные проблемы современного западного общества, он хотел задеть за живое каждого европейца, вызвать сочувствие — именно сочувствие — своим идеям, как можно более широкого круга граждан! Во-вторых, очевидно, что он хотел совершить теракт не против какого-то обозначенного противника, но теракт максимально кровавый, теракт-событие. Он не хотел уничтожать представителей какой-либо конкретной группы или сообщества, также как не хотел сеять смятение и страх в этих сообществах. Нет! Его целью было убить как можно больше человек: совершить свой акт насилия максимально громко, напоказ! И в этом смысле съезд шестисот безоружных молодых людей на отдаленном острове, до которого можно добраться только на пароме, стал идеальным вариантом. Если бы там собрались не молодые социалисты, а, например, арабы, феминистки, или гомосексуалисты — да кто угодно, он сделал бы то-же са-мо-е! Брейвик не фанатик-нацист. Определенно нет! Я скорее склонен предположить…, — но Роман не успел договорить, потому что в этот момент за дверью раздался шум, она открылась и в кабинет вошла невысокая полная, на вид лет пятидесяти, женщина, с очень приветливым открытым лицом.

На женщине были темные офисные брюки и свободная блузка, а в руках она держала несколько листов бумаги. Пройдя ближе к собравшимся, женщина радушно поздоровалась разом со всеми, а все дружно поздоровались с ней: это была коллега из смежного отдела, хорошо знакомая всем присутствующим.

— Прошу прощения, что прерываю…, — начала женщина, заметно смутившись при виде столь многочисленного собрания. — Я хотела только попросить… Рома, послушай, ты не сделаешь мне несколько копий? У нас что-то с ксероксом случилось, — спросила она улыбаясь, и в то же время будто стесняясь своей просьбы.

— Вы знаете… у нас сейчас все отключено, — сказал Роман, повернув голову и переведя взгляд на пол у стены, где стоял убранный копировальный аппарат, как бы показывая, что женщина сама может убедиться в справедливости его слов. — Может быть позже.

— Как жаль, — с огорчением вздохнула и, по-видимому, очень расстроилась та. — Нужно срочно копию сделать.

— У меня в кабинете есть ксерокс, — с энтузиазмом вмешался в разговор Кирилл.

— Правда?! — оживилась и очень обрадовалась женщина, которая в эту секунду уже намеревалась развернуться и уйти. — Кирилл, ты бы меня очень выручил!

— Стоимость одной копии — десять рублей, — не изменяя спокойного выражения своего лица и все с той же улыбкой на губах, заявил Кирилл.

— А… я… Как бы… — женщина совершенно смутилась, не сообразив что ответить. Подняв брови и приоткрыв рот, она растерянным взглядом, содержащим немую просьбу разрешить ее вопрос, посмотрела сначала на Кирилла, потом на Романа.

— Да это он шутит, — учтиво поспешил успокоить ее Роман.

И действительно, обведя взглядом присутствующих, женщина увидела, что все в кабинете улыбались, а коренастый мужчина так вовсе еле сдерживал в себе смех, порядком уже раскрасневшись.

Улыбнувшись уже чуть смелее, женщина посмотрела на Кирилла.

— Да конечно сейчас все сделаем. Пойдемте, пойдемте, — с самым доброжелательным и заботливым видом заторопился он, тут же вставая. Но выказанная Кириллом в этот момент чрезмерная учтивость на фоне только что отпущенной шутки выглядела настолько наиграно и фальшиво, что всем стало не по себе, и даже коренастый мужчина вдруг поморщился, совсем перестав улыбаться.

Женщина проследовала за Кириллом с видом человека, который уже и сам был не рад оказываемой ему помощи. Знай она заранее что ей, в сущности из-за пустяковой просьбы, так бесцеремонно навяжут чувство долга и обязанности, да еще и сделают это в присутствии полдюжины коллег, то не поленилась бы и сбегала на первый этаж в общую канцелярию.

— Зачем он так с ней, — сочувственно сказала девушка в брючном костюме, когда они вышли.

— Да не говори! — незамедлительно и с нескрываемым возмущением выпалила девушка в платье. — Нет, просто, для чего надо было предлагать помощь? Ну не хотел ты вставать, сидел бы и молчал — тебя же никто за язык не тянул! А ей куда уже было деться — не откажешься же, когда сама попросила.

Все в кабинете замолчали. Каждый по-своему обдумывал ситуацию.

— А помните, прошлым летом у Кирилла пол лица сгорело?! — радостно оживившись, пробасил коренастый мужчина и все в кабинете, дружно восстановив в памяти это событие, разразились задорным смехом.

— Да-да-да!!! — весело и громко, чтобы его голос не затерялся в образовавшемся хохоте, воскликнул Роман. — Аккуратно так, четко пополам: половина лица белая, а половина красная-красная, ну просто как панцирь у вареного рака!

Компания захохотала еще сильнее.

В то лето, о котором вспомнил коренастый мужчина, у Кирилла очень неудачно сгорело на солнце лицо и он три недели ходил так, что если кто-то смотрел на него слева, то видел совершенно прежнего Кирилла, если же тот поворачивался правым боком, то он также видел прежнего Кирилла, но с настолько основательно сгоревшей на солнце кожей лица и шеи, что даже для стоявшей тогда жаркой и солнечной погоды ожог был необычайно сильным. Но более всего окружающих впечатлял вид анфас, где белесая кожа левой стороны его лица четко, как по линейки, граничила с ярко-красной обожженной правой половиной. В то время лицо Кирилла, и без того крайне несуразное, вызывало совершенно разнообразные реакции: от испуганных восклицаний особенно впечатлительных женщин, до откровенного хохота прямых по характеру и свободных в выражении своих эмоций молодых людей. Наблюдать все это было мучительно тяжело для Кирилла: как и многие люди с сильно развитым эгоцентризмом, которых бог при этом наградил нелепой внешностью, он болезненно переносил любые насмешки и колкости в отношении своего внешнего вида. Особенно же тяжелым для его ранимого самолюбия оказалась последняя, третья неделя, когда помимо ожога, который к тому времени сделался уже бардовым, вся левая сторона его лица начала облазить двумя-тремя слоями кожи зараз.

Заливаясь от смеха, Роман обвел взглядом компанию: никто не сдерживал эмоции — все, включая и Николая Петровича, просто и совершенно по-детски веселились. Внезапно сильнейшая тоска сдавила ему грудь, внутри все сжалось и замерло; в голове начали рождаться назойливые мысли, которые быстро заняли все его сознание. «Какие веселые, интересные и энергичные люди окружают меня. В этом коллективе мне легко работается, меня уважают, и вот сейчас я оставляю все это. Для чего? Правильно ли я делаю?», — эти гложущие душу сомнения так неожиданно возникли в его голове, что он резко изменился в лице. Оно выразило глубокую задумчивость, но лишь на секунду — превозмогая себя, он вновь улыбнулся.

— Интересно, как он так сгорел? Это сколько же надо было в одном положении пролежать? — попытался вопросом сменить направление своих мыслей Роман, чтобы как можно скорее отогнать нависавшую над ним тоску.

— Да пьяный, наверное, уснул, — ответил коренастый мужчина. — Трезвый ты так не сгоришь.

— А где друзья-то были? Оттащили бы его, или накрыли на худой конец, — сказала девушка в платье.

— Какие друзья?! Один, наверное, напился и заснул на солнце, — с усиливающимся раздражением в голосе отозвался коренастый мужчина. По всему было видно, что он недолюбливал Кирилла, что даже заключалось здесь что-то личное.

Он хотел еще что-то добавить, и уже открыл было для этого рот, как дверь резко раскрылась, и в кабинет вошел Кирилл. Вся веселость и смех, царившие вокруг еще секунду назад, вдруг пропали — продолжить тему никто не мог.

— Весело тут у вас. Даже в коридоре слышно, — пройдя за стол, произнес Кирилл почти в полной тишине. На его лице изобразилась искусственная улыбка, призванная скрыть вырывавшееся наружу внутреннее раздражение ее обладателя.

— Рома анекдот смешной рассказал, — зачем-то вставил коренастый мужчина.

— Да ну! Расскажи тогда и мне тоже!

— С удовольствием, но боюсь, всем остальным будет уже неинтересно его слушать, — спокойно парировал Роман. — Я обязательно расскажу тебе его позже.

— Да, расскажет позже, а сейчас давайте уже пить чай, — поспешил закрыть тему Николай Петрович.

Все дружно поддержали его предложение, и каждый попытался занять себя чем-нибудь. Девушки принялись убирать со стола пустые блюда и упаковки, коренастый мужчина зачем-то вернулся за свой стол, а Роман включил чайник, стоявший на соседнем столе и, взяв несколько листов бумаги, стал накладывать торт, используя их в качестве тарелок. Вода в чайнике была горячая и к тому моменту, когда Роман разложил торт, уже вскипела. Все расселись и пауза в разговоре, которая являлась вполне естественной, пока убирали лишние предметы со стола и разливали чай, в установившейся тишине начинала уже вносить дискомфорт.

«Надо спросить у Николая Петровича про отпуск», — придумал, как завязать беседу Роман, но так и не успел задать свой вопрос.

— Я же тут на рыбалку ездил, — опередил Романа Николай Петрович. По своей прямоте и открытости он терпеть не мог продолжительных пауз и в таких случаях старался их поскорее заполнить своими историями, впрочем, всегда интересными. — Сплавлялись по Ч-е. Рыбы наловили! Прямо с лодки так хорошо клевала. Закидываешь удочку и через раз хариуса вытаскиваешь! Здоровые, величиной с…

В этот момент раздался звук, похожий на металлическое бряканье падающей монетки. Сигнал мобильного телефона Романа был хорошо знаком всем присутствующим и после секундной паузы Николай Петрович продолжил свой рассказ.

Роман с плохо скрываемым волнением посмотрел в телефон — это было то самое сообщение. Оно не содержало в себе никаких слов, вообще никакой информации, телефон сообщал только имя отправителя — Артем Дульцов. «Ну, надеюсь, у тебя все получится», — подумал Роман, в попытке внутренне укрепить свой дух, и, не поднося трубку к телефону, начал звонить Дульцову. Через несколько гудков звонок был принят; из телефона послышался нечеткий звук и чтобы периодически прерывающийся в трубке голос не мог помешать беседе сидевших за столом, Роман, опустил телефон под стол, так, что в речи человека, которому он звонил, решительно ничего нельзя было разобрать.

«Во всяком случае, раз звонок потребовался, значит с покупателями он уже встретился, — думал про себя Роман. — Нет, Артем не должен подвести, он говорил, что этот вариант железный… Да даже если и не сработает, всегда есть тот, запасной. Пусть стоимость и будет ниже, но зато уже наверняка». Занятый этими мыслями он просидел в таком положении несколько минут, а когда в очередной раз посмотрел на экран телефона разговор (насколько это можно было назвать разговором) был уже окончен. Роман убрал телефон в карман и, увидев, что Николай Петрович продолжает эмоционально что-то рассказывать, а все внимательно его слушать, в глубокой задумчивости принялся за лежавший возле него кусок торта. «Через пару часов все будет ясно… Если бы можно было промотать время и не томиться в бесплодных ожиданиях… Хуже ожидания, когда от тебя ничего не зависит, а нужно только терпеливо ждать, хуже такого ожидания ничего нет. Надо отогнать назойливые мысли, пока я совсем себя не замучил… Хм, а продавец не соврала, торт действительно отменный».

Роман был неравнодушен к вкусным тортам и к сегодняшнему случаю взял один из наиболее им любимых — твороженный, воздушный, легкий, без какого-либо масла или шоколада, с прослойками различных фруктов внутри, делавших коржи очень сочными. С самого утра он переживал, что торт не свежий, но как оказалось, совершенно напрасно. «Просто тает во рту. Надо сказать Николаю Петровичу, чтобы обязательно попробовал», — решил про себя Роман, заметив, что на столе остался всего один кусочек, а начальник настолько был поглощен рассказом, что еще даже и не попробовал его. Он знал об аналогичной, как и у него, слабости Николая Петровича к различным кондитерским произведениям и очень хотел (невинное желание), чтобы тот оценил его выбор.

Стремление разделить удовольствие с человеком, который так же был неравнодушен к подобным вкусностям, полностью овладело Романом и он от нетерпения не находил себе места, стараясь уличить любую возможность, чтобы предложить торт Николаю Петровичу, но тот уже минут десять говорил о своем отпускном путешествии и, казалось, не собирался останавливаться. Если уже Николай Петрович начинал что-нибудь рассказывать, то делал это с азартом, не прерываясь даже на сколько-нибудь существенную паузу, так что нельзя было вставить и слова в этот речевой поток. Между тем некоторые слушатели уже слегка утомились: коренастый мужчина перемещал взгляд по комнате, не в состоянии сосредоточиться на чем-то одном, а девушка в брючном костюме уже минуты полторы сидела не поднимая головы и смотря вниз на кружку, которую нервически вертела в руках.

— …Кое-как мы все-таки нашли этого мотоциклиста! — на мгновение прервал свое повествование Николай Петрович, по всему желая только немого перевести дыхание, чтобы продолжить рассказ.

— Попробуйте торт, Николай Петрович, — поспешил вставить Роман, боясь упустить образовавшуюся паузу, — очень вкусный, — он указал взглядом на оставшийся кусочек.

Но слова Романа прозвучали так неожиданно и вставлены были настолько нетерпеливо, что создалось впечатление о его желании в такой отстраненной форме предложить Николаю Петровичу закончить свой утомительный монолог, несмотря на то, что тот, казалось, только-только вошел в раж. Все вдруг пришли в замешательство, дружно повернулись и впялили вопросительные взгляды в Романа. В кабинете образовалась предательская тишина и, поняв вдруг двусмысленность своего замечания, Роман совершенно сконфузился.

— Это мой остался? — задал риторический вопрос Николай Петрович, показывая на последний кусочек торта, который лежал не на общем блюде, а отдельно на листочке и действительно был предназначен именно ему. Отложил кусок сам Роман, когда раскладывал торт, так что его переживания были совершенно излишними — вряд ли кто-то мог покуситься на кусок торта начальника.

Казавшийся слегка обескураженным и отрешенным, Николай Петрович взял торт и без прежнего энтузиазма продолжил рассказ, но проговорив еще не больше минуты, закончил, сказал Роману напутственную речь и поспешно ретировался. Еще до того, как он вышел из кабинета, все также начали вставать и расходиться по своим делам: коренастый мужчина, заметив, что рабочий день уже окончен, принялся собираться домой; Кирилл пошел к себе; девушка в брючном костюме вернулась к оставленным бумагам, а девушка в платье предложила Роману свою помощь в уборке стола, которую тот с признательностью принял, сам отправившись в уборную мыть посуду и бокалы. Вернувшись, он увидел, что в кабинете уже остались только девушки, которые всецело погрузились в работу.

Роман поставил посуду в шкаф, подключил назад убранную на время банкета офисную технику и сел за свой стол. Он посмотрел на часы — оставалось чуть меньше часа. До места встречи можно было доехать на автобусе за пять минут или дойти неспешным шагом минут за тридцать. «Подожду еще немного, а потом пойду пешком прогуляюсь», — подумал Роман, и так как делать ему было решительно нечего, зашел в интерне. Но пройдя по нескольким ссылкам, он так и не смог ни на чем сосредоточить свое внимание: через двадцать минут нужно было уже выходить, и мысленно погружаться во что-то не было никакого желания. Роман еще раз разочарованно посмотрел на часы, выключил компьютер, откинулся в своем кресле и начал слегка поворачиваться на нем из стороны в сторону, разгибая, а потом снова сгибая в руках взятую им со стола скрепку. Все мысли в его голове пропали, а лицо приобрело отрешенное выражение; когда же от возникающих разнонаправленных напряжений, скрепка, наконец, переломилась, он как бы очнулся, выкинул обломки в ведро под столом и, снова посмотрев на часы, удивился и вместе с тем огорчился тому факту, что прошло еще только две минуты. «Пойду, пожалуй, — решил он. — Даже если приду раньше, постою на улице воздухом подышу. Все же лучше».

Роман встал из-за стола, поднял с пола собранную заранее зеленую спортивную сумку, положил в ее боковой карман свою кружку и окинул глазами кабинет, фиксируя взгляд на каждом элементе меблировки и напряженно вспоминая, что еще из вещей могло остаться. Наконец убедившись, что точно ничего не забыл, он переобулся в легкие ботинки, не уступавшие безупречностью внешнего вида туфлям (которые он, бережно сложив в полиэтиленовый пакет, убрал в сумку), одел черную кожаную куртку и направился к двери.

— До свидания, — сказал он, обращаясь к девушкам.

— Пока, Рома.

— Давай. Удачи, — ответили они почти разом.

Выйдя из кабинета, Роман прошел по коридору к лифту, спустился на первый этаж и, попрощавшись с охранниками, вышел на улицу.

II

На улице стояла прекрасная мартовская оттепель. Деревья еще были голые, но на некоторых уже можно было заметить набирающие сок почки, а щебетание потихоньку возвращающихся со своих зимовок птиц с каждым днем становилось все громче и разнообразнее. И хотя ночью еще могло примораживать, после обеда ближе к вечеру солнце, начинавшее подниматься все выше над горизонтом, успевало прогревать город. Сегодня же день был особенно ясным, отчего скопившийся за зиму снег таял кругом в огромных количествах.

Выйдя из здания, Роман был даже слегка ошеломлен обрушившимся на него как лавиной вдруг, разом весенним раздольем. Чувства его, до этого дремавшие в офисной тишине, мгновенно оживились и ободрились. От ярко светившего солнца он невольно очень сильно зажмурился; слух его начал фиксировать множество звуков самой различного происхождения и характера: от чириканья и пения птиц до автомобильных клаксонов. По тротуару сновали туда-сюда прохожие, мимо проезжали машины, трамваи. Талая вода озорно капала с не сбитых за зиму сосулек, вырывалась из сливов, разливалась по дорогам. Все вокруг звенело, неслось, бурлило. Лицо Романа, мгновенно согретое солнечными лучами, окутал и приятно освежил мягкий ветерок. Он не мог удержаться и вдохнул полной грудью — воздух был необычайно свежим, легким. Это была та самая замечательная для русского человека пора, когда душа, уже давно безо всякой меры истосковавшаяся по жизни в любых ее проявлениях, чувствуя оживление природы, начинает просто распирать грудь изнутри, перехватывать дыхание и чуть ли не поднимать над землей.

Роман невольно взбодрился, спустился с крыльца и не торопясь, наслаждаясь окружающими метаморфозами, направился по одной из самых оживленных улиц N-ска к месту его встречи с Дульцовым.

N-ск был крупным городом, областным центром, в котором при желании можно было найти все что угодно. Но если кто-нибудь захотел бы поинтересоваться у его жителей, чем знаменит N-ск, что есть в нем такого уникального, то вряд ли смог бы услышать хоть какой-то внятный ответ. Это был ничем не примечательный город, кроме, пожалуй, того, что во времена гражданской войны здесь был расстрелян один из белогвардейских лидеров, остановившийся в N-ске проездом. Да еще в непосредственной близости находился самый большой резервуар пресной воды на планете, но этот важнейший для жизни ресурс сегодня был не в чести и ни городу, ни области никаких дивидендов не приносил.

N-ск являлся столицей губернии еще в царской России и имел соответствующую застройку центральной части города, большинство зданий которой было возведено более века тому назад. Выдержанные в едином стиле, как правило, два-три этажа в высоту, они обращали на себя внимание фигурными декоративными элементами по всему фасаду: то и дело взгляды прохожих наблюдателей приковывали массивные арки или колонны, увенчанные изысканными капителями; кое-где, под каким-нибудь рифленым зеленым куполом, торчал бычий глаз; местами выдавались наружу изящные кованые балкончики, на которых едва ли возможно было уместиться вдвоем. Здания эти периодически реставрировались, отчего сохранились в почти первозданном виде со всеми своими индивидуальными особенностями и выглядели сейчас примерно также, как и во времена их возведения.

Улицы с тех самых пор тоже практически не изменились и по пропускной способности не соответствовали ни плотности пешеходного потока, ни современному количеству транспортных средств, отчего машины здесь передвигались группами от светофора к светофору, выстраиваясь у каждого из них в довольно длинные очереди. По одной из таких улиц и направился сейчас Роман. Пройдя немного по тротуару, он пересек проезжую часть и, обернувшись, тепло и даже с какой-то грустью посмотрел на здание, из которого только что вышел.

Построенное на заре советской эпохи, это здание заметно отличалось от соседних домов, но в то же самое время имело с ними много схожих элементов и потому довольно гармонично вписывалось в общий ансамбль. Отделанное серым камнем с подчеркнуто-аскетичной строгостью оно поднималось высокими этажами с большими окнами; прямо посреди фасада располагалось широкое крыльцо со множеством ступенек, продолжающееся четырьмя колоннами, над которыми вверху, под самой крышей, были изображены три гипсовых барельефа: слева стоял рабочий, опирающийся рукой на шестеренку, справа была женщина с серпом в одной руке и охапкой пшеницы в другой, посредине находился герб РСФСР. В этом здании располагалось одно из региональных министерств, в котором четыре года проработал Роман. Глядя на здание, он задумался и, наверное, простоял бы так довольно долго, если бы не сильный толчок в плечо, от которого он чуть не потерял равновесие. Кое-как устояв, Роман только тогда заметил, что сильно осложнил пешеходное движение, неудачно остановившись почти в центре тротуара. Он поспешил встроиться в поток и направился дальше, думая о том, как прошел его последний день на работе.

— Ой дура-а-ак! — неожиданно даже для самого себя воскликнул вслух Роман, повинуясь какому-то внутреннему стихийному импульсу. Произнесено это было с чувством глубокой досады, громко, так что некоторые прохожие даже повернули головы, чтобы посмотреть что случилось.

«Это только со мной могло такое произойти, — думал он, вспомнив, как глупо прервал своего начальника, и с какими неоднозначными чувствами они расстались. — Хотел, чтобы Николай Петрович попробовал торт, а что получилось? Получилось, как будто я предложил ему помолчать немного и покушать, вместо того, чтобы докучать всем своим рассказом. Ну как по-дурацки все произошло!».

Роман, как и все в его отделе, уважал и ценил своего начальника; но кроме этого у него с Николаем Петровичем нашлось много общего, как в характере, так и в пристрастиях. Между ними установились настоящие дружеские отношения и от этого мысль, что начальник мог воспринять его слова в неправильном свете, становилась еще более мучительной для Романа.

«Все не так поняли, что я хотел сказать. И Николай Петрович тоже изменился после моей фразы… Да еще и я сконфузился. Надо было вести себя, как ни в чем не бывало, ведь у меня и в мыслях не было того, что всем показалось. А я смутился, как будто и в правду мне было из-за чего мне смущаться. Дурак! Ой дура-ак!!!». Брови Романа сдвинулись и напряглись, лоб сморщился, глаза сощурились, губы плотно сжались; лицо его ярко отразило все кипевшие в нем глубокие переживания, сожаление и недовольство собой.

Самобичевание в подобных ситуациях было свойственно Роману. Если он чувствовал, что какой-то своей фразой или действием нечаянно обидел, задел или оскорбил чувства другого человека, он воспринимал это особенно близко к сердцу. Без остановки прокручивая в уме ситуацию, рассматривая ее с разных сторон, раз за разом повторяя и припоминая все мельчайшие подробности, он напряженно и болезненно пытался сообразить, как могло получиться, что его слова, поведение, были восприняты так, а не иначе. В этом было что-то, что с первого взгляда могло показаться даже не вполне нормальным, как будто он упивался, смаковал собственную ошибку, как будто наслаждался тем, что многократно усиливал свое чувство вины и досады. На самом деле Роман не относился к разряду моральных мазохистов и не для какого-то скрытого внутреннего удовольствия терзал себя; но он был очень чутким самокритичным человеком и давно уже на уровне подсознания пришел к тому, что если он не находил в себе силы сразу проанализировать ситуацию и разобрать ее во всех деталях, а повинуясь мгновенно возникающей автоматической защитной реакции отгонял ее от себя и оправдывался тем, что его просто не так поняли, то потом это событие могло еще долгое время навязчиво всплывать в его сознании и терзать ранимое сердце сильнейшим чувством вины. Если же вопреки этому первому инстинктивному желанию отогнать мрачные мысли и оправдать себя он прокручивал ситуацию, воспроизводил ее в мельчайших деталях, анализировал, почему все вышло именно так, что породило двусмысленность, мог он предвидеть возможный контекст или это было невозможно предугадать, то после она становилась для него абсолютно понятной, очевидной, не терзала его сознание, и даже если вдруг возвращалась, не доставляла уже того мучительного чувства вины за действия, которые невозможно было исправить.

«Почему моя просьба была так воспринята? Как возник такой подтекст? Вроде бы ничего грубого не сказал, только «попробуйте торт, очень вкусный»…. Влез очень резко, вот и получился эффект, будто бы перебил. Да ведь я еще и не слушал Николая Петровича, своими мыслями был занят, и залез прямо в середине рассказа. Ну конечно! — вдруг, как мозаика из мелких кусочков, начала складываться объективная картина в его сознании. — Человек рассказывает историю, и когда он делает небольшую паузу в середине рассказа, когда явно должно последовать продолжение, его перебивают с предложением покушать немного. О чем тут еще можно подумать — все очевидно! Ну как я так глупо поторопился! Надо было дождаться, пока заговорит кто-нибудь другой, и уже после этого лезть со своим тортом. Да еще вдобавок многие действительно уже устали слушать, и я нечаянно озвучил вслух занимавшие их в этот момент мысли. От этого такая сильная реакция у всех… Какая глупая ситуация на пустом месте возникла. Нет, больше никогда не буду перебивать и лезть в разговор, который не слушаю…». Постепенно лицо Романа прояснялось, на душе стало значительно легче. По мере того, как ситуация становилось для него яснее и проще, он отпускал ее из своего сердца, все это время продолжая свой путь автоматически, не осознавая где идет и вообще не видя ничего вокруг себя.

Роман Майский не задумывался куда движется — ноги сами вели его в нужном направлении. Всю свою жизнь он прожил N-ске и за двадцать шесть лет досконально изучил город, хотя так и не узнал родную страну. Рожденный в СССР он не успел впитать идеи, которые разделяли сотни миллионов людей, и на основе которых было сформировано одно из самых многонациональных государств в истории человеческой цивилизации — к тому моменту, когда Роман пошел в школу, он уже был гражданином Российской Федерации. Правда, буквари еще не успели перепечатать и всю вторую страницу этой, первой для каждого школьника книги, занимал портрет Ленина, но учителя уже не обращали на него никакого внимания, как будто его там и не было вовсе.

В школе Роману было легко. В третьем классе отец отдал его в боксерскую секцию, и уже через год он чувствовал себя совершенно свободно в агрессивной мальчишечьей среде. Он мог дать достойный отпор любому своему одногодке, даже многим мальчишкам постарше, и при этом почти никогда не злоупотреблял своими властными способностями. Первое время конечно Роману не удавалось избегать потасовок, но класса с шестого ему уже не надо было ничего доказывать, а так как он не стремился во что бы то ни стало оказаться в центре внимания, то отлично ладил со всеми своими одноклассниками. В то же время Роман хорошо учился. В этом была большая заслуга его родителей, в особенности матери, которая с самого детства привила ему чувство ответственности в отношении любого дела, за которое он брался. Роман окончил школу лишь с несколькими четверками по особенно нелюбимым предметам, среди которых были химия, физика и алгебра, и не потому, что не мог их осилить, а единственно по причине отсутствия необходимости их более глубокого изучения.

Вопрос выбора института в семье был неактуален. Мама Романа всю свою жизнь проработала в экономическом университете и юноша, успешно сдав вступительные экзамены, поступил на факультет государственного и муниципального управления. Учился он, как и в школе, хорошо и прилежно, но кроме этого еще и более осознанно, что позволило ему окончить университет с красным дипломом. Преподаватели любили Романа, который всегда посещал лекции и старался вовремя выполнять задания. Любили его и одногруппники: он никогда никого не обижал намеренно, если же все-таки нечаянно задевал собеседника, то всегда находил в себе силы извиниться. На обидные же колкости, отпущенные в свой адрес, по-разному отшучивался: иногда неудачно, иногда остро и умно; но стерпеть был в состоянии не все, так что и тут ему довелось пару раз применить свои боксерские навыки. Душой компании Роман не был, а наоборот, держался по большей части сдержанно, со стороны даже могло показаться, что скованно; при этом имел развитое чувство юмора и смеялся, хотя и не взапуски, но всегда искренне и к месту. Любили его еще и оттого, что он был на редкость компанейский. Все знали, что какое-бы мероприятие не намечалось, можно позвонить Роману, и он поддержит компанию. Если нужно было приобрести билеты в кино, забронировать кафе, закупить продукты на пикник, организовать какое-нибудь мероприятие или дать отпор повстречавшейся на улице компании изрядно подпитых и агрессивно настроенных молодых людей — на него всегда можно было положиться.

Студенческий период совпал у Романа с годами становления нового российского капитализма — в стране активно развивалось предпринимательство всех уровней. Средства массовой информации освещали жизнь и деятельность олигархов и крупных собственников бизнеса чуть ли не чаще, чем первых лиц государства, все кругом активно обсуждали региональных предпринимателей, а живые примеры успешных владельцев малого бизнеса любой мог найти среди своих ближайших знакомых. Тенденция эта немедленно была воспринята самой креативной, мобильной и прогрессивной частью любого общества — студентами. В сознании молодых юношей со свойственными их возрасту гипертрофированными представлениями, отразился образ успешного человека. Новым героем времени стал частный предприниматель. Он сам себе хозяин, способен генерировать и реализовывать идеи, определяет актуальные запросы со стороны общества и удовлетворяет их. У него ненормированный рабочий день, но если надо работать, работает и круглосуточно и без выходных, и самое главное — он зарабатывает большие деньги. Популярными среди студентов стали беседы о том, что мало кто из современных выпускников работает по специальности, что в такое свободное время, в которое мы все живем, у человека имеется безграничное разнообразие возможностей реализовать себя и найти свою нишу, а решение «работать на дядю» было чуть ли не признаком малодушия. Каждый наперебой делился с приятелями своими планами и мыслями о развитии бизнеса, желая высказать возникшую идею, найти единомышленников, но в большей степени, конечно, утвердить самого себя в правильности и состоятельности своих рассуждений.

«Конечно не сразу, начинать придется с малого. Купить станок для изготовления ключей; сначала самому сидеть, потом китайца нанять; потом помещение арендовать и кроме ключей еще начать обувь чинить, ножи, например, точить. После этого, второй такой павильон открыть. И так постепенно, постепенно и строится бизнес». В среде, наполненной подобными беседами и мечтами, у Романа происходило становление первых целей, формирование жизненной позиции. Но в этих рассуждениях Роман подмечал и еще кое-что, о чем никому не рассказывал и ни от кого никогда не слышал. Особенное значение он предавал тому факту, что предпринимательская деятельность подразумевает удовлетворение спроса на какое-нибудь благо: устранение дефицита товара, предложение его по более низкой цене или лучшего качества. Интуитивно, на уровне подсознания ощущая, что все достижения и заслуги отдельной личности теряют всякий смысл в отрыве от общества, он видел наибольшее удовлетворение своей жизнью в деятельности, которая будет приносить пользу людям. Сама мысль о создании не просто коммерчески успешной, прибыльной фирмы, но фирмы приносящей пользу жителям его города, области или даже страны, трогала глубоко затаенные струнки его души.

По окончании университета Роман уже был женат и имел годовалую дочь. С Мариной он познакомился на первом курсе, когда отмечал с одногрупниками в ночном клубе одно из многочисленных студенческих событий. Это была необыкновенная девушка, веселая, добрая, искренняя и очень привлекательная. Марина и Роман оказались ровесниками; она училась в строительном институте на архитектора и была приезжей из небольшого городка в трехстах километрах от N-ска. Дружили они восторженно, боясь оторваться друг от друга хоть на сколько-нибудь продолжительный период времени, и через два года поженились. Произошло это само собой: узнав, что Марина беременна, Роман не раздумывал ни секунды. Сыграли свадьбу, и было решено, что молодожены первое время, пока не выучатся, будут жить с родителями Романа в их трехкомнатной квартире, а через пару лет ее планировалось разменять и разъехаться. Это казалось разумным во всех отношениях: не было необходимости платить за съемную квартиру, а помощь свекрови, особенно в первые годы после рождения малыша была бы очень кстати. Но сожительство затянулось, и, по разным причинам, никто не изъявлял особого желания инициировать переезд.

Устроившись по окончания университета клерком в одно из региональных министерств Роман продолжил периодически встречаться с бывшими одногрупниками. Вопреки горячим юношеским порывам почти все из них остепенились и устроились наемными работниками, продолжая, тем не менее, разглагольствовать о собственном бизнесе и предпринимательской деятельности. Но теперь разговоры эти вместо звуков надежды были окрашены нотками отчаяния, а все прожекты стали основываться на потребности вдруг достать откуда-нибудь один или два миллиона — тогда, казалось им, все бы устроилось как следует, и бизнес бы пошел. Слушая подобные разговоры товарищей, Роман удивлялся тому, как легко им удается обманывать себя и оправдывать собственное бессилие осуществить юношеские мечты отсутствием начального капитала. Сам же он был другим человеком.

Но помимо необычайной стойкости характера и заложенной с детства привычке не отступать от намеченной цели, был и еще один стимул, который не позволял Роману успокоиться и все время, совсем как в юности, разжигал в нем кровь. Это был его друг детства Артем Дульцов, с которым он учился в одной школе, а позже — вместе в университете. Про Дульцова говорили — «душа компании». Он был приветлив, креативен, общителен и весел в среде приятелей, но кроме этого еще очень коммуникабелен. Дульцов мог найти все что угодно: от билета на хоккейный матч и купона с двадцатипроцентной скидкой на концерт популярного артиста, до курсовой или дипломной работы. Со своих одногрупников он почти не брал оплаты и многое делал просто по дружбе, но если чем-то помогал, то позже вполне мог обратиться с просьбой сам и, несмотря на то, что в этом случае просил, как правило, больше, делал это так искусно, что почти всегда его требования расценивались как справедливые. Дульцов от природы обладал мощным чутьем, был необычайно деятельным, а самое главное — хватким. Он интуитивно знал, что может принести большую прибыль и действовал напролом. Еще на первом курсе слету определив выгоды своего человека в профкоме студентов, Дульцов быстро наладил контакты с данной организацией. Одним из следствий этого стало, например то, что среди получающих губернаторскую стипендию, полагающуюся только особо успевающим студентам, не было ни одного отличника, но всех их объединяло общее качество — они знали Дульцова и половину стипендии отдавали ему. Это было в его стиле: моральные ценности никогда не ставились им во главу принимаемых решений. Очень скоро Дульцов начал зарабатывать больше чем преподаватели, которые читали ему лекции, и вполне естественно, что уже на втором курсе университета он отчислился по собственному желанию. Он успел позаниматься розничной и оптовой торговлей, производством кондитерских изделий, развозом кваса, детскими надувными аттракционами и даже импортом-экспортом с китайскими предпринимателями. Нельзя сказать, что всегда и во всем Дульцову сопутствовала удача — временами и его не обходили провалы, но все-таки по большей части он был успешен. За несколько лет он приобрел двухкомнатную квартиру, обставил ее мебелью и купил машину, не проработав официально ни одного дня в своей жизни.

Роман и Дульцов всегда поддерживали контакт друг с другом. Они были единственными по-настоящему близкими друзьями и уже давно планировали заняться совместной деятельностью. Дульцов предлагал Роману общее предприятие, в надежде заполучить в его лице не только лучшего друга, но и первоклассного партнера; Роман же, кроме всего прочего, видел в этом деловом союзе хорошую возможность начать дело не с нуля, а уже имея отработанные схемы, налаженные контакты и приличный опыт, чего у Дульцова было в избытке. Вскоре они остановились на одной идеи, которую изучили и обмозговали от начала и до конца в мельчайших деталях и с учетом всех возможных нюансов.

К тому времени Роман, откладывая ежемесячно большую часть своей зарплаты, скопил уже приличную сумму; недостающие же средства, которых ему не хватало на обговоренный с Дульцовым пай, он решил занять в банке. Дождавшись положительного решения банка по вопросу выдачи кредита, месяц назад Роман подал заявление на увольнение, и уже готовился к намеченной поездке, как вдруг возникли непредвиденные сложности — у Дульцова не было большей части своего пая. Вернее средства у него были, но не наличными, а в виде участка земли в престижном коттеджном поселке, расположенном на берегу озера вблизи от города.

Дульцов приобрел заросший деревьями участок два года назад, когда строительство поселка только начиналось; определил его границы, огородил забором, выкорчевал все деревья, и перепахал. За эти два года жильцы поселка организовали товарищество собственников жилья, вокруг выросли премилые коттеджи, на берегу озера появился пирс для лодок, подъезд с трассы заасфальтировали, а на въезде поставили будку с охранником. Все эти изменения, по большей части от Дульцова не зависящие, он оценил в триста процентов годовых и выставил дом на продажу, рассчитывая продать его до того момента, когда Роман уйдет с работыРоман уРHjfwfwqq. Но незадолго до этого прошел слух, что коттеджный поселок был выстроен незаконно и должен находится не у озера, а в двадцати километрах дальше по трассе. Это моментально снизило спрос на выставленный участок, и вот уже больше месяца Дульцов никак не мог его продать. Партнеров поджимали сроки, потому что уже завтра они должны были по плану выехать за товаром, а необходимой суммы денег не было.

Роман внутренне негодовал: взяв кредит и уволившись с работы, он лишил себя возможности обслуживать долг, и вопрос времени стоял для него особенно остро. Оттягивание сроков реализации проекта могло оказаться критическим, и все из-за того, что Дульцов пожадничал и вовремя не позаботился о своем пае, затянув продажу участка на самый последний момент. Несмотря на эти неприятные обстоятельства, Роман не давил на друга, стараясь раньше времени не испортить общий настрой, тем более что сегодня у Дульцова должна была состояться встреча с потенциальным покупателем, и по его словам это был «очень верный вариант». Кроме того, он заверил Романа, что, даже если здесь не выгорит, всегда есть возможность продать участок по сниженной цене другому контрагенту, который «…уже давно изъявляет желание купить его, если только хоть немного снизить цену». Поэтому идя сейчас на встречу с другом Роман очень надеялся, что у Дульцова получилось продать злополучную недвижимость, иначе они выпадали из графика, и ему пришлось бы пойти на неприятный и такой нежеланный им откровенный разговор хотя бы для того, чтобы откорректировать дальнейшие действия. Он шел полностью поглощенный этими размышлениями, опустив голову и впялив взгляд в землю.

— Прохода нет! — раздался громкий командный мужской голос, услышав который Роман даже вздрогнул от неожиданности, а подняв глаза увидел перед собой полицейского.

Полицейский находился прямо напротив, всего в полуметре от Романа, и если бы не остановил его движение своей громкой фразой, то им бы вряд ли удалось избежать столкновения. Лицо полицейского выражало возмущение и укор: он, похоже, был очень недоволен тем, что ему пришлось открывать рот и производить звуки, чтобы остановить этого «разиню», который даже не видит куда «прет».

— А что случилось? — спросил Роман, после небольшой паузы.

— Я же говорю, проход закрыт, — ответил полицейский уже несколько тише.

— Но мне нужно попасть на С-скую.

— Придется пройти дальше на три улицы и свернуть там.

— Да почему же?

— Какая разница, — ответил полицейский, заметно раздражаясь, — это уже вас не касается.

— Вы что, не можете сказать?

— Не могу! — грозно отрезал полицейский, снова повысив голос.

Понимая, что бессмысленно ждать ответа от человека, которому на протяжении всей его службы каждодневно внушают, что подчиненным не следует задавать лишних вопросов, а только выполнять приказы, Роман молча развернулся и направился назад. Это молчаливое и спокойное повиновение совершенно обезоружило полицейского. Он вдруг понял, что его агрессивная реакция была абсолютно неадекватна ситуации: задавая ему вполне очевидные вопросы, Роман вовсе не хотел отстаивать свои конституционные права на свободу передвижения в родной стране, а только лишь пытался узнать, почему он не может пойти по улице, по которой до этого ходил каждый день. Роман уже прошел несколько шагов, как сзади раздался голос полицейского:

— Ты что не слышал? Премьер приехал.

Произнесено это было уже не грубо, как прежде, но с какой-то напускной небрежностью, неохотно, как будто полицейский хотел подчеркнуть, что проявляет безграничную милость, снизойдя сейчас до объяснений.

Роман обернулся — полицейский действительно обращался к нему.

— Тут форум какой-то проходит, все оцепили, — добавил страж порядка.

— Спасибо, — ответил Роман, устало улыбнувшись, и пошел дальше.

«Тоже мне секретная информация. Не мог сразу сказать что ли…, — думал он про себя. — Оцепили целый район — сейчас еще минут пятнадцать идти».

Роман направился назад по улице, только сейчас обратив внимание на длинную клумбу, протянувшуюся на всю ее длину и засаженную небольшими деревцами. Кое-где на клумбе в особенно облюбованных солнцем местах уже сошел снег, обнаружив горы мусора, который люди успели накидать за зиму и который он до поры до времени бережно скрывал. Загаженная до безобразия клумба бросилась в глаза Роману, и неожиданно к нему вдруг вернулось то, казалось уже отступившее, чувство тревоги, которое охватило его еще в кабинете.

«Ну что я делаю? Уволился с хорошо оплачиваемой работы ради невнятной перспективы. Да еще и с самого начала все не заладилось. Нет, это не к добру, — все сильнее разъедал Романа червь сомнения. — Не звонит. Если бы сделка состоялась, уже наверняка сообщил бы».

Он достал телефон и набрал Дульцова, но тут же, как бы опомнившись, сбросил вызов.

«Зачем я звоню, еще даже не дойдя до места встречи? Может быть, он уже давно ждет меня. И вообще, почему я так переживаю? Все же уже на сто раз взвесил. Что я, по большому счету потерял? Перспективу просидеть в офисе всю свою жизнь в надежде, что начальника повысят и мне представится шанс занять его место. И то, далеко не факт — у Кирилла с его приемами, похоже, больше шансов. Да и что я, в самом деле, даже если и не выгорит наша затея клерком устроиться не смогу, что ли?!», — уже с явным азартом бравировал он себе фактом увольнения, пытаясь таким образом набраться уверенности.

Вскоре Роман вышел на С-скую. Взбудораженный надеждой на то, что друг закончил раньше и уже подъехал на место, он принялся всматриваться в выстроившиеся по обеим сторонам дороги машины и к своей радости почти сразу нашел ту, которую с таким нетерпением искал. Дульцов уже ждал его, и Роман преисполненный вдруг усилившимся внутренним волнением ускорил шаг.

III

Примерно за пять часов до того как Роман оказался на С-ской, когда он еще только готовил свой символический банкет, приуроченный к последнему рабочему дню, мимо его офиса проехал черный седан среднего класса иностранной марки. Автомобиль был не новый, но он просто сиял чистотой от крыши и до самых колес. Это смотрелось настолько неестественно для стоявшей на улице погоды, что могло найтись только два объяснения: или на нем не ездили с самой зимы, или он только-только выехал из мойки. Автомобиль направлялся за пределы N-ска в сторону престижного коттеджного поселка, расположенного на берегу одного из пригородных озер.

В машине находилось трое: двое мужчин расположились на передних сидениях, а женщина — на заднем. Они уже несколько минут ехали молча, и это начинало беспокоить молодого человека, сидящего за рулем. Атмосфера их общения окрашивалось в совершенно для него невыгодные тона, и нужно было спасать ситуацию. Требовалось быстро снять накапливающееся напряжение, вызванное молчанием, под которым любой склонен подразумевать все что угодно, но никогда — хорошее. Только о чем можно поговорить с человеком, которого просто необходимо расположить к себе и который совершенно тебе не знаком?

— Прекрасная погода сегодня, Владимир Алексеевич! — с восхищением прервал тишину молодой человек. — Просто праздник какой-то! — лицо его озарилось радостью и абсолютным счастьем, что, впрочем, полностью соответствовало тому раздолью, которое весна устроила повсюду.

— Да, погода сегодня и в правду замечательная, — сдержанно, но все-таки улыбнувшись, согласился с ним второй мужчина. Это был старик, которому перевалило за семьдесят, но, не смотря на такой уже более чем почтительный возраст, выглядел он очень бодро.

По правде говоря, с виду Владимиру Алексеевичу Белокобыльскому можно было дать не больше шестидесяти. Он был невысокого роста и среднего телосложения, одет со вкусом — в дорогой костюм с галстуком, который удерживался на белоснежной рубашке красивым массивным золотым зажимом. Его полностью седые волосы были хотя и с явными залысинами в районе чуть выше висков, но вполне крепкие и густые, а лицо, достаточно еще ровное, выражало то ли хладость, свойственную умудренному опытом и остепененному человеку, то ли старческое безразличие. Вместе с тем глаза его не потеряли былой живости и не были похожи на тусклый и унылый взгляд иного старика, который и близко не дожил еще до преклонных годов Владимира Алексеевича.

Сдержанность, с которой ответил Белокобыльский, обескуражила собеседника, и тот замолчал, не зная как продолжить беседу. Еще некоторое время они ехали, не проронив ни слова, и молодой человек, отчаявшись завести разговор на отвлеченную тему, уже хотел было перейти прямо к делу, без подготовки, как вдруг заметил на перекрестке очередной полицейский патруль.

— Снова менты стоят, — сказал молодой человек, не убирая взгляд с дороги, отчего невозможно было понять, то ли он обращался ко всем присутствующим в машине, то ли вообще ни к кому, а просто озвучил вслух свои мысли. — Четвертый патруль проезжаем. Что это они повылазили? Может, полнолуние сегодня?

— А вы что не слышали? — поинтересовался у него Белокобыльский. — Премьер же приехал.

— Нет, как-то пропустил, — произнес в недоумении молодой человек. — А зачем приехал?

— Не знаю, — старик пожал плечами, и они оба засмеялись. Напряжение начало понемногу рассеиваться: мужчины расслабились и разговорились.

Белокобыльский оказался вполне приятным собеседником. Общаясь, он имел привычку как-то по-особенному поднимать брови, так что лицо его приобретало простое, даже наивное выражение. Если же он добавлял к себе еще и улыбку, то мало кто мог разглядеть здесь хоть что-то, помимо искренности и самых добрых намерений. Молодой человек, в свою очередь, общался громко, уверенно, и при этом активно жестикулировал; можно даже сказать, что он вел себя несколько нагловато по отношению к человеку, почти в три раза старше его, но это не выглядело грубостью. Такую ненавязчивую, легкую нескромность в наше время принято расценивать как одну из необходимых составляющих успеха. Что поделаешь: наглость — второе счастье. К тому же Белокобыльскому явно импонировала живость собеседника, и было здесь нечто большее, чем симпатия старика к молодому человеку, которому неожиданно стало интересно его мнение. Белокобыльский увидел сейчас себя сорок лет назад: манеры, речь, движения и даже направление мысли молодого человека тронули спрятанные где-то глубоко юношеские воспоминания старика. Эти воспоминания возродились в его сознании, придав окружающей действительности оттенки и настроение тех счастливых моментов, окутали реальность еле уловимой дымкой давно минувших дней, так что на секунду Белокобыльскому даже показалось, что он вернулся в прошлое.

Старик и молодой человек общались уже с нескрываемым удовольствием, когда впереди у дороги показался очередной торговый павильон.

— Давайте сделаем короткую остановку. Я сбегаю, куплю что-нибудь попить, — предложил молодой человек и, заручившись безусловным согласием собеседника, припарковал автомобиль около павильона.

Как только водитель вышел из машины, старик развернулся назад.

— Ты что такая молчаливая сидишь? — с легким беспокойством поинтересовался он у сидящей на заднем сидении женщины. — Ни слова не проронила. Что-то не так?

— Все в порядке, просто нет настроения, — ответила женщина, сдержанно улыбнувшись. — Вы, я смотрю, нашли много общего друг с другом, — добавила она и двусмысленно посмотрела на супруга.

— А что? По-моему, очень интересный парень, — спокойно ответил Белокобыльский.

— Интересный, это точно… Кстати, как его зовут?

— Артем…, — старик задумался, вспоминая отчество, но так и не смог ничего вспомнить.

— Немного нагловат, тебе не кажется? — ненавязчиво заметила женщина.

— Ну, может быть чересчур прямой. Говорит, не разбирая выражения, но это свойство молодости…, — сказал Белокобыльский, по всему, намереваясь добавить еще что-то, но делать этого не стал. На протяжении всего разговора он не прекращал поглядывать в сторону павильона и, заметив сейчас, что Дульцов уже идет назад, поспешил развернуться и поудобнее устроиться на своем сидении.

Автомобилю Дульцова было никак ни меньше десяти лет, однако даже по современным меркам он являлся вполне уютным и комфортным. Просторный салон, отделанный мягким пластиком с вставками «под дерево», был оснащен удобными кожаными сидениями, климат-контролем и системами подогрева всего, что только можно, и даже того что, казалось бы, и не стоило подогревать. Внутри было чисто и не имелось ничего лишнего, только сумка для ноутбука на заднем сидении и кусок какой-то материи в боковом кармане водительской двери. Да еще в районе бардачка напротив пассажирского сидения, на вычищенной до блеска панели было пристроено три небольшие иконки: ярко-золотого цвета рамки обрамляли красочные, хорошо пропечатанные образа, совершенно не потускневшие от солнца, как это обычно бывает с иконами в машинах.

— Сока не было, только минеральная вода, — сказал Дульцов, садясь в автомобиль. В руках у него было три маленьких бутылки среднегазированной минеральной воды, одну из которых он протянул Белокобыльскому, а одну, развернувшись назад, предложил его супруге, но услышав вежливый отказ, пристроил ее между передними сидениями.

— Спасибо, — ответил старик улыбнувшись. Такое внимание Дульцова было для него неожиданным, но явилось оно очень кстати, так как к нему потихоньку уже начала подкрадываться жажда. Он сразу открыл бутылку и с явным удовольствием в один подход отпил от нее третью часть.

Молодой человек тоже сделал несколько глотков (правда, в отличие от Белокобыльского, без какого-либо желания, так как пить совершенно не хотел), после чего убрал бутылку, и компания снова продолжила путь.

Дульцов сильно волновался. Вариант с Белокобыльским был совсем не железный, а скорее даже очень слабый. Да и подстраховки в виде покупателя, уже якобы изъявившего желание купить участок, в существовании которого он заверил Романа, не было вовсе. На самом же деле ситуация была еще плачевнее.

Земля под строительство коттеджного поселка «Озерный» несколько лет назад была выделена на правах аренды одной фирме, по слухам зарегистрированной то ли на тещу, то ли на племянницу главы района, который и подписал бумаги о создании поселка. На земле планировалось провести грандиозные преобразования и Дульцов, узнав об этом, умудрился по своим контактам приобрести там один очень хороший угловой участок. Поначалу все шло замечательно, и обустройство велось даже быстрее, чем планировалось. Уже к декабрю прошлого года фирма завершила работы, распродала еще остававшиеся у нее участки и после того, как было сформировано товарищество собственников жилья, благополучно обанкротилась. Ничего не предвещало беды, как вдруг в феврале до Дульцова дошел слух, что небезызвестный глава района подал в отставку и уже уехал из страны наслаждаться безбедной жизнью в одном из райских уголков нашей планеты. Имея большой опыт в таких делах, Дульцов прекрасно понимал, к чему это может привести, и сразу выставил участок на продажу. Но события развивались стремительно.

Новый глава района, поставленный взамен прежнего, решил немедленно в полной мере проявить себя и сходу объявил, что «Озерный» является средством обогащения и основным элементом коррупционной сделки, что на самом деле земли возле озера не предназначены для жилищного строительства и представляют собой охраняемую природную территорию, в связи с чем поспешил выдать и отдельное свое указание. Согласно этому указанию администрацией было принято решение «Озерный» снести, а для жильцов выделялся новый участок, такой же площади, но в двадцати километрах дальше по трассе. Перспектива поменять обжитое и благоустроенное место со всеми необходимыми коммуникациями на берегу озера на участок в чистом поле мало радовала Дульцова, но меньше всего она устраивала тех счастливых обладателей земли в «Озерном», которые уже успели отстроить там дома. Надо сказать, что среди них были очень влиятельные фигуры, и между жильцами поселка и муниципалитетом разгорелась нешуточная борьба. Силы были примерно равны и спор затянулся.

Очень быстро ситуация становилась общеизвестной. И без того небольшое количество желающих купить землю в элитном коттеджном поселке уменьшалось на глазах. Кроме этого, на днях муниципалитет наложил арест на любые сделки с участками «Озёрного». Благодаря своим связям в департаменте недвижимости, Дульцов мог оформить куплю-продажу задним числом, но там тоже сидели не волшебники, и у него в распоряжении было не больше недели. Он знал, что если не успеет в этот срок, то похоронит все свои средства в участке, с которым невозможно будет ничего сделать пока идет спор, грозивший затянуться на годы. Трезво оценивая ситуацию, Дульцов понимал, что Белокобыльский, скорее всего, его последний шанс, и это оказывало сильнейшее давление на него — он еще никогда так не волновался при встрече с покупателем.

«Старик вроде бы довольно простой… но тетка-то у него, похоже, вреднющая, — думал про себя Дульцов. — Как бы она мне все не испортила», — он поднял глаза и посмотрел в зеркало для того, чтобы получше разглядеть сидевшую сзади женщину. На улице он не успел этого сделать, а в машине она сразу села за его сидение и как он не пытался увидеть ее, у него решительно ничего не получалось. Не удалось ему встретиться с ней взглядом и в этот раз. За все время поездки женщина ни разу не заговорила, да и вообще никак себя не проявляла, что доставляло молодому человеку определенный дискомфорт. «Одно радует — похоже, они ничего не знают обо всей этой заварухе с переносом поселка», — с облегчением подметил про себя Дульцов.

— Вы как к рыбалке относитесь? — живо улыбаясь, поинтересовался он у своего спутника.

— Только положительно, — ответил Белокобыльский. — Я заядлый рыбак. Люблю и летом с удочкой посидеть, и зимой. Правда последнее время все реже получается выбираться.

— Да, в своей жизни мы, как правило, проходим мимо того, чем бы в действительности хотели ее наполнить, — с видом легкой задумчивости заметил Дульцов. — В поселке есть отличное озеро с пирсом. Мы рыбачили там этой зимой. Рыбы наловили! Ляжешь прямо на лед, головой к лунке, и смотришь вниз. А там окуни просто кишат вокруг крючка!

— А на что ловили? — с живым интересом спросил Белокобыльский.

— Не знаю, на червяка какого-то… Я с другом ездил. Это он, вообще-то, в нашей компании фанат рыбалки.

— Может на опарыша? — не унимался старик.

Дульцов отрицательно покачал головой.

— Ну, хоть как выглядел?

— Да какой-то красный, маленький, водянистый червячок.

— А-а-а, на мотыля! Хорошая подкормка, — авторитетно заключил Белокобыльский. Он замолчал и Дульцов внутренне порадовался тому, что старик, наконец, оставил свои расспросы о рыбной наживке.

— Значит, решили загород перебраться? — спросил он.

Этот вопрос застал Белокобыльского врасплох — он с растерянным видом посмотрел на собеседника, будто бы решаясь, что ответить. Как человек, проживший большую часть своей долгой жизни в государстве, в котором слово «спекулянт» подразумевало обвинение в общественном преступлении, он не хотел раскрывать истинных целей планируемого им приобретения.

— Да, хотелось бы обосноваться где-нибудь в пригороде, — произнес, наконец, старик.

Дульцов посмотрел на него с невинной улыбкой и, не сказав ни слова, лишь кивнул головой в одобрительном согласии. Возникла молчаливая пауза, но он упорно ждал, пока, уже порядком разговорившийся покупатель, небезосновательно подозревая в молчании недоверие к его словам, не станет заполнять тишину доводами в подтверждение своей искренности, и этим не начнет убеждать сам себя в том, как замечательна его предстоящая покупка.

— Надоела эта цивилизация, — и вправду не выдержав молчания, продолжил Белокобыльский. — Шум, гам, суета. Да и в возрасте хочется уже спокойствия и тишины. Свой дом, участок — это же так здорово. Пожить поближе к природе, никаких соседей — сам себе хозяин.

«Э-э, да ты старичок, совсем заврался, — слушая Белокобыльского, думал про себя Дульцов. — Затеять строительство с нуля в таком возрасте. Не-е-ет!.. Вон как наряжен — в костюме и при галстуке. Наверняка, работаешь в какой-нибудь государственной структуре: на хорошем месте и поближе к бюджетным деньгам. Берешь на лапу, да еще так берешь, что на себя и потратить не успеваешь — в недвижимость вкладываешь!».

— Вам понравится «Озерный», — подхватил Дульцов, как только Белокобыльский замолчал. — Поселок окружен прекрасным сосновым бором, в котором полным полно грибов; воздух восхитительный. Находится прямо возле озера (там, как раз, мы и рыбачили этой зимой), песчаный пляж, пирс для лодок, — он сделал небольшую паузу и как-бы между прочим продолжил: — Да и вообще, выгодное приобретение. Сейчас опасно вкладывать деньги куда попала, а депозиты в банках ниже инфляции. В этом смысле недвижимость — наилучший вариант.

— Это точно… И вроде бы участки спросом пользуются, — осторожно спросил Белокобыльский, заметно заинтересовавшись таким подходом к делу его собеседник.

— Дорожают на глазах, — заверительно произнес Дульцов. — И свободных уже почти не осталось. Еще два года назад у меня по соседству домов не было, а сейчас — шикарные коттеджи стоят. Вообще, можно хорошие деньги сделать, — продолжил он, замечая, что старик слушает его с плохо скрываемым интересом. — Даже если просто фундамент залить и коробку поставить — пару миллионов чистыми выйдет.

— А почему вы продаете участок? — сходу поинтересовался Белокобыльский. Ясно стало, что этот вопрос уже долгое время очень сильно волновал старика, и он не мог удержаться, чтобы не задать его сейчас.

— Хотел отстроиться и переехать в свой дом жить, — ответил Дульцов с самым естественным и искренним видом. — А потом… Потом прикинул стоимость, пообщался с подрядчиками и понял, что не потяну.

Отвечая старику, Дульцов в один момент запнулся, не зная как продолжить. На мгновение тело его будто окаменело, голова слегка затряслась, мурашки побежали по спине. Несмотря на то, что он предвидел вопрос и был готов к нему, его одолели сомнения. Правильно ли он делает, или именно этого и ждет Белокобыльский? Может старик манипулирует им, и заученный ответ выдаст его истинные намерения?

Дульцов давно уже привык к волнению при заключении сделок и умел прекрасно с ним справляться, но в этот раз помимо волнения он испытывал новое, до этого ему незнакомое странное чувство. Раньше, идя на встречу с потенциальным покупателем он знал, что время работает на стороне продавца и упустив клиента он в сущности мало что потеряет, так как его актив останется при нем. Сейчас же, с осознанием того факта, что это был его последний шанс, на Дульцова напал настоящий страх — страх не заключить сделку. Он не понимал, что с ним происходит, не осознавал свой страх, но хорошо ощущал е