Оглавление

День первый

Пазик фыркнул точно норовистый конь, подкинул утомленных духотой пассажиров, дернулся и замер с чувством выполненного долга. «Остров, приехали!» — крикнул водитель. «Эх ты, Попрыгунчик, — беззлобно выругался бородатый дедок в оранжевой бейсболке, — чо ж, я всадник, чтобы так скакать, да без седла-то?» Бабы вразнобой захихикали.

Двери, похожие на старую гармонь, медленно, с шипением открылись. Мужички и бабы, навьюченные баулами, вывалились в рыжее пыльное облако.

Ника нерешительно направилась к выходу. С тоской взглянула на игривую бахрому по периметру лобового стекла, на байковое одеяло, наброшенное на кожух мотора. Не хотелось покидать эту трогательно-домашнюю развалюху. Стоит ли выходить? Кто она? Всего лишь подросток пятнадцати лет. Получится ли? А может, зря она все это затеяла?..

Парной незнакомый воздух, замешанный на травах и кострах, нежной ладошкой прикоснулся к щеке. Ника накинула на плечи рюкзак и спрыгнула с подножки автобуса. Огляделась. На краю небольшой площади — одноэтажный кирпичный дом с зеленой вывеской «Продукты», на соседнем деревянном — синяя табличка «Почта».

Всезнающие бабули возле магазина вели оживленный разговор. Прислушалась. Разобрать трудно. Мерный звук голосов переплетался с жужжанием мух и гудением стрекоз, выпрыгивали кузнечиками отдельные фразы: «а Лешка-то со Светкой-самогонщицей провожается», «гляди-ка!», «че хоть ты, Петровна, лязги-то собираешь?».

Ника подошла:

— Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, вы знаете Плетнева Валерия Федоровича?

Бабульки замолкли, посмотрели на нее с обычной старушечьей смесью подозрительности и любопытства.

— Как не знать — знаем. А ты, девушка, чья будешь?

— Ничья. Скажите, как его найти?

— Ишь ты — ничья, — бабули обменялись разочарованными взглядами, поджали губы, но ответили: — Иди вот по этой улице до конца, по правую руку на отшибе увидишь некрашеный дом, в бурьяне, без забора. Там своего Валерку и отыщешь.

— Спасибо.

Ника бодро зашагала по дороге. Цветные домики с резными наличниками приветливо подмигивали ей окошками, посылая солнечных зайчиков. Цветы иван-чая, кучно растущие вдоль обочин, с грацией тонконогих манекенщиц тянулись к Нике, качали растрепанными розовыми головками, как будто ждали команды начать модное дефиле. Она сорвала несколько. По привычке пошла в гугл за подсказкой, как сплести венок, но интернета не было, поэтому с сожалением выбросила.

Вскоре домики по сторонам улицы кончились, и саму дорогу внезапно перегородили заросли бурьяна и крапивы. До леса, который с площади едва виднелся, теперь, казалось, рукой подать. Ника растерянно оглянулась. Запутали вечно недовольные бабушки, не туда отправили? Уже хотела было повернуть обратно, но сквозь заросли разглядела что-то похожее на избушку. И, точно по мановению волшебной палочки, прямо под ногами обнаружила узкую тропинку в обход, по ней и пошла.

Домишко выглядел необычно. Вроде покосившийся, обветшалый — того гляди развалится, — но было в нем что-то диковинное, даже сказочное. Стена! Одну стену украшали глянцевые каменные плитки желто-оранжевых оттенков — на солнце они сияли и перламутрово переливались, как чешуя золотой рыбки. Ника невольно улыбнулась. Подошла ближе, потрогала стену: она была теплой и гладкой. Заглянула в окно: сквозь солнечные блики ничего не разобрать. Обошла дом вокруг. Дверь приоткрыта. Постучала. Хриплый кашель известил, что в доме кто-то есть.

— Тут я, тут, — просипел мужской голос.

Небритый мужичок неопределенного возраста, с длинными волосами, собранными в хвост, высунул наружу голову:

— Чем обязан?

— Плетнев? — растерянно пробормотала Ника.

— Ну. Он самый.

— Валерий Федорович? — уточнила недоверчиво.

— Паспорт, что ли, показать?..

Ника скинула со спины рюкзак, расстегнула молнию, вытащила из внутреннего кармана фотографию, протянула мужичку. На фото улыбающийся длинноволосый парень с гитарой обнимал девушку.

— Это вы?

Мужичок подслеповато прищурился, улыбнулся, не размыкая губ:

— Я, кто ж еще! Лет этак двадцать назад.

— Шестнадцать, — холодно поправила Ника. Ткнула пальцем в девушку: — А это кто?

— Это? — мужичок пошамкал губами, не удержался — оскалился в широкой улыбке, обнажив отсутствие верхнего зуба. — Так э́то, как же ее… Ирка! Ирка с польской фамилией. Студентка она была, то ли из меда, то ли из педа… Забыл.

— Троицкая.

— Ага, точно! Ирка Троицкая. А вы откуда знаете? — мужик снова закашлялся.

Ника оглянулась, ища глазами тропинку, что привела ее сюда: может, ну его — развернуться и домой? Немного помедлила, но все же решительно повернула голову и уперлась взглядом в незнакомое лицо. Оно было пустым, потухшим: выцветшие глаза как дно старого оцинкованного ведра, между бровей — борозда, след давнего разочарования, в уголках рта — две складки. В общем, лицо было совсем не таким, как на фотографии, не таким, каким Ника его себе представляла.

— Дело в том, что я… ее дочь.

Мужичок встрепенулся, глаза ожили:

— Надо же! У Ирки дочь. Такая большая. А Ирка-то сама как?

— Нормально. Дело в другом. Как бы это сказать… — Ника провела рукой по лбу, вытерла выступивший пот. — Еще я ваша дочь.

­ Мужик поперхнулся и оцепенел.

— Вам плохо? — встревожилась Ника.

Он не ответил — застыл столбом. Нике почему-то представился городничий из «Ревизора». Немая сцена. «Отомри», — мысленно приказала она, когда пауза стала затягиваться даже по театральным меркам. Мужичок, будто услышав, очнулся и распахнул дверь:

— З-заходите… Заходи, то есть…

Нерешительно раскинул руки. Ника увернулась.

— Ковид? — спросила сухо.

— Чего?.. — мужичок напрягся, потом сообразил: — А, нет. Это так, курю много.

Ника переступила порог. Встречать ее в коридор, казалось, высыпал весь имевшийся в доме хлам. Ведра, корыто, столярные инструменты, куски фанеры, стопки газет — все это загромождало узкое пространство.

— Проходи сюда, — проскочив коридор, мужичок открыл дверь в комнату.

Кто-то шмыгнул под ногами Ники с пронзительным писком. Она невольно вскрикнула. Крыса?!

— Не бойся — это кошка Манька, она пугливая. Приблудилась.

Комната вполне логично была похожа на хозяина: такая же странная, полуживая и запущенная.

— Все планирую порядок навести, да как-то не складывается. Осенью обязательно ремонт сделаю, — хозяин, извиняясь, развел руками. — Ты садись, а я чайку соображу.

Ника поставила рюкзак на пол, сунула руки в карманы, обвела глазами комнату.

Печь, расписанная красными конями на тонких, точно паучьих, лапках, делила комнату на две части. Слева, вальяжно раскинувшись, покоился угловой диван грязно-желтого цвета. Подушка, распластавшаяся бесформенной амебой, лежбище одежды на спинке и засаленные шлепанцы на полу говорили о том, что это самое востребованное место в доме. Со стены над диваном безучастно взирал на гостью музыкант с постера — вроде бы Гребенщиков. Рядом с диваном примостился невысокий костлявый стеллаж. Одной ножки не хватало, ее заменяла стопка книг. Несмотря на инвалидность первой группы, стеллаж храбрился, на пенсию не спешил, но и за собой уже не следил: книги на нем были навалены как попало — стоя, лежа, вперемешку с журналами и сосланной сюда за какие-то прегрешения посудой. На полу наискосок, как экспонат из забытого богом краеведческого музея, лежал пестрый лоскутный половик. Стол был придвинут к стене и заставлен тарелками и кружками, судя по всему, давно пребывавшими в посудной нирване. А на стене напротив дивана, окном в иной мир, располагался телевизор — большой, плоский, современный, барствующий в этой сонной атмосфере.

Пока Ника разглядывала тоскливый интерьер, Плетнев суетился с чаем.

— Вы… ты, то есть… вовремя: у меня как раз чайник вскипел, только заварю свеженького. Пара минут — и готово. А может, чего покрепче за встречу?

— Мне пятнадцать, — Ника запустила в него возмущенным взглядом, подошла к столу, села на табуретку.

— Сахар только вот кончился, но есть пряники. И еще яблоки.

Хозяин поставил перед Никой чашку и придвинул тарелку с отбитым краем, на которой, сиротливо жались друг к другу два пряника. Несколько яблок, когда-то раскатившихся по столу в причудливой композиции, покрылись сетью морщин и пылью времен.

Ника почувствовала приступ голода и вспомнила, что ничего не ела с раннего утра, поэтому и чаю, и страдавшим от обезвоживания яблокам обрадовалась.

— А я себе налью, если не возражаете… не возражаешь… — Плетнев ушел в ту часть комнаты, что скрывалась за печью, вернулся с початой бутылкой, выудил относительно чистый, по его оценке, стакан из залежей посуды на столе, плеснул в него жидкости непонятного цвета. — Ну, за встречу!

Ника проводила стакан брезгливым взглядом, поморщилась:

— Вы алкоголик?

Плетнев передернул плечами, крякнул, поднял глаза на Нику:

— Что ты! Завязал. Я свой Байкал давно выпил. Больше не тянет, ни-ни. Это так — случай-то какой!

Он помолчал.

— Шестнадцать, говоришь?

— Пятнадцать, — поправила Ника. Пряник, решив стоять до последней крошки, поддавался еле-еле.

— Пятнадцать… — повторил задумчиво, сощурил глаза, пошамкал беззвучно ртом — видимо, считал. — А звать-то как?

— Ника.

— Нинка?.. А че ж она тебя так чуднó назвала, старомодно как-то?

— Какая Нинка — Ника! Вероника Валерьевна Троицкая.

— Вероника Валерьевна… Дела-а… — он надолго замолчал, Нике даже показалось, что завис, как это бывает с компьютером. — Да… Дочь… Неожиданно… Скажу сразу: ты прости меня — в том ведь, что вот так оно, не особо моя-то вина.

Драматично вздохнул.

— Эх, Ирка, Ирка… Честно сказать, ничего такого важного и не было между нами. Так, почудили.

— Было, не было… А ребенка святой дух надул? — Нике стало ужасно обидно за маму.

— Зачем — святой дух? Мне ведь казалось сперва, что люблю ее. Ох и влюбчивый я был по молодости… А потом как-то все в рутину ушло, скучно стало. У меня девчонок тогда знаешь сколько было! Я ж на «Авторадио» работал — контент генерил, рекламу всякую делал, сам и начитывал, и пел. Девчонки липли — страсть!

— И что?

— Ну, и ушел. От Ирки. Мы в Калининград должны были ехать, билеты уже купили. Отец с рейса пришел в порт. С машиной. Надо было перегнать. Пошел я домой за паспортом да и не вернулся. Потом уж услышал, что Ирка вроде как беременная. Я ждал, что она сама мне скажет, обсудим. А она гордая — даже не позвонила. А потом закрутилось… Другая жизнь, то да се… Думал, она аборт сделала… Я ж пацаном был: не готов совсем ни к женитьбе, ни к отцовству.

— Ничего се