Глава седьмая. Растущая слава композитора и дирижера. 1902—1906
Рост славы Рахманинова-композитора в Москве. – Концертная деятельность. – Концерт в Вене. – Новый генеральный директор Императорских театров в Москве. – Рахманинов – первый дирижер московского Большого театра. – Неделя Чайковского. – Революция 1905 года. – «Пан воевода» Римского-Корсакова и начало более тесной дружбы с композиторами Санкт-Петербурга. – Две оперы Рахманинова: «Скупой рыцарь» и «Франческа да Римини». – Решение оставить Москву с тем, чтобы на время избежать обессиливающей музыкальной деятельности.
В течение первых десяти лет XX века слава Рахманинова-композитора росла в Москве не по дням, а по часам и увеличивалась с каждым новым произведением. Он наслаждался беспримерной популярностью, сопровождаемой поклонением, распространявшимся на все слои общества белокаменной Москвы. Хотя в Санкт-Петербурге к Рахманинову относились куда более сочувственно, чем к другим московским композиторам, тем не менее в целом там сохранялось некоторое отчуждение, далекое от взрывов энтузиазма, с которым встречалось в Москве каждое новое сочинение композитора. Особенным успехом пользовались романсы, они исполнялись во всех концертных залах, равно как и в каждом доме, где только стоял инструмент и находился член семьи, умеющий петь. Не будет преувеличением сказать, что Рахманинов пользовался такой же популярностью, как в свое время Чайковский. Публика, во всяком случае, без колебаний вручила ему корону музыкального суверена, которой, кроме Рахманинова, удостаивался только Чайковский. И лишь некоторые консерваторские круги, возглавляемые Сафоновым, так и не простившим автору до-диез-минорной Прелюдии, что он не стал его учеником, наблюдали за этим победным шествием со смешанными чувствами. Консерваторский диктатор, который заставил раскошелиться московскую плутократию на роскошное монументальное здание консерватории, сооруженное под его наблюдением, направлял общественное мнение в сторону восхищения Рахманиновым как автором Второго концерта для фортепиано с оркестром и других произведений этого периода, но отнюдь не как исполнителем. В 1908 году Рахманинов снова начал давать концерты за границей. Со времени своего блистательного дебюта в Лондоне, сопровождавшегося приступом депрессии, застопорившим дальнейшую деятельность, молодой художник не выступал за границей. Теперь он получил приглашение от Венского филармонического общества сыграть в Вене свой Второй концерт[66]. Успех его был вполне достойным, но не сенсационным. Как и в случае с другими первоклассными артистами, такими как Карузо, Падеревский, Крейслер, ему сначала надо было получить признание в Америке, чтобы добиться в Европе того успеха, которого он заслуживал. К несчастью, Рахманинов попал в Америку значительно позже, в другой период своей жизни. Европейские пианисты могли вздохнуть свободно, так как Рахманинов вернулся в Москву, не подозревая о своем значении как пианиста.
Однако на родине его слава композитора и постоянно растущий авторитет артистической личности привлекли внимание официальных кругов. Руководители Императорских театров начали зондировать почву. И в их среду, под влиянием нового директора Императорских театров Москвы, начали проникать новые веяния. Речь идет о Большом театре (опера и балет), Малом театре (проблемные пьесы) и Новом театре (современная комедия и время от времени легкие комические оперы). Новый руководитель, занявший место генерального директора всех московских Императорских театров, некто Теляковский, полковник-кавалергард в отставке, не пользовался особой известностью. На пост директора-администратора всех Императорских театров его привела чистая случайность, но благодаря проницательному уму и невероятной энергии (качествам, не столь часто встречающимся у людей на такой должности) он достиг выдающихся результатов, которые принесли ему не только профессиональное удовлетворение, но и титулы, и соответствующие знаки отличия.
«Новые времена – новые песни» – гласит пословица, и это как нельзя более соответствовало моменту, в который Теляковский занял свое место. Он должен был бороться с самыми закоренелыми предрассудками, противопоставляя им силу своей художнической индивидуальности. Его первый шаг состоял в просьбе о роспуске всех артистов уже далеко не первой молодости, которые продолжали свою службу на ангажементе только благодаря лености и безразличию Управления театрами. Следом он получил разрешение привлечь молодых и многообещающих артистов. Больше всего ему хотелось расчистить путь молодым талантам. Его первая крупная акция – приглашение в труппу Большого театра в 1898 году Шаляпина – имела громадный успех. Теперь он готовился к следующей, обещавшей стать еще более значительной и касавшейся Рахманинова. Кто дирижировал в Большом театре? Главным и единственным достойным дирижером был Ипполит Альгани, еврей итальянского происхождения. Он отличался необыкновенной музыкальностью, профессионализмом, надежностью, но сказать, что его творческая индивидуальность обладала силой свежего мартовского ветра, выметающего пыль из всех закоулков сцены и оркестра, было никак нельзя. Между тем существовал молодой музыкант, уже ставший героем многих разнообразных слухов и пересудов в городе, обладавший недюжинными музыкальными дарованиями, не только выдающийся пианист, но и человек, который за недолгий срок пребывания в Мамонтовской опере доказал, что может прекрасно руководить оркестром, – Рахманинов. Теляковский направил к нему своих посланцев. «Высокопоставленные чиновники», как назвал их Рахманинов, пришли к нему домой, предпринимали попытки встречаться с ним в других местах, расспрашивали о его работе, расписывая в самых превосходных степенях все социальные и художественные преимущества поста в Императорских театрах. Молодой композитор долгое время сопротивлялся, но в конце концов его убедили принять приглашение. Рахманинова привлекли не материальные выгоды, но единственно артистические перспективы, которые открывало перед ним принятие такого поста, и возможность работы с Шаляпиным во славу русского искусства. В начале сезона 1905/06 года Рахманинов поступил в московский Императорский Большой театр в качестве дирижера[67]. Теляковскому и его помощникам понадобилось полтора года, чтобы убедить Рахманинова сделать этот шаг. Рахманинову представлялось очень тяжелым расставание с неограниченной свободой частной жизни. Он боялся, что, несмотря на долгий летний отпуск (более трех месяцев), предоставляемый Императорскими театрами, его композиторская работа пострадает от напряженной и однообразной рутины дирижерской деятельности. Хотя официально, в сущности для того, чтобы пощадить чувства Альтани, он не был поставлен над ним, Рахманинов получил почти неограниченную свободу, которая делала его положение исключительным. Подобными правами пользовался Эдуард Направник в Санкт-Петербургской Императорской опере. Но вместо того чтобы подписать контракт на пять лет, он согласился связать себя только на текущий сезон – с октября по март.
Москва предвкушала первое появление Рахманинова в качестве дирижера Большого театра с большим волнением: оправдает ли надежды всеобщий любимец? Победа оказалась опьяняющей и бесспорной. Первым спектаклем Рахманинов выбрал «Русалку» Даргомыжского, одно из немногочисленных классических произведений среди русских опер. Рахманинов остановил свой выбор на «Русалке», может быть потому, что именно в этой опере Шаляпину принадлежала одна из его блестящих партий – старого Мельника, который сходит с ума после самоубийства дочери и воображает себя вороном. Этот эпизод предоставлял массу возможностей и открывал перед драматическим гением Шаляпина неограниченные возможности. Однако работа над «Русалкой», весьма волнующая, вовсе не давала дирижеру возможности блеснуть ни в одном номере. Несмотря на это и независимо от триумфа Шаляпина, Рахманинов имел сенсационный успех. Фурор, вполне возможно, был вызван тем обстоятельством, что публику, всегда падкую на сенсации, взволновал сам факт первого появления Рахманинова за дирижерским пультом Большого театра. Поначалу его не могли обнаружить, потому что зрители искали фигуру дирижера непосредственно за суфлерской будкой – в том месте, откуда, как правило, управляли оперными оркестрами и в Большом, и в других русских театрах. Но Рахманинов, презрев предупреждения почтенного маэстро Альтани, который, подобно всем рутинерам, утверждал, что оперой можно дирижировать, только стоя лицом к певцам и спиной к оркестру, поломал эту традицию. Он последовал примеру Рихарда Вагнера и установил дирижерский пульт перед оркестром. Успех доказал его правоту, но, убеждая Альтани, который вскоре скончался, он столкнулся с большими трудностями, доказывая, что это единственно правильное место для дирижера, и испрашивая разрешения навсегда оставить пульт перед оркестром. Пока все дирижеры не убедились, что новое расположение пульта существенно помогает работе, каждый раз, когда Рахманинов дирижировал, приходилось передвигать заодно с дирижерским и большинство пультов оркестрантов. Естественно, такая ситуация порождала многочисленные неудобства и постоянно вызывала среди рабочих сцены насмешки над чудачествами нового дирижера.
Рахманинов, однако, не был человеком, склонным к уступкам в тех случаях, когда считал себя правым. В вопросах, касающихся искусства, он никогда не шел на компромиссы. Эта верность своим убеждениям, которую многие несправедливо принимали за упрямство, потому что Рахманинов всегда уступал аргументам более убедительным, чем его собственные, заставила его друзей испытать опасения относительно будущей карьеры Рахманинова – оперного дирижера. Они ожидали страшных конфликтов между ним и некоторыми прославленными певцами, среди которых самым горячим темпераментом и упорством отличался, конечно же, Шаляпин. В санкт-петербургских и московских театрах Шаляпин перессорился буквально со всеми дирижерами. Но этим мрачным предчувствиям не суждено было сбыться, и катастрофа так и не разразилась. Музыкальный авторитет Рахманинова оказался настолько велик, его полное превосходство во время каждой репетиции настолько очевидно и настолько исключало всякие возражения, что никто не осмеливался выступить против.
Положение Рахманинова укрепляла и раз и навсегда занятая им позиция: он сторонился всяческих личных интриг и нещадно подавлял поклонение примадоннам, как правило, разлагающее атмосферу большинства оперных театров. Фаворитизм, который обычно сопутствует большим дирижерам в опере, в присутствии Рахманинова не мог найти себе места. Его спокойное и полное достоинства поведение, его объективные суждения, отметающие все обоснования, кроме чисто художественных, неизменно сдержанная манера и ровное обхождение пресекали все попытки примадонн завладеть его вниманием. Неудивительно, что в такой «очищенной» обстановке артистическая жизнь Москвы забила ключом.
К несчастью, объективные обстоятельства российской действительности не способствовали попыткам Рахманинова провести реформу в русском театре. Напротив, за стенами театра все было направлено на то, чтобы свести на нет артистические успехи, достигнутые и взлелеянные здесь, уменьшить их резонанс в московском обществе и более широких кругах оперной публики.
Всем известно, что осенью 1905 года, сразу же по окончании японской войны, принесшей России позорное поражение, а также вследствие октябрьского манифеста графа Витте, объявляющего отречение царя от абсолютной власти, в Москве и Санкт-Петербурге вспыхнула революция. К сожалению, правительство не восприняло ее всерьез, как это требовалось, и не извлекло из нее уроков на будущее. Революционный переворот, названный «аграрными беспорядками», был с трудом подавлен так называемыми «карательными отрядами». Революция поразила и другие районы страны и распространила свое разрушительное действие, террор и убийства на целые губернии. В ноябре и декабре этого года положение в Москве было тяжелым. Началась всеобщая забастовка. Свет, вода, почта, телеграф, транспорт перестали функционировать. Жители вынуждены были выстаивать огромные очереди («хвосты», как их называли в Москве), вооружившись бидонами и ведрами, чтобы набрать дневную порцию воды из немногочисленных московских колодцев. После пяти часов вечера город погружался в непроглядную тьму. Улицы патрулировались полицией, забастовочными пикетами и преступными бандами, которых ставили в качестве защитников, обыскивающих каждого встречного, в результате чего несчастные жертвы оказывались с пустыми карманами. Неудивительно, что мало кто осмеливался выходить на улицу! Сначала театры оставались открытыми, спектакли шли в пустых залах, но впоследствии они тоже должны были закрыться, потому что музыканты, рабочие сцены и все остальные театральные служащие присоединились к забастовке. В декабре шли уличные бои на баррикадах; даже гвардейские и казацкие отряды, вызванные из Санкт-Петербурга, не смогли сразу овладеть ситуацией и направить жизнь в нормальное русло. В это время царское правительство меньше, чем когда бы то ни было, склонялось пойти на уступки.
Согласитесь, что обстоятельства отнюдь не благоприятствовали успешному развитию карьеры оперного дирижера, да еще в театре, названия которого – «Императорский» – было достаточно, чтобы вызвать ярость у бездумной толпы. Такие происшествия, в особенности случаи насилия, совершенные в разных районах страны под влиянием слепого разрушительного инстинкта, произвели глубокое впечатление на Рахманинова. Они, несомненно, сыграли роль в его отношении к «Великой» русской революции двенадцать лет спустя и заставили его покинуть родину. Ничто не вызывало в нем большего отвращения, чем поругание чернью самых прекрасных человеческих идеалов, личной свободы. Так как ему самому была свойственна строжайшая дисциплина и каждое достижение, явившееся плодом напряженной работы, вызывало в нем величайшее восхищение, он был не способен проявить малейшую терпимость к тому, что он называл «недостатком дисциплины».
