Оглавление

Пролог

— Генрих Францевич, вы помните о нашем уговоре? Наталия ни в коем случае не должна узнать, что я позволил вам… гм, вынужден был позволить… испробовать менторидин на Алимпии.

— Как можно, Аркадий Маркович?! Мигрень девочки легко объясняется возрастными изменениями организма.

— И каков прогноз?

— Думаю, что кризис миновал.

— Конфеты поспособствовали?

— В некотором роде… Как закрепляющая терапия. Кстати, можете меня поздравить: я наконец-то получил патент!

— Прекрасная новость! Однако, не считаете ли вы, что гипнотические сеансы все же чрезмерны для детского организма?

— Вполне допускаю. Поэтому с сегодняшнего дня я исключаю гипноз!

— Значит ли это, что моя дочь…

— Уверяю вас, девочка будет жить!

— Значит ли это, что моя дочь навсегда избавиться от вещих снов?

— Не думаю, — рассмеялся профессор Кроненберг, со знанием дела поглядывая на ювелира Бруковича. — Она же у вас такая фантазерка!

— А вот это вы верно подметили, — с затаенной легкостью промолвил Аркадий Маркович, благоговейно поглаживая оттопыренный немалым гонораром карман сюртука. — Что ж, Генрих Францевич, встретимся через час в бальной зале и смею надеяться, что уж в нынешнем сне Алимпия не определит вас в убийцы…

Часть 1. Прошлое

Глава 1

В просторной комнате, освещенной лишь керосиновой лампой, пахло горькой полынью, развешанной сухими пучками по тонущим в темноте углам, да кислыми щами, что готовила на кухне сердобольная повариха Христина. Однако никто не спешил раздвинуть портьеры и впустить хотя бы каплю свежего воздуха в покои больного. Так они и стояли, замерев в изножье кровати, с тайной надеждой на скорую кончину мученика.

Высокая статная дама горестно вздохнула, прижав к уголкам глаз кружевной платочек. На ней был строгий домашний наряд: аккуратная шелковая блузка с рукавами-буфами, клинообразная шерстяная юбка и узконосые туфельки на каблучке. Светлые густые волосы, собранные в высокий узел на затылке, поддерживал серебряный гребень.

Полнотелый юнец в суконном костюме не по размеру, опустив долу карие очи, в который раз пересчитывал паркетные половицы от кровати больного до собственных ботинок — ровно десять с половиной. Не выдержав монотонного занятия, он еще больше ссутулился и широко зевнул, отчего тесный пиджачок на юношеских плечах робко треснул по шву.

— Гектор, — недовольно прошептала дама, — твой дядя, будь он при памяти, всенепременно поставил бы тебе на вид подобные манеры. Потрудись впредь не проявлять неучтивости к несчастному страдальцу. И застегни пуговку на гульфике, будь любезен! Не уподобляйся босяцкой голытьбе, — добавила она, поглядывая на невысокого упитанного доктора в круглом пенсне, который извлек из недр саквояжа стеклянную банку с извивающимися пиявками и принялся разглядывать их в тусклом свете керосиновой лампы.

— Но, маман, — неожиданно густым баском отозвался юнец, — вставать с петухами третий день кряду для меня невыносимо. Вы несправедливы ко мне, вы меня совсем не жалеете!

— Милый мой мальчик, — сказала дама, повернувшись к нему бледным лицом. — Ты оценишь мою заботу, когда уважаемый нотариус вскроет завещание твоего дядюшки.

— На босяцких штанах гульфиков нет, — пробурчал невпопад Гектор, прикрыв рукой очередной зевок.

Между тем, вытащив из внутреннего кармана сюртука деревянную трубочку, доктор сосредоточенно оглядывал беспокойного пациента, почивавшего в тревожности на пуховой перине среди взбитых подушек. На осунувшемся лице больного резко выделялся заострившийся орлиный нос да ввалившиеся глазницы, очерченные темными полукружьями подрагивающих век. Рыжая всклокоченная эспаньолка торчала неприглядным пучком на узком подбородке. На потрескавшихся губах запеклась алая кровь. Мужчина пребывал в беспамятстве уже третьи сутки.

Приложив к груди больного фонендоскоп, доктор удовлетворенно крякнул.

— Молодцом, Аркадий Маркович, молодцом… Но пиявочек мы все же опять поставим. Милейший! — обратился он к Гектору, продолжив простукивать пухлыми пальцами грудную клетку мужчины. — Могу ли я попросить вас об одолжении передать мне вон ту баночку с комодика?

— Но я же не прислуга, в самом деле, — недовольно скривился юнец, но глухое маменькино: «Пшёл» значительно ускорило его долгий путь к комоду.

— И вот еще что, баронесса… — снова замялся доктор, — надо бы отдернуть шторы и впустить свежего воздуха, хоть на секундочку: он очень, знаете ли, пользителен для больного.

Зыркнув недобро в сторону толстячка, дама величаво выплыла из комнаты, и в ту же минуту ее низкое контральто раздалось под сводами трехэтажного особняка, принадлежащего хозяину ювелирного заводика «Мастерские Брука» Аркадию Бруковичу, изъявившему желание подсократить свою фамилию на вывеске — не столько для экономии букв, сколько — средств.

Мгновение спустя запыхавшаяся кухарка сильной рукой отдернула тяжелые портьеры и с громким треском распахнула покрытое уличной пылью окно.

— Так это… мы ж на ночь закрывали, — словно оправдываясь, зачастила работница, — а сейчас-то, оно конечно, сейчас надобно и отворить: вона солнце какое вздымается на горизонте, виданное ли дело в потёмках помирать?! Так, баронесса ж велели…

— Христина, поди прочь! — прикрикнула от дверей строгая дама. — И керосинку свою забери — чадит вовсю. Холоду напустила, чай не лето на дворе. — Застучав дробно каблуками, она подошла к окну и с силой его захлопнула. — Секундочка давно прошла!

От резких звуков из горла рыжебородого мужчины вырвался слабый стон. Легкая судорога пробежала по его костлявому телу, прикрытому лишь влажной ночной сорочкой. Доктор замер с поднятой рукой, сжав пинцетом черное тельце кровопивца. Склонился ближе к лицу больного, отметив проявившуюся мимику. Вот заскрежетали стиснутые от боли зубы, заклокотало в груди. Отклониться доктор не успел. Надрывный мокрый кашель кровавыми сгустками вырвался из пораженного нутра, разбудив умирающее сознание. Мужчина открыл глаза: воспаленный белок в красных прожилках вен, но взгляд ясен.

Дама брезгливо поморщилась и скоренько прижала к крючковатому носу батистовый платочек.

— Ваше благородие, как я рад! — искренне обрадовался маленький доктор. Немедленно опустил пиявку в банку, он снял заляпанные кровью окуляры и обтер их полой сюртука.

— Ох, батюшки мои! — Всплеснула руками Христина, заглянув через плечо застывшего в немом изумлении Гектора. — Хозяин воскрес!

Опять раздался стук каблуков, и баронесса с фальшивой улыбкой дотронулась тонкими пальчиками до руки брата.

— Аркаша, я так счастлива! Ты опять с нами, — проворковала она с придыханием. — Я молилась… мы с Гектором молились за тебя еженощно и ежечасно, дорогой мой братец.

— Людвига-а-а, — прохрипел натужно мужчина, — где Липа-а-а?

— Гектор, дружочек, а где же наша малышка? — обратилась дама к сыну. — Пойди и приведи же ее к папеньке.

С явной неохотой юноша медленно поплелся к двери.

— Что ж, господин Брукович… — Доктор деликатно кашлянул в кулачок, стараясь не встречаться взглядом с рыжебородым. — Будем надеяться, что господь Бог смилостивится над вами и не оставит дитя сиротой. — Подхватив под мышку саквояж, он двинулся к двери. — С вашего глубочайшего позволения, зайду проведать завтра. Мой низкий поклон Алимпии!

— Я провожу вас, любезный! — Баронесса ловко оттерла толстячка от постели умирающего, подтолкнула острым локотком к выходу. — Неловко, право слово, тревожить такого занятого человека, как вы, Карл Натанович, но обстоятельства…

— Чур, меня, чур! — Вихрем пронеслась мимо них кухарка, размахивая на ходу керосинкой, как кадилом.

                                            * * *

Плотно прикрыв в покои дверь, Людвига злобно прищурилась в бегающие глазки доктора, едва различимые сквозь запотевшее пенсне.

— Ну что вы от меня хотите, баронесса? — виновато взвизгнул толстяк, отступив к окну. — Организм Аркадия молод, и, если бы не запущенный случай крупозной пневмонии, справился бы с недугом сам. Однако, теперешний процесс, увы, перешел в абсцесс.

— Но вы же прогнозировали, что до утра он не дотянет, — сквозь сжатые зубы прошипела Людвига. — А он не только не сдох, а еще и в себя пришел!

— Агония, — пролепетал несчастный, прижав к груди саквояж. — Ваш братец — не жилец, уж поверьте мне! А зачем, по-вашему, он позвал Алимпию, как не попрощаться?!

— И вправду — зачем?! — отступила она. — Значит так, любезный, ты сейчас-то иди, а завтра, к утру приходи, да отца Серафима приводи — соборовать Аркадия надобно.

— Э-э-э… — Доктор многозначительно потер пальчиками.

— Всенепременно! — Людвига вытащила из складок юбки свернутую в трубочку ассигнацию, сунула в карман докторского сюртука.

— Благодарствуйте, баронесса, — сказал доктор и поклонился с намерением приподнять шляпу, но ее отчего-то не было. — Однако цилиндрик-то я свой в покоях оставил, голова моя садовая. Вы позволите, баронесса? — Он схватился за дверную ручку, как за спасательный круг.

— Забирай свой колпак, да смотри, у меня, не своевольничай! Сделаешь, как велю — на всю жизнь о пиявках своих забудешь.

Не заставив себя ждать, доктор скоренько втиснулся в приоткрытые двери, а Людвига фон Грондберг, подобрав полы длинной юбки, величественно двинулась по затоптанному паласу в сторону широкой лестницы, ведущей на третий этаж.

                                            * * *

Черный цилиндр он приметил на пуфике, рядом с постелью больного. Осторожно ступая по скрипучим половицам, приблизился к кровати.

По мертвенно-бледному лицу Бруковича пробежала судорога.

— Карл, ты ли? — прохрипел Аркадий натужно, не открывая глаз.

— Я, Аркаш, я, — выдавив улыбку, произнес Карл Натанович. — Вот шляпу свою позабыл…

— Неспроста, видать, позабыл-то… Что, Людвига попа позвала?

— Велела завтра с собой приводить, — вздохнул он и, откинув полы сюртука, присел на край пуфика. — Аркаш, ты это…

— Знаю, Карл Натанович, знаю. Сгнил я нутром весь, дыхнуть тяжко. Демоны когтями острыми легкие разодрали. — Аркадий тяжело задышал, борясь с подступившим кашлем. –Чертова старуха с косой давеча приходила. — Его голос из хрипа перешел в сип. — Умолял повременить, дать с дочерью проститься.

— Да уж, — поддержал его доктор понимающим кивком.

— Ты помни, Карл, наказ мой: пригляди за Липой. Боюсь, кабы из-за наследства девоньку со свету ни сжили… Но и без гроша дочь оставить, на горькую участь обречь, права не имею отцовского.

— Все сделаю, Аркаш! Пригляжу за племяшкой — чай, дядька я ей, али кто?

— Опекуном тебя назначил, боле надёжи ни на кого нет. Сам знаешь, оплачивать сестрины долги — не в коня корм. Как барон-то застрелился, так и тянут из меня жилы. Помогал, как мог, покуда здоровье было, а раз так…

— Да понял я, Аркаш, понял. Ты лучше помолчи, побереги силушку.

Помолчали. Теплый ветерок колыхнул шелковый полог над кроватью. Перебирая пальцами поля цилиндра, Карл Натанович лишь тихо вздыхал, но сердечко уже радостно забилось в предчувствии жизненных перемен.

— Ты не держи на меня зла, что Наталию не сберег — не в моей то власти было…

Погруженный в собственные мысли, доктор едва ли расслышал слабый голос зятя, но смысл таки уловил. Отозвался быстро, слишком быстро, что не подобало случаю:

— Сама она так порешила, Аркаш! Не казнись зазря. Жаль, конечно, совсем молодой померла, да племяшка у меня вона какая справная вышла! — Он немного поколебался и тихо добавил: — Тут давеча баронесса…

— Знаю, что сказать хочешь: деньги, поди, совала, чтоб отправил меня к праотцам на ранней зорьке?

— Совала. Говорит, сил ее нет смотреть на мученья твои адские.

— Взял?

— Взял… А что ж не взять, коли дают?!

— Верно, — согласился Аркадий. — И как поступишь?

— Да никак: не убивец я…

— Что ж, и на том спасибо. Ты уж тогда ступай себе. Дальше я сам… дочку ждать буду…

Облегченно вздохнув, доктор поднялся с пуфика. Глянул в налитые кровью глаза Бруковича, привычно пощупал пульс. Пожав слабую руку, незнамо зачем поклонился в пояс.

— Стало быть, прощевай, Аркадий Маркович, — произнес он натужно.

— Прощевай, Карл Натанович. Береги Липу!

Перекрестившись на образа, доктор торопливо вышел из комнаты.

Глава 2

Окна детской выходили на задний двор, прямиком на заводские мастерские, обосновавшиеся в бывшей городской бане. Здание одноэтажное, цвета обожженного кирпича, тогда, как сам господский дом — благородная терракота. По двору полукругом выстроились небольшие хозяйственные постройки для хранения всякой всячины: от кузнечных мехов до поросячьих кормов. Кустистые деревца в глубоких воронках проталин совсем скоро превратят унылый дворик в зеленый лабиринт с узкими аллеями. Завораживающе зацветут волшебными цветками чубушник и шиповник.

Прижав к груди плюшевого зайца, Алимпия сидела на широком подоконнике и смотрела, как заводская труба лениво выдувает редкие серые тучки. Поднимаясь ввысь, они расползались по небу, сливаясь с облаками. Подтянув колени к подбородку, девочка хихикнула: мягкие заячьи уши приятно защекотали детские щечки.

Забавную игрушку принес намедни дядя Игнат. Огромной ручищей он достал зайца из-за пазухи, стыдливо протянул Липе.

— Вот, держи! Хозяин передать велел, ежели не проснется до заката, — сказал он.

В черных рабочих штанах и засаленном бушлате, накинутом поверх льняной рубахи, Игнат смущенно топтался на пороге, не решаясь пройти вглубь комнаты.

— Как зовут нес-мыш-лёныша? — серьезно спросила Липа, по слогам выговорив сложное слово. Несмело погладила зверушку по пушистой маковке. — У него славные ушки и забавная мордочка.

Зайка был слегка потрепанным и совсем не новым: в зеленой байковой жилетке с маленькими блестящими пуговками и клетчатых шортиках, через прореху которых вылезал наружу розовый хвостик пупочкой. Голубыми раскосыми глазами он доверчиво смотрел на Липу, словно просился на ручки.

— Уши, как уши, — ответил смущенно Игнат и поспешно всучил ей зайца. — Зови, как зовется.

— Уши, как уши, как уши, уши… Какуша! — с нежностью выдохнула она.

— Ишь ты — Какуша, будто домового кличут. — Он еще сильней смутился и пригладил пятерней белобрысый чуб. — Только, ты вот что, малая, береги зайца ентова пуще живота своего, жалей, хорони от глаза лихого. Аркадий Маркович, значит, наказал, сказать так, ежели дрёма лихая не отпустит его на третий день.

Путано говорил дядя Игнат и нескладно. Тревожно стало на душе от слов его, но Алимпия не подала виду, только покрепче игрушку к себе прижала. Моргнув длинными ресницами, уставилась на здоровяка: «Папенька всегда говорит, что, если ясности от услышанного нет, то лучше переспросить, чем придумывать небылицы».

— Значит, мой папа умер? — спросила она разумно, выделив каждое слово.

Кузнец аж рот раскрыл, да глаза свои чудные, точно душистые цветки, что распускаются на кусте у дальней калитки, выпучил.

— Да бог с тобой, малая! — загрохотал он, будто гром небесный. — Жив батька твой! Говорю ж, спит он, четвертый день, как спит, а ты чего ж надумала?

— Разве человек может так долго спать? Почему он не просыпается?

— Э-э-э, не хочет, наверно. Поди сон какой глядит. Покуда не доглядит до конца — не проснется. Как-то так, я думаю…

— Наверное, ему мама сниться, — прошептала Липа едва слышно, промокнув заячьим ухом слезу-предательницу.

— Пойду я, пожалуй, — заторопился вдруг кузнец и отвел взгляд. — Ежели чего — в кузне мы… того… — Он хотел было погладить ее по голове, да видно раздумал. Так и пошел, спрятав глаза под козырьком картуза.

То было вчера…

Пыхнув пару раз серой копотью, труба потухла. Ночная смена закончилась. Прислонившись лбом к оконному стеклу, Алимпия зажмурилась от лучей восходящего весеннего солнышка. Как уютно было сидеть на подоконнике, укутавшись с головой в теплое одеяло, оставив лишь маленькую щелочку для глаз.

Она представила, как сейчас из ворот мастерской выйдет отец — такой маленький издалека, в черном пиджаке и серой кепке, как помашет ей рукой и направится в сторону дома, зажав под мышкой белый сверток. Значит, вечером она опять сможет увидеть диковинные вещицы из разноцветных камушков.

Это был целый ритуал. После ужина отец брал Липу на руки и уносил в свой кабинет. Усаживал в большое кожаное кресло напротив огромного стола, заваленного рулонами папиросной бумаги и старыми книгами. Привычно поджигал тонкой спичкой толстые свечи. Смешно надув щеки, опускал потухшую спичку в керамическую баночку. Мимоходом подмигивал притихшей в кресле дочери, запирал дверь на ключ и задергивал на окнах тяжелые портьеры.

Ох, как ей нравилась эта таинственность! С замиранием сердца она следила за всеми передвижениями отца. Вот сейчас он подойдет к ней, поцелует в лоб. Затем, приложив палец к губам, встанет на маленькую раздвижную лесенку и осторожно сдвинет дедушкин портрет в сторону — а там…

Липа не знала, что было «там», поскольку всегда зажмуривалась, как велел папа, и слышала лишь тихий скрип петель потайной дверцы. А потом на ее колени опустится бархатная коробочка, и она восхищенно распахнет глаза и благоговейно дотронется до ярких самоцветов, скрепленных между собой тонкой золотой нитью. Ей вовек не забыть, сколько счастья и гордости было в его глазах в тот момент, с каким нетерпением он ждал ее одобрения…

С грохотом распахнулась входная дверь. Алимпия вздрогнула.

В комнату ввалился Гектор.

— Чего расселась, косуля? — пробасил он насмешливо. — Папашка твой, вроде, воскрес. Тебя зовет. Пошли быстрей, пока снова не окочурился.

Глава 3

Неуклюже заскользив по полированным полам торжественной залы, Карл Натанович наконец-то добрался до спасительного дивана. Откинув полы парадного сюртука, плюхнулся на мягкое сиденье, перевел дух. В приоткрытое окно заглядывало яркое солнце, отражаясь ослепительными бликами в докторских окулярах. Поставив на колени коричневый саквояж, он улыбнулся и прикрыл глаза, прислушиваясь к чириканью воробьев за окном, да звонкой капели таявшего снега. День обещал быть чудесным, если бы не столь печальное событие.

В нотариальную контору доктор прибыл загодя, для собственного успокоения и сосредоточения мыслей. Сегодня огласят завещание его покойного зятя Аркадия Бруковича, почившего пятого дня от крупозной пневмонии. Возложенное опекунство, безусловно, обязывало к великой ответственности, но и открывало небывалые перспективы карьерного и социального роста. Карл Натанович так и видел себя: в черном фраке и белоснежном жабо вальсирующим на светском балу у губернатора: музыка Вивальди и генеральская дочь с томным взглядом прильнула к его груди…

Погрузившись в фантазии, он не сразу заметил появление баронессы. Лишь уловив знакомый шелест атласной юбки, вскочил с места, неловко приложился к женской ручке, затянутой в черный бархат, и произнес:

— Рад, очень рад, баронесса! Однако при других обстоятельствах радость моя была бы безмерной.

— Не лопните от восторга, дорогой Карл Натанович. — Легкая усмешка выпорхнула из-под кружевной вуали. — Ваше присутствие здесь меня нисколечко не удивляет: вы какой-никакой, но родственник, а вот что здесь делает этот скоморох из мастерских? — Изящная шляпка баронессы чуть качнулась в сторону парадного входа.

Высокий широкоплечий детина в вытертом бушлате нараспашку прислонился к дверному косяку, полностью загородив дверной проход. Колючий прямой взгляд из-под нахмуренных бровей. Окладистая борода так и просилась в опытные руки цирюльника вслед за пшеничными лохмами, свисающими до самых плеч. Хромовые сапоги явно мечтали о гуталинной чистке, а мятые штаны — о паровой глажке. В огромных ручищах — скомканный картуз. За могучей спиной детины маячил пухлощекий лик Гектора фон Грондберга.

— Любезный, ты часом не приблудился? — вежливо обратился к детине Карл Натанович, нервно поправив съехавшее на кончик носа пенсне.

— Не-а, — отозвался тот, не меняя позы. Голос низкий с наглыми нотками дворового люда. — Это вы, верно, приблудные, господа хорошие, а я здесь в самый раз. Вот и приглашение от конторы имеется. — Он достал из-за пазухи конверт, потряс над головой.

— Могу ли я взглянуть на него? — Баронесса шагнула вперед, требовательно протянув ручку. Но мужик и ухом не повел: уселся на банкетку позади доктора и на даму не глядел, а глядел на важного седовласого господина в пушистых бакенбардах, степенно направляющегося к невысокой кафедре в красном углу залы. Пошитый на заказ смокинг с атласным воротником придавал его располневшей фигуре торжественную величавость дворцового церемониймейстера. — Ну, коли так… — иронично улыбнулась она, приметив нового фигуранта. Изящно опустилась на краешек кресла, аккурат напротив ораторской трибуны и чуть громче, чем следовало, позвала сына: — Гектор, иди уже сюда, не топчись на пороге, будто за милостыней пришел. Да не ковыряй в носу, сколько можно?!

Недовольно выпятив подбородок, молодая поросль фон Грондбергов вяло прошествовала к свободному креслу, незаметно обтерев об штаны указательный палец.

— Если все господа собрались, позвольте я начну, — сочный баритон важного господина прокатился по зале. Заняв свое место за кафедрой, он томительным взглядом мудрого филина обвел притихшую компанию наследников. Легкая тень озабоченности скользнула по выпуклому лбу.

— А где же девочка, позвольте вас спросить? — недоуменно обратился он к баронессе. — Что за причина побудила ее к отсутствию в столь важный день?

— Нет, это невыносимо! — простонала Людвига, нервно откинув вуаль. — Гектор, где девочка? Я же просила ее привезти!

— Да, я, это… не было ее в комнате, — проблеял в ответ молодой баронет, втянув голову в плечи.

— Внизу она, с жонкой моей, — отозвался бородатый детина с банкетки. — Кликнуть, что ль?

— Не надо! — Небрежно махнул рукой седовласый. — Ираклий! — чудно позвал он в сторону. — Приведи девочку. Можно вместе с… жонкой.

Сутулый паренек в белой рубашке с черными нарукавниками скрылся за парадной дверью.

— Зачем ребятёнка-то тревожить зазря? — недоуменно спросил доктор. — Не дело таскать детей на подобные процедуры.

— Что вы там всё бормочите, Карл Натанович? — раздраженно бросила Людвига. — Говорите громче, либо умолкните вовсе. Гектор, пойди, глянь, где она? Долго нам еще ждать?

— Уже пришли, маман.

В предупредительно распахнутых клерком дверях появилась забавная процессия. Разрумяненная от волнения Христина в каракулевом пальто крепко держала за руку маленькую Алимпию, одетую в серебристый полушубок и шапочку с помпонами. Из меховой муфточки выглядывали розовые заячьи уши. По другой кухаркин бок, вцепившись в подол мамкиной юбки, испуганно таращил глазёнки щекастый мальчуган в овчинном зипуне, перевязанном крест-накрест шерстяным платком. На голове шапка-ушанка, туго завязанная под подбородком, на ногах валенки. Узрев бородача, малец ожидаемо сморщил курносый нос, по пухлой щеке скатилась крупная слезинка.

— Христя, зачем Егоршу-то притащила? — Мужик легонько ударил кулаком по спинке дивана, отчего доктор болезненно поморщился. — Эй, медицина, двинься! Пущай дети сядут. Давай, скидавай на пол свой портфель, ну же!

Протерев днище саквояжа рукавом сюртука, Карл Натанович послушно переместил его на пол. Помог взобраться на диван Липе. Мальчонку Христина усадила себе на колени, чтобы «не шмыргался без присмотру по двору».

— Итак, господа, я начинаю! — громко объявил нотариус, достав узкий свиток, перевязанный шелковой лентой. Круглая сургучная печать коричневой кляксой соединяла ткань с бумагой, подтверждая тем самым неприкосновенность документа. Преисполненный величием момента он аккуратно переломил сургуч и резким движением сорвал ленту.

«Как заправский герольд при дворе короля Артура, — отчего-то подумалось Карлу Натановичу. — Будто приговор читать собрался». Необычайное волнение подкатило к самому горлу и в ту же минуту теплая детская ладошка сжала его потную руку.

— Все будет хорошо, дядечка, — прошептала Алимпия, взобравшись с ногами на диван. — Мне Какуша сказал, — выдохнула доктору в самое ухо.

— Какуша? — переспросил он, усадив девочку на место. Взглянул на нотариуса: тот хмурил брови, вчитываясь в документ, словно видел его впервые. — Твой новый друг?

— Вот же он! — Алимпия достала из муфты игрушку, прижала к гладковыбритой щеке доктора. — Слышишь, что говорит?

— Нет-нет, Липушка, давай опосля поиграем. Какуша ведь послушный зве… верно, дружок… вот и пускай покамест поспит. — Он быстро запихнул игрушку обратно в муфту.

Надув губы, Липа обижено засопела.

«Боже, только бы не расплакалась, — подумал доктор, взглянув на ее раскрасневшееся личико. Но Алимпия и не собиралась лить слезы. Она сдернула с головы шапочку, распахнула шубку, повернулась к мальчонке и показала ему язык. — Проказница такая!»

— Итак, — после секундной заминки изрек седовласый пасынок Фемиды, — позвольте огласить последнюю волю безвременно почившего Аркадия Бруковича.

— Да оглашай уже, сердечный, — жалобно попросила Христина. — Вишь, детки запарилися совсем. Чего ж кота за яйки тянешь?

— Кота за яйки, — эхом повторил мальчонка и изо всех силёнушек дернул Алимпию за тугую косу.

                                            * * *

В звенящей тишине зала елейный голос Людвиги прозвучал как-то по-особому гаденько:

— Вот и славненько. Уходим, Гектор! И кузину свою не забудь на этот раз! — Она качнула траурной шляпкой и поднялась с кресла.

Очки Карла Натановича внезапно запотели, а в ушах зазвенело.

«Вот ведь какие наглые воробьишки: забрались в слуховые проходы и щекочут перышками барабанную мембрану», — подумал он и тихонько засмеялся. Смех вышел тонким и писклявым: так смеются кокотки в салоне, прикрыв дырявыми веерами напомаженные губки.

Чья-то тяжелая рука легла на его подрагивающее плечо.

— Слышь, господин хороший! Ты либо смейся по-мужицки, либо плачь по-бабьи, но не вой как шакал — детки пужаются, — прохрипел позади него мужик.

На ватных ногах Карл Натанович поднялся с дивана, обернулся.

Ох, как смотрела на него Алимпия! Сколько сожаления было в ее детском взгляде! Сожаления и непонятной ему укоризны. А малец к мамке прижался, да сопли языком слизывал, чтоб в рот не затекли.

— Эй, ты чего раскис, Натаныч? — спросила Христина и потянула доктора за рукав. — Пойдем-ка домой, угощу тебя борщом наваристым да котлетками пожарскими.

— Да-да, Христя, идем, — пробормотал он и потряс головой так, что пенсне с носа свалилось. — А как же воробьи?! Надобно их выгнать. Не могут они, в самом деле, вить гнезда в моих ушах. Душно… душно здесь, словно в аду.

— Итак, господа, последняя воля покойного оглашена, — напомнил о себе седовласый оратор. — К завтрашнему полудню будет готова копия документа. Подлиннику же надлежит храниться в обозначенном Аркадием Марковичем месте, вплоть до совершеннолетия Алимпии Аркадьевны. Засим позвольте откланяться, доброго всем здоровьица!

— Эй, мудрый старец, не спеши! — рыкнул вдруг росомахой мужик. — Меня-то чего звал, бумагу казенную тратил?! — Он вышел к трибуне и помахал конвертом. — Или не твоя писулька? А ну-ка, назови, как звать тебя, величать. Я здесь человек новый, лица твоего не знаю. Слушать — послушал, про себя, Игнатку Кравцова, ничего не услышал. Кто ж ты есть в самом деле: важный господин или фигляр балаганный?

«Ох, батюшки мои, да как он с господином Кноппом разговаривает, деревенщина неотесанная, — мимоходом подумал доктор, опасливо шаркая по паркету подгибающимися от слабости ногами. Сильные руки домовитой Христины заботливо поддерживали его за ноющую поясницу. Кучерявый мальчуган, ухватив докторский саквояж за ручку, пыхтя, волок его по паркету. — И все же довольно любопытно, что ответит ему мудрый старец».

— Кхе-кхе, — нарочито закашлялся нотариус, спрятав в кулак возникшую досаду. Наскоро справившись с коклюшем, величественно расправил плечи и выпятил грудь в регалиях. Надменный взор снисходительно опустился на стоящего перед ним мужчину. — Позвольте представиться: Максимилиан Эммануилович Кнопп, частный поверенный Аркадия Марковича Бруковича. Вам этого достаточно или пачпорт показать?

— Гы-гы-гы, — донесся с порога смешок молодого баронета.

Тут уж и баронесса остановилась на полпути и чутко прислушивалась к незапланированным дебатам. Ее рука в черной перчатке крепко сжимала маленькую ладошку Алимпии, не отпуская от себя ни на шаг.

— Э-э-э, не хотелось бы прилюдно… — понизил голос Максимилиан Кнопп, выразительно глянув на семейство фон Грондбергов, — посему, господин Кравцов, покорно прошу обождать меня в соседней зале. Ираклий вас проводит. — Он заложил руку за спину и степенно вышел из комнаты.

Сутулый клерк, услужливо прикрыв за нотариусом дверь, обернулся к Игнату.

— Прошу следовать за мной, — прошелестел он едва слышно, и, склонив голову, поспешил к выходу.

— Дамочка, ядрена вошь, дорогу! — Рванул следом за ним кузнец, едва не задев могучим плечом изумленную баронессу.

— Гектор, что это сейчас было? — тихо спросила она, оглядев опустевшую залу. — Тебе не показалось, что нас лишили десерта, выставив вон сразу после горячего?

— Маман, — кисло отозвался баронет, нетерпеливо пританцовывая на пороге, — ежели ты не отпустишь меня до клозета, может случиться необычайный конфуз, о котором я буду припоминать тебе всю свою никчемную жизнь.

— Бог с тобой… Алимпия, бегом! — скомандовала баронесса, подтолкнув уставшую девочку к выходу.

                                            * * *

Доктор ел молча и быстро, обжигая голодное нутро густым борщом. Деревянная ложка билась о дно глубокой тарелки, зачерпывая крупные ломтики картофеля и свеклы. Поверху в каплях янтарного жира плавали кусочки зажаренных шкварок. Пожарские котлеты румянились на чугунной сковороде, поплевывая подгоревшим маслом в картофельный мундир, преющий в глиняном горшке рядом. Ядреный угарный дух витал по кухне, бился в закрытые окна, и, не найдя выхода, поднимался вверх, к потолочным балкам, оседая на них толстым слоем жирной копоти.

В кухонном закутке, за печкой хлопотала Христина, вылавливая из кадушки сморщенные в застоявшемся рассоле огурцы. Зачерпнула ковшом мутную соленую жидкость, выпила залпом, передернулась от удовольствия.

— Христя, чего таишься в куту? — гаркнул Игнат, отодвинув пустую тарелку. — Тащи соленья, да гляди, кабы котлеты не пригорели!

Ухнув перед мужем миску с огурцами, кухарка повернулась к печи. Через минуту довольный Игнат уминал за обе щеки пышущие жаром котлеты, запивая холодным квасом.

Карл Натанович не смог бы столько съесть — ему и борща хватило до краев желудка. Под столом кто-то возился, то и дело спотыкаясь о его затекшие ноги. Не выдержал, приподнял скатерть. О, да это же кузнецов сынишка деревянной ложкой по докторским коленям лупит. Забавный мальчуган. Корить мальца за озорство сил не было. Карл Натанович лишь сонно улыбнулся, щуря осоловевшие глаза, привычно дотронулся до переносицы, чтоб поправить сползающее пенсне. Но окуляров не было. Остались, видать, там, в конторе седовласого нотариуса.

— Однако, надо бы вернуться, — вяло пробормотал доктор, расправляя скатерть. Подперев кулаком отяжелевшую голову, на минутку прикрыл глаза, но не справился с наваливающимся сном и тихонько засопел.

— Эй, Христя, ты чего ему в борщ сыпанула? — гулко шепнул Игнат, подхватывая доктора под мышки. Дотащив до топчана, уложил, прикрыл ватным одеялом. Сюртук снимать не стал, только ботинки скинул с бедолаги.

— Дык, плохо ж ему, сердечному, Гнатушка. Капелек успокоительных чуток добавила, чтобы поспал малька. Нельзя ему волноваться, горит у него в грудине — я же вижу.

— Что ты видишь, женщина? — пробасил полушепотом Игнат, почесывая бороду. — Как лягушки на болоте яйца откладывают? Тута образование надобно, вона, как у Натаныча, а ты ему хрень всякую в борщ кидаешь, темнота поселковая. Сына лучше покорми — весь день под столом сидит, ложку пустую облизывает.

— Ты мне тута не выступай! — подбоченившись, гаркнула в ответ Христина, наступая на мужа. — Сам грамоте не выученный, только знаешь тюкать железякой по наковальне. И сыном не попрекай — при живой родне голодным не останется. Не то, что сиротинушка в барском доме, — всхлипнула она и, утерев нос грязным фартуком, присела на деревянную скамью. — Вот уж хозяин учудил: дочку на попеченье Людвиги оставил. Не видать теперь Липушке ни наследства отцового, ни ласки материнской.

— Хорош причитать, глупая баба! Не твово ума дело… — Игнат нахмурил брови и обернулся на спящего доктора — не разбудили ли. Схватил с вешалки бушлат и недовольно буркнул:

— Ворочусь назад, в контору, докторские окуляры заберу, пока прыткий хлопчик себе не прикарманил. — Он отворил дверь и широким шагом вышел за порог.

Переждав пару минут, Христина юркнула за печь. Загремела стеклянной посудиной. Тяжелый аромат сивушных масел смешался с чесночным духом рассола и чадящего на огне свиного сала.

— Ох, ядрена копоть! — вдруг выругалась она и схватилась за полотенце. — Зажарку с плитки не сняла! Неужто опять горелики случилися? Егорка, вылазь живо! Давай обедничать, пока не остыло.

                                            * * *

Во сне Карл Натанович улыбался. Сон был спокойный и светлый.

В горницу, через приоткрытую дверь, ярким лучом заглядывало весеннее солнышко.

Бурый медвежонок, натужно сопя и повизгивая, кубарем выкатился из-под стола, покрытого до самого пола цветастой скатертью.

В брюхе зверя урчало. Встав на задние лапы, косолапый ухватил со стола аппетитный кусок жареного мяса, вцепился в него клыками и рванул навстречу лучу, к заветной двери. Туда, где ждала его свобода, где шумел зеленый лес, покачивая сосновыми кронами, а ягодные поляны манили земляничными россыпями.

Но, окунувшись в солнечный свет, не стало вдруг зверя — обернулся он курносым мальчуганом с торчащими в разные стороны пшеничными вихрами. Вместо бурой шкуры — зипун дубленный, вместо лап когтистых — пимы войлочные, и котлета меж зубов торчит. Обернулся малец на кут печной, да дёру дал!

Домовой! Как есть, домовой в доме завелся!

Часть 2. Прошлое.
Четверть века спустя

Глава 1

В товарном вагоне нестерпимо воняло грязными портянками и конским навозом. Но выбирать не приходилось. Его невольный попутчик крепко спал, положив дурную голову на соломенный тюк. Запах перегара из приоткрытого рта смешивался с запахом гнилых зубов. Егор отошел в дальний угол. Присев на корточки, устало привалился к грязной стене. Задумчиво пожевал травинку, внимательно разглядывая чужой ботинок с аккуратно завязанным шнурком.

«Дурень! Одёжу поменял, а про обувку забыл», — подумал он про спящего мужика.

Никто не видел, как они в вагон залезали — ночью дело было, да и смотреть особо некому. Полустанок глухой, лишь будка путевого обходчика, да тундра кругом. Старый хрен вряд ли вспомнит с кем пил. До утра проспится, да опять пойдет костылем махать — рельсы простукивать, а он уже тем временем далеко будет.

Но от филёра надо избавляться: выследил, как Егор папку толстенную из комендатуры выносил: «Заложит ведь, как пить дать!» Пришлось «лепить горбатого» про сибирские алмазы из рудников, якобы отцом найденные, да в долю брать. Кажись, поверил, даже помог ношу в мешок холщовый засунуть, да картохой проросшей присыпать: «Конспиратор, твою ж мать!»

От монотонного перестука колес слипались глаза, но спать нельзя: живым надо доехать. Егор резко поднялся, размял затекшие ноги. Отряхнул брюки, оправил ватник. Покосился на мешок: надо будет чемоданчик тиснуть на вокзале, так сподручней выйдет.

Товарняк притормозил на семафоре, вагон сильно качнуло. Не удержавшись, Егор повалился на спящего мужика. Тот только недовольно причмокнул, но глаз не открыл — ядреная самогонка, видать, у обходчика была. Быстро вскочив на ноги, он изо всех сил сжал кулаки, с ненавистью гладя на пьяного соглядатая: «Чтоб ты сдох, ирод!»

Внезапная тупая боль за грудиной перехватила дыхание. В голове застучало набатом: «Вот твой шанс в другую жизнь! Бери, не робей!»

Стараясь не дышать, он склонился над спящим. Брезгливо ощупал карманы провонявших застарелой мочой портков: «Пусто…» Откинул полы мятого пиджака на тощей груди, прикрытой тельником, за пазухой нашел то, что искал: паспортная книжица, завернутая в грязную тряпицу. Быстро переложил ее в свой карман.

Поезд опять набрал скорость. С силой надавив на рычаг, Егор дернул задвижку в сторону. Отодвинул стальную дверь, оставив небольшую щель. Прищурился на встречный ветер, придержав руками картуз, кабы с головы не сорвал… отцовый картуз.

Накатила невозможная безнадега.

Ему было всего четыре года. Что он понимал тогда?! Что помнил?!

Красные, перекошенные от злости лица городовых, охаживающих дубинками отцовские плечи. Втроем на одного: заломали, как раненного медведя.

«Козлы вонючие! — зло хрипел отец, с кровавой слюной выплёвывая выбитый зуб. А как приметил сына, так и вовсе заревел дурниной: — Чего прибёг, малой? Давай назад, к мамке! Поведай все, что видал. Пущай в кутузку немедля бежит!»

Егорка тогда со страху чуть не обделался.

Зря, конечно, за отцом увязался, но уж больно хотелось взять его за руку, пройти гордо по широкой мостовой. А как на улицу выскочил, так на Пушка и налетел. Пока шерсть изо рта вытаскивал, да слюни собачьи со щек обтирал, глянул, а отец уже за угол поворачивает. Догнал он тогда батю, но слишком поздно.

Как корил он себя, будучи взрослым! Как рвал на части душу! Он же мог задержать отца, не пустить в тот огроменный дом со скользким полом.

«Ты не верь, сынок, не убийца я», — шептал батя, косясь подбитым глазом на сжавшегося в комок мальчонку.

Что мог чувствовать Егор, слыша мамкины стенания по ночам, да стук неистовых поклонов перед божницей?! Вспоминая ее дрожащие обмороженные в ледяной воде руки, бережно обтирающие изуродованные кандалами ноги отца с кровоточащими ранами?! — Безграничную жалость и безграничную ярость…

Похоронив отца, мать больше не видела смысла в жизни. Сына она не замечала, и Егор как никогда остро переживал свою вину. Мать умерла ночью, на сыром земляном полу, перед иконой пресвятой Богородицы.

Его детство окончилось в девять лет. Он задержался в суровом краю еще на десять…

Сначала — детский дом, затем ремесленное училище. Осваивал кузнечное дело в охотку, с интересом. Подмастерьем в кузнице лошадей подковывал. Оградки резные, да перила затейливые ковал добрым людям от души, за просто так — тяжелой работой гнев усмирял. Немногословен был, да угрюм по-мужицки. Никто сердечным теплом его не зацепил, ни с кем он не сдружился. Когда терпение вышло, да замаячила впереди ясная цель, Егор первый делом в комендатуру сунулся, недаром три дня возился с оконными решетками: вызнал, где что лежит, да как охраняется. Дела усопших ссыльных давно в подвал снесли за ненадобностью, да в коробки побросали. Вынести — плёвое дело, да и часовой при деле: с девкой в кустах звезды считает. Разобрал на картонке слова знакомые: «…Игната Кравцова…», а на глаза уж слезы навернулись. Зажал папку подмышкой и… опаньки! фраерок пришпиленный нарисовался, соглядатай на подстраховке за вольнонаемными, за пять червонцев мать родную продаст…

«У-у-у, гнида! Ишь вырядился в вошь смердящую. Думал, не признаю. — Егор смачно сплюнул на грязный пол. — Ксива-то не похожа на деланную. Видать, из переселенцев, глубоко пустил корни немецкие в землю сибирскую. Ну, так пущай в ней и остаётся!»

Он подтащил безвольное тело филёра к приоткрытым воротам и, не мешкая, вытолкнул его из вагона. Вернул засов на прежнее место. Обтер рукавом фуфайки потный лоб. Поправил картуз на русой голове.

— Был ты Егорка, сын Игнатов, теперь Ку-рт Кра-ниц, — произнес он по слогам и вдруг призадумался: что-то свербело в мозгу делом не доделанным.

— Ох, леший меня дери! — Хлопнул себя по коленке. — Ботинки-то позабыл с него снять.

Глава 2

«Почему ж так холодно? Ах, конечно! Истопник, получив жалованье, третий день не кажет носу. Запил, по всей видимости. Надо нового искать, непьющего, а где ж его возьмешь? Непьющие работники сейчас либо хворые, либо мертвые. Дом большой с голландской печью. Отец не захотел русскую ставить, за модой погнался, а с голландкой хлопот-то больше вышло. Два этажа греет, а до третьего тепло не дотягивает, да и топить надобно не меньше двух раз в день, — размышляла Липа, натянув одеяло до самого носа. — И когда только укрыться успела?»

Правильно, что они давеча съехали в апартаменты к дядюшке Карлу. Пусть там и не такие хоромы барские, как в отчем доме, зато тепло, светло и уютно. Да и Андрею на работу удобней добираться. Муж у нее инженер-строитель, университет важный закончил с отличием, и на работу его взяли не абы куда, а в архитектурное бюро при городской Думе. Одним словом, муж у нее был умный, красивый и заботливый: «Ох, а как же быстро у нас любовь-то закрутилась…»

Встретились они в лавке «Целебные травы».

Красивый брюнет периодически страдал мигреневыми болями. От аптечных таблеток проку уже не было, решил подлечиться народной медициной. Заскочил в лавку, потому как рядом с домом, а дядя, как нарочно, в этот час своей зазнобе ромашковый отвар понес, а Алимпию оставил за старшую.

Как встретились они глазами, так и застыли на месте, словно столбы верстовые вдоль дороги, даже словом не перекинулись, покуда дядька не вернулся. Тот сразу смекнул: какая-такая хвороба на них напала. Доброго молодца отваром перечной мяты с душицей напоил, а племяннице велел в залу идти, на глазах не маячить.

Как Андрей ушел — Алимпия не видала, видно дядька его через черный ход вывел. Но с этого времени на порожке лавки она, что ни день, находила свежий букет полевых цветов. А через неделю ухажер и сам объявился с лукошком земляники и кульком воздушного зефира. Пригласил после работы в кино, но в кино они не пошли, а просто гуляли, взявшись за руки, по городу, пока не догулялись… Расписали их быстро: Карл Натанович без особого труда договорился с чиновником, с благодарностью попивающим женьшеневую настойку на меду. Через семь месяцев родился Андрейка-младший, такой же красавец, как и его отец…

Краешек месяца робко заглянул в круглое оконце. Глаза постепенно привыкли к темноте, и очертания предметов все яснее проступили в сумрачной комнате.

После пансиона, куда с легким сердцем отправила ее тетка Людвига, Алимпия ни за что не хотела переезжать в другую комнату, лишь позволила кровать заменить. Ее все здесь устраивало: и то, что комната в самом конце коридора, и то, что выше только чердак, а ниже — кабинет отца с пустым железным шкафом…

Спохватилась только, когда вещи на новом месте распаковала: Какуша забыла! Никак не могла Липа расстаться с отцовым подарком. Вернулась вечером в дом, сразу побежала в бывшую детскую, а заяц меж подушек забился, лишь ухо розовое торчит: «Эх, взрослая ты девица, Алимпия, а все в игрушки играешь».

После свадьбы они въехали в покои на втором этаже, а как малыш родился — так и вовсе все левое крыло заняли, вытеснив фон Грондбергов в правое.

Нянек не нанимали. Алимпия сама рада была с малышом возиться. Дядюшку Карла к себе звали, да тот отказался: неудобно, дескать, стеснять молодую семью. Конечно «неудобно» в трехэтажном особняке-то! Комнат столько — потеряешься, так не найдут.

Но зимы стали нынче суровыми, дом быстро остывал, а паровое отопление поставить у тетушки средств не хватило. В преферанс все проиграла, вместе с заводиком. Андрей, конечно, при хорошей должности, но постоянно брать с мужа деньги на содержание отчего дома вместе с приживалами-родственниками, ей было все же совестно.

Тетушка Людвига так и не вышла повторно замуж, превратившись к пятидесяти годам в сморщенную сливу. На светские приемы ее давно уже никто не звал, да и в гости на чай не заглядывал.

Некогда блиставшая в обществе, а ныне всеми забытая, баронесса фон Грондберг тихо существовала в родовом гнезде Бруковичей, по завещанию принадлежавшем Алимпии, снедаемая изнутри собственной желчью и завистью к племяннице.

Двоюродный братец Гектор целыми днями простукивал стены дома в надежде обнаружить якобы спрятанный отцом клад. Безуспешные розыски он всегда заканчивал в комнате матери, нытьем выдавливая из нее последние гроши за карточный долг. Вечером исчезал, чтобы утром заявиться с хмельной головой и подбитым глазом…

Алимпия поежилась, плотнее укуталась в одеяло, прижав к груди зайца: «Скоро-то еще до рассвета? Часы не тикают. Верно, гирьку забыла подтянуть. Вот бы хорошо сейчас марьин корень заварить или чаю ромашкового выпить от бессонницы».

Еще в пансионе увлеклась Липа лечебными травами, в особенности привлекала ее фармакогнозия (мудреное название и сейчас давалось с трудом). Благо дядя Карл ее без присмотра не оставил — преподавать естествознание там же пристроился. Да и привил ей любовь к травкам да цветочкам, и не простым, а чудодейственным.

«Все есть яд, ничто не лишено ядовитости, и все есть лекарство. Одна доза делает вещество ядом, другая — лекарством, — любил цитировать Карл Натанович, заливая доброй порцией водки нежно-розовые цветки. — Вот возьмем, к примеру, вьюнок полевой — симпатичный такой сорняк, вдыхать его аромат — одно удовольствие для барышень. А ведь в корнях милейшего цветика прячется смертельный яд — конвульвин. Но лишь, обладая опытом и знаниями, ты можешь превратить сию змеюку в пользительное для организма средство. Оно и кишки послабит, и камни из почек выгонит и кровушку остановит, да и гнойники заживляет, как на собаке. Но, матушка моя, не зная броду — не суйся в воду. Лишь малейший граммик в рецептуре профукаешь — и в землю одного, за решетку другого… — И близоруко прищурившись, он поучительно поглядывал на послушную ученицу. Карлу Натановичу в ту пору сорок шесть годков стукнуло и для нее, десятилетней, он был кладезем премудрости и всезнайства. С открытым ртом Алимпия впитывала каждое сказанное им слово, нисколько не усомнившись в правдивости услышанного. — Я, как на провизора после Академии доучился, так практику фельдшерскую и забросил. Увлекся, как красна девица, цветами, да кореньями ядовитыми. И поверь мне, деточка, ничего более интересного и любопытнейшего в жизни не встречал!»

«А отца вы тоже ядами лечили?! — ахнула Липа. — Я хотела сказать, травами…»

«Что хотела сказать, то и сказала… — тихо ответил дядюшка, поглядывая на мутнеющую в колбе жидкость. — Нет, дочка, запрет мне дали. А так, может, и жил бы до сей поры отец твой».

«Прости! — приластилась она к нему. — С добром спросила, без каверзы, честное слово».

«Да ладно уж, — стушевался Карл Натанович. — Уйди из-под руки-то, склянку выбьешь ненароком…»

                                            * * *

Отчего-то тревожно стало на душе. То ли вздох чей-то услыхала, то ли ветер по чердаку гуляет. Накинув поверх измятого платья пуховый платок, Алимпия тихонько выглянула за дверь.

Длинный коридор был пуст. Как есть, без обуви, в одних шерстяных чулках, спустилась этажом ниже. В конце коридора, из-под теткиных дверей раздавались приглушенные голоса. Вроде женский и вроде мужской. Наверное, опять Гектор с матерью ругается. Тихонько, на цыпочках, подкралась к двери. Пригнулась к замочной скважине. Высокий широкоплечий мужлан в синей телогрейке стоял спиной, загораживая обзор. И это был вовсе не брат….

Вдруг, словно что-то почувствовав, он в один миг обернулся — необыкновенные фиалковые глаза на какой-то миг встретились со взглядом Алимпии. Волна жара пробежала по ее озябшим плечам. Быстро отскочив от двери, она стремительно припустила в свою комнату. Громко захлопнула дверь, ошеломленно уставилась на Какуша, прикрытого уголком одеяла на еще теплой подушке. Приложила к пылающим щекам холодные ладошки.

— Не может быть, не может быть, — шептала она в испуге. — С каторги не возвращаются…

Глава 3

Небольшой угловатый домишко с черепичной крышей и полукруглыми оконцами, прикрытыми резными ставнями, застенчиво прятался в поредевших кустах сирени на задворках доходного дома купца Богомолова. Сия недвижимость шла этаким жилым придатком к шестикомнатным апартаментам Карла Натановича и предназначалась для размещения обслуги. Поскольку доктора тяготило присутствие в доме любопытной челяди, то и пустовавший домик он решил использовать по своему усмотрению, заручившись письменным хозяйским согласием в обмен на гарантию полнейшего излечения дражайшей супруги Богомолова от тайного пристрастия к зеленому змию.

Воодушевленный перспективами, Карл Натанович с таким энтузиазмом принялся за дело, обустраивая помещения для предприятия и попутно пользуя купеческую жену психологическими тестами, что позорно проворонил побочный эффект собственной терапии — стрела Амура пронзила обоих: и закладывающую за воротник купчиху и наблюдавшего ее медика.

Огорошенная неожиданным поворотом судьбы, не в силах бороться с искушением мадам Богомолова за фруктовым десертом призналась мужу в адюльтере. Нелепость измены вызвала лишь гомерический хохот у незадачливого рогоносца, но, поперхнувшись абрикосовой косточкой, он отправился на небеса, так и не успев осознать всей горечи правды. Безутешная вдова, отскорбев положенный срок, приступила к подсчету свалившегося на нее богатства, не забывая одаривать щедрыми подношениями обожаемого доктора.

Дела шли в гору. Личная жизнь, направляемая пухлой ручкой купчихи Богомоловой, целеустремленно мчалась к своему апофеозу — бракосочетанию. Затянувшаяся пауза на непременное обдумывание сделанного намедни предложения заканчивалась сегодня.

«А что, ежели, передумает?» — мучился сомнениями доктор, выйдя из подъезда.

Бородатый швейцар приветливо приподнял фуражку, склонившись в поклоне.

— Как почивалося, Карл Натанович? — заискивающе окликнул он доктора.

— Спасибо, голубчик. Легко дышится, легко спится.

— А для Матроны моей зелье справлено? Зайтить могёт?

— Да-да, голубчик, пусть заходит после полудня.

— Вот уж благодарствуйте, барин! Можа таперича вздорна баба спокоица.

— Успокоится, непременно успокоится, голубчик, — буркнул Карл Натанович, поворачивая в круглую дворовую арку.

Одинокий фонарь плавно раскачивался на деревянном столбе, чуть поскрипывая в унисон ветру. Ранее утро было пасмурным и хмурым, но к обеду обещало распогодиться, недаром поясницу крутило полночи, а к утру боль прошла, как рукой сняло: «Не иначе тепло вернётся, хотя какое уж тут тепло: ноябрь на дворе, белые мухи вот-вот полетят».

Доктор плотнее запахнул пальто, стряхнул с бобрового воротника невидимую соринку. Пыжиковая шапка приятно грела лысину, но не уши. Опираясь на трость с серебряным набалдашником, он медленно побрел по узкой тропке к обители добра и здоровья — аптекарской лавке «Целебные травы». Вот уж и вывеска виднелась: желтыми буквами на зеленом фоне, веточки мимозы вычурным вензелем обрамляли надпись: «Красота!» Липушка сама колер придумала, а он уж потом заказал в скобяной лавке.

Пологое крыльцо под навесом подъездного козырька. Плетенный из соломы коврик у дубовой двери. На широких перилах жмурил хитрые глаза рыжий кот, нетерпеливо постукивая пушистым хвостом по перекладине — в теплый дом просится.

— Ох, а это как же? — удивился доктор, взойдя на крыльцо: на коврике грязный след от чужого ботинка, да и дверь не заперта, лишь плотно прикрыта.

— Кто ж тут озорничает, Василий?

Кот лениво спружинил ему под ноги и, подняв хвост, небрежно потерся лохматым боком о пальто. Рыжий клочок шерсти повис на ткани.

— Я тоже очень рад тебя видеть. — Карл Натанович провел рукой по кошачьему загривку, мимоходом отряхнув полу. — Может, зайдешь?

В предбаннике приятно пахло высушенной валерианой. Запрыгнув на подоконник, Василий довольно заурчал.

Вспомнился отчего-то Пушок. Нет, не кот, а огромный сторожевой пес, что служил при мастерских Брука. Как отправили Игната по этапу, так и семья кузнеца вслед за ним подалась. А куда ж собаку? Людвига орала, что псу на живодерне самое место. Жалко стало животину, да и выбора не осталось — только с собой забрать, в пансион к Липушке. Убедил-таки Карл Натанович классную даму в полезности умной собаки, а курсистки-гимназистки Пушка уж так забаловали, что помер сердечный от обжорства под самое Рождество. Ровнехонько пять лет прослужил при пансионе. Испортила его, видать, девичья любовь.

Ошейник доктор схоронил, больно чудным показался: снаружи чисто кожаный, а изнутри пупырчатый бархат. Глазом не видно, а если пальцем провести, так бугорки чувствуются. Не выдержал раз, ковырнул бугорок, так чуть не ослеп от дива дивного! Зашил кое-как трясущимися пальцами, да стал ошейник для сохранности при себе носить.

— Дядя Карл, дядя Карл! — вдруг послышался с улицы запыхавшийся голосок.

В предбанник влетела Алимпия в распахнутом полушубке, щеки огнем горят.

— Федор сказал, что вы в лавку пошли, так я и не стала в квартиру заходить, — выпалила она.

— Кто ж именуется Федором? — Доктор подслеповато глянул поверх пенсне на племянницу.

— Борода в ливрее.

— Уразумел. А фонарь где? — Он огляделся по сторонам. — Ты, часом, не брала? Здесь в углу должен быть.

— Да нет же! Пойдемте скорей в готовальню, мне надо вам кое-что рассказать! — Липа торопливо подгоняла его, схватив за руку.

— Да-да, идем… — Доктор растерянно топтался у дверей. — Чего-то еще не хватает…

— Дверного колокольчика! — Ей наконец-то удалось втащить его в лабораторию. — Наверно, отвалился.

                                            * * *

Готовальня, как смешно называла Липа лабораторную комнату, разместилась в цокольном этаже, бывшей дворницкой. Забранные решетками узкие оконца едва пропускали дневной свет. Пришлось выпросить у богатой вдовушки новомодные лампочки накаливания, но из-за высокой стоимости проводки пришлось довольствоваться единственным экземпляром, зато большой мощности.

Вдоль стен высились самодельные полки, заставленные стеклянными баночками с измельченными в порошок кореньями чемерицы, высушенными луковичками ландыша, толчеными ягодами дурмана да нежными цветками барвинка, скрученными в трубочки листочками наперстянки, семенами подорожника и клещевины. На каждой банке прилеплена бирка с народным и научным названием растения, с датой заготовки. Быстро пробегая глазами по склянкам, доктор непременно подмечал, какие запасы стоит пополнить, какие пустить в рецептуру, а какие и выбросить за ненадобностью.

Сложив руки на животе, Карл Натанович разглядывал стеллажи, изредка почесывая карандашом кончик носа-картошки.

Закончив рассказ, позади него, на шатком табурете примостилась Алимпия: сдвинула в сторону рогатый штатив, облокотилась на холодную столешницу, подперла кулачком щеку и терпеливо дожидалась дядиного ответа.

— Ну, что ты, красота моя, так переполошилась? — спросил Карл Натанович, закончив инвентаризацию запасов. — Померещилось тебе и всего-то делов.

— Как померещилось, ежели он в упор на меня глядел?! — опешила Липа.

— Так уж и на тебя, душа моя, — усмехнулся дядя, чиркнув острым карандашом в тонком блокноте.

— Ну, пусть не на меня, а на мой глаз, — согласилась она.

— То-то! А как он глянул, так ты и сбежала.

— Но я успела его разглядеть! Те же светлые волосы и эти удивительные глаза. Я его хорошо помню, хоть мне всего четыре года было. Он зайца мне принес, по голове погладить устыдился. Не мог он убить, никак не мог!

— Сынишку его помнишь, мальца сопливого? Еще расхныкался, когда отца увидал в той конторе…

— Да вроде припоминаю хлопчика, — встрепенулась Липа. — Так ты думаешь…?!

Тихий непонятный звук донесся от двери, заставив их разом повернуть головы. Точно так же, как когда-то его отец, привалившись к косяку, стоял Егор Кравцов.

— Да что там думать, я — сын Игнатов, — сказал он и залился неожиданным румянцем. — Вот, колоколец ваш оборвал, больно звучный. Починю опосля разговора, да и фонарь на место снесу. Только вот еще что… — Он нахмурил кудлатые брови. — Не Егором меня нынче кличут, а Куртом. Сбёг я с поселенья и, того… комендатуру обчистил.

                                            * * *

Тесно ему было в этой кладовке: как есть мышиная нора, припасами заставленная. Топтался на пороге, покуда молодуха стул не принесла.

— Как же так?! — Хлопала она огромными глазищами, разглядывая Егора как диковину на рынке. — Ваш папа, ваша мама…

— Да чего уж говорить — померли они. Отец с чахотки, мать с тоски.

— Что же ты вернулся? Насовсем или как?

— Вернулся вот… — Он неуклюже поднялся со скрипучего стула. — Сейчас обернусь, — сказал и, грузно ступая, вышел за дверь. Но тут же явился снова, втащив в кладовку грязный мешок. Путаясь в узлах, крепкими зубами разорвал веревку. Вытряхнул на стол толстенную папку с уголовным делом отца.

— Вот почему я тута… — Егор исподлобья глянул на Алимпию, потом на доктора. — Подмога ваша нужна, найти эту гниду, что батьку засадила заместа себя, и мужика важного порешила, — шумно выдохнул он и вытер рукавом ватника взмокший лоб.

Пожалела его молодая хозяйка: подбежала, обняла за шею, клюнула мягким ртом в колючую щеку и затараторила:

— Конечно, конечно, мы поможем! Правда, дядя?

— Сядь, Алимпия, не стрекочи сорокой. Тут дело серьезное, надо подумать, — ответил коротышка-доктор в смешной шапке и по-шустрому просеменил к столу, раскрыл папку и углубился в чтение.

— Егор, — тихо позвала Липа. — Это правда, что дядя Игнат был не простым кузнецом?

— А каким? — буркнул он «под дурачка».

— Мой батюшка был очень расположен к нему. Игнат частенько гостевал в нашем доме, допоздна засиживался с отцом в кабинете. Вот я и спрашиваю, почему?

— Почему? — как попугай повторил за ней Егор.

— Потому, — нахмурилась Липа. — Он был его… как бы помощником?

— Он был его, без «как бы», доверительным человеком.

— Доверенным лицом, — поправил доктор, перевернув страницу, — и это еще мягко сказано.

— Ну да, — согласился Егор, почесав затылок. — Аркадий Маркович вроде наставника ему был. Углядел отцовый интерес к кузнечному ремеслу и решил его переква… ква… квасифицировать.

— Переквалифицировать, — вздохнул доктор.

— Ну да, это самое.

— Значит, Игнат был его подручным? — не отступала Липа.

— Я так и сказал.

— Поняла. А вот скажи теперь: что ты делал у моей тетки?

— Да по-хорошему поговорить хотел, — ответил он неохотно, — а она, как меня увидала, вся пятнами пошла, воздух глотает и сипит через силу, что не хотела, мол, черт попутал. А я понять никак не могу, что она там хотела-не хотела. Пригрозил ей малька, стуканул слегка по креслечку, оно под нею и развалилося. Сидит она, значит, на полу, зенки таращит, но не трясется боле. Парниша гундявый кинулся к ней, орет, чтоб заткнулась. Потом за шею ее схватил и колотит, ровно грушу. Пучеглазка головой совсем поникла, слюну пустила. Я его за шкирмон, да в угол швырнул. Вроде затих: об стену дюже приложился, даже кровяка из носа потекла.

— А дальше-то, что было? Ты садись, не стой! — Липа усадила его на табурет, сама рядом на стол облокотилась.

— Платье она расстегнула, — буркнул он, уставившись в пол, — и спицу достала…

— Спицу?! Деревянную?

— Серебро. С камнем желтым, как яйцо перепёлки.

— Ох, да это же… — недоговорила она и вдруг в беспамятстве на Егора завалилась.

— Эй, как вас там? — Вскинулся он с табурета, окликнув коротышку.

— Карл Натанович, — ответил доктор, отвлекшись от документа.

— Ты бы помог что ли, Натанович! — прикрикнул Егор и похлопал Липу по бледным щекам. — Вишь племяшка твоя дюже впечатленной оказалась.

— Девица — крепкая. Корсаж, видать, туговат, — ответил доктор и, послюнявив палец, перевернул страницу. — Гм, печально это все, очень печально.

— А что здесь, собственно, происходит? — вдруг раздался с порога громкий мужской голос.

Липа в руках Егора застонала и приоткрыла глаза. Завидев вошедшего в каморку господина в черном пальто, захлопала ресницами и удивленно спросила:

— Милый, что-то случилось?

— Я бы тоже хотел это знать, дорогая, — с грустной иронией произнес мужчина в черном пальто. — В частности, что за господин в фильдеперсовых брюках так нежно обнимает тебя за тонкий стан?

— О! — вымолвила Алимпия, внезапно обнаружив себя в объятиях Егора. Расцепив его руки, она пересела на стул и закрыла ладонями пылающее лицо.

— Курт Краниц я, — простодушно улыбнулся Егор, выступив вперед. — Подмогнуть хотел красавице. В обмороки падает, голодная, верно.

— Андрей Мякишев. Рад знакомству, — ответил мужчина в черном пальто, пожав ему руку. — Я — муж вот этой самой барышни, которая упала в обморок, что ей совсем не свойственно в силу крепкого здоровья. А вы, стало быть, из немцев будете?

— Я… я… — вытаращился на него Егор, не подготовленный загодя к складной побасёнке.

— Яа, яa, — поддакнул ему Андрей на иностранный манер. — Еще раз рад знакомству.

— Угу, — выдохнул Егор: «Пронесло».

Мякишев хотел еще что-то добавить, но Алимпия вовремя его перебила.

— Андрюша, а с кем остался наш сын? — спросила она.

— Катерину попросил присмотреть, — ответил Андрей и порыскал глазами по комнате. — А где же… Доброго дня, Карл Натанович! Простите великодушно, не приметил вас сразу, — сказал он, углядев склоненного над бумагами доктора. — Молодой человек, верно, ваш родственник?

— И вам не хворать, Андрей Андреевич, — ответил Карл Натанович, взглянув на него поверх пенсне. — Что ж в такую рань пожаловали? Супругу потеряли, али как? Зябко здесь, не снимайте пальто, да и шарфик оставьте. Верно подметили: молодой человек — мой родственник. Правда, очень дальний, если не сказать — далёкий. Так какая забота привела вас сюда?

— Гм… — Андрей нахмурил густые брови, сразу повзрослев годами. — Так я, собственно, вот чего пришел: мальчишка-газетчик прибегал. Говорит, у дома твоего, Лимпуша, полиция и карета «скорой помощи». Видал, как женщину на носилках из подъезда в «красный крест» заносили. Надо бы нам туда сходить, пока жандармов не прислали. Липа, ты как думаешь?

Но Алимпия мужу не ответила — в немом изумлении она смотрела на Егора.

Как-то тихо стало в кладовке.

Андрей глядел на Липу, Липа на Егора, а Егор на рыжего кота, точившего когти о деревянный порог. Только Карл Натанович ни на кого не смотрел. Сняв с головы смешную шапку, он протер платком вспотевшую лысину и пробормотал:

— Да-да, Василёк, сейчас отобедаем.

Вмиг просчитав обстановку, Кравцов решительным шагом подошел к столу.

— Что ж, не стану мешать котиной трапезе! — Он грубо отодвинул плечом доктора, захлопнул папку и сунул ее в мешок. Накрутил на руку горловину и резким движением закинул ношу за спину. Обиженно засопев, он нахлобучил картуз и потопал к двери.

— Постой, Егорша, не горячись! — окликнул его Карл Натанович. — Со мной пойдешь! А вы, семейство Мякишевых, ступайте к дому Аркадия, узнайте, что да как, и возвращайтесь в апартаменты. А я между делом за внуком пригляжу, да и родственника накормлю. Бог с ней с лавкой, позжей откроем.

Глава 4

В тревожных раздумьях пребывал Карл Натанович, восседая в мягком кресле на атласной подушечке, любовно пошитой вдовушкой Богомоловой, за письменным столом.

«Ох, неспроста Егорка заявился, — кручинился он, постукивая пальцами по зеленому сукну. — Видать, камешки вернуть хочет, что кузнец в собачьем ошейнике припрятал. А вдруг недостачу углядит, да жизни надумает меня лишить?! О-хо-хо, душа моя грешная, не надо было чужое брать, да разве устоишь перед таким соблазном?! Теперь вот думай, как половчее выпытать у него про батькину заначку, да малым лихом отделаться».

Ох, запутался Карл Натанович, аж ладошки вспотели.

Солнечный луч, пробившись сквозь тюль, приятно согрел его затекшую шею. Рука сама потянулась к пузатой чернильнице, смахнула легкую пыльцу со стеклянной грани, поправила перьевую ручку, торчащую из мраморной подставки, колыхнула бронзовое пресс-папье на ворохе аптекарских бланков, выровняла съехавшую к краю стола Большую медицинскую энциклопедию.

Доктор скользнул вялым взглядом по чашкам на серебряном подносе, спрятал руку за лацкан сюртука, где билось сердце, и тихо сказал:

— Никто не видел, как Егор в дом входил, и в доме его тоже никто не видел, окромя Липы.

Напротив стола на диване разместились Андрей и Алимпия. Розовощекий малыш в шерстяных шароварах и курточке отчаянно вертелся на коленях отца, пытаясь дотянуться до плюшевого зайца на спинке дивана.

Чисто выбритый и вымытый Егор пристроился в углу на стуле с кривыми ножками, подложив под себя отцовый картуз. Длинные волосы он расчесал на прямой пробор и заправил за уши. Чистые вещи — косоворотка с галифе и потертая куртка из овчины — остро пахли нафталином и апельсиновыми корками. На ногах уважительно скрипели хромовые сапоги.

— Все так, — пробасил Егор. — Эх, не надо было тыркаться к ней, одеялом укрывать. Кто ж знал, что сон ейный чуткий такой. Поскакала подглядывать, топотала как корова — вмиг учуял.

— Что ж следом не пошел? — обиженно скривила губы Липа. — Медведь неотесанный.

— Да разговор не закончил! А опосля состорожничал: вдруг городовых вызовешь, ну и драпанул в лавку. Откель мне знать, что баронессу грохнут.

— Ох, Егорша, да никто ее не грохал. Закупорка сосудов случилась, тромб оторвался, — сказал доктор и глянул на Алимпию. — Верно говорю, душа моя?

Липа кивнула в ответ, не сводя глаз с маленького Андрейки.

— Вот ведь девка! Только ресницами похлопала, а глупцы околоточные ей уже и тайну следственную изложили, — довольно крякнул Карл Натанович.

— А с молодым бароном тоже… тогось? — буркнул Егор.

— Слава господи, живехонек, сердечный, — ответил доктор. — Только в голове помутилось со страху, заговариваться стал. Про желтое яйцо всё твердил, что медведь забрал: «А гризли тот огромный, как скала, очи горят адским пламенем, да космы седые по ветру развеваются». Ничего я не напутал, племяшка?

— Все верно: так и бредил, покуда на него рубаху смирительную надевали, да в «красный крест» усаживали. Эй, а не пора ли нам на горшок? — встрепенулась вдруг Липа и подхватила сынишку на руки. — Ух, видно показалось. — Она обтерла платком слюнявый ротик, поцеловала в щечку и с нежностью прижала к себе ребятёнка.

Выпятив нижнюю губу, Андрейка горестно вздохнул и снова потянулся к игрушке.

— Держи! — Липа быстро сунула зайца сыну и повернулась к мужу. — Андрей, снеси-ка мальчика Катерине, пусть покормит, — сказала она. — А сам пригляди, чтобы фартучек повязала, кабы не срыгнул на новый костюмчик.

Безропотно подхватив сына на руки, Мякишев вышел.

Едва за ним закрылась дверь, как Алимпия подлетела к столу и зашептала:

— Дядечка, не хочу, чтоб Андрей знал тайны наши семейные!

— Твоя воля, девонька, — отпрянув от ее сверкающих глаз, проговорил Карл Натанович. — Но коли супруг он тебе, может и надобно ему знать, чем жена дышит, — добавил он осторожно.

— Не должен — и точка! — прошипела Липа и стукнула ладошкой по столу. — И вдовушке своей не вздумай рассказать.

— А как же Гектор?

— Юродивый теперь твой Гектор, а с психа и спросу нет, — огрызнулась она, усаживаясь на место. Потом обернулась на дверь и скомандовала: — Егор, двигай зад ближе, и яйцо свое доставай!

— Не моё оно вовсе, — буркнул Кравцов. — Да и не со мной оно. Говорите лучше, что делать-то будем? Как гниду искать станем?

— Насколько я понял, в Деле Игната Кравцова нет иных свидетельских показаний, кроме как младшего клерка Ираклия Дробного, служившего у нотариуса Кноппа, — взял слово Карл Натанович. — Что ж, для меня картина предельна ясна: Людвига Брукович выходит замуж за барона фон Грондберга. В положенный срок на свет появляется их наследник Гектор. Но у барона тайная страсть к азартным играм. И, проиграв состояние, он стреляется, оставив огромные долги. Баронесса, недолго думая, продает поместье и переезжает с сыном к своему единокровному брату Аркадию, к тому времени еще холостому и довольно состоятельному владельцу ювелирных мастерских. Через некоторое время Аркадий женится на моей сестре Наталии, которая вследствие порока сердца умирает при родах, оставив вдовцу новорожденную дочь Алимпию. Царство небесное, сестрёнушке моей, — всхлипнул он и скоренько перекрестился. — Людвига, привыкшая жить на широкую ногу и, вдобавок, пристрастившаяся к покеру, понимает, что брат больше не намерен оплачивать ее разгульную жизнь и покрывать долги. Тогда, она решает избавиться от Аркадия и завладеть его имуществом. — Карл Натанович сглотнул слюну и невольно покосился на пустые чашки на серебряном подносе. — Может попросить Катерину, чтоб ромашку заварила? Во рту что-то пересохло, — предложил он, но не найдя отклика у внемлющей ему молодежи, решил от чайных церемоний все же отказаться. — Что ж, — вздохнув, продолжил он, — первым делом Людвига жестоко использует Христину — душу наивную и бесхитростную…

— Чего так?! — тут же отозвался Егор. — Что значит «использует»?

— Вот так клюква! — Доктор в изумлении поправил пенсне. — Выходит, не читал ты отцово дело? Вижу — не читал.

— Не успел просто…

— А там есть показания твоей матери, Кристины Рюриковны Кравцовой. Она призналась, что подсыпала в еду хозяина «приправу всездравия» для укрепления пошатнувшегося здоровья, а приправку ей передала баронесса со словами, что семена клещевины очень благотворно действуют на организм, но я…

— Врешь, лысая скотина! — взревел вдруг диким зверем Кравцов и, схватив доктора