Оглавление

Глава 1

Я подошла к школьным воротам, и сердце тут же упало куда-то в ботинки. У входа, как грозные стражи, стояли двое: учитель физкультуры, мистер Стоун, мужчина средних лет с вечно недовольным лицом, и… Адам Клинк — председатель студсовета. Я редко видела его так близко. Он был в своей идеальной, словно только что выглаженной, чёрной форме двенадцатого класса. Короткие черные волосы аккуратно уложены. Но сегодня на его лице появилась новая деталь — очки в тонкой чёрной оправе. Они делали его взгляд… другим. Не просто строгим, скорее пристальным. Он смотрел прямо на меня, слегка прищурившись, будто пытаясь что-то рассмотреть или запомнить. Серо-голубые глаза за стёклами были неотрывно прикованы к моему лицу, и от этого внимания захотелось немедленно развернуться и сбежать.

Словно по команде замерла прямо перед ними, сжимая ремень рюкзака.

— Кейн, — раздался голос мистера Стоуна, густой и раздражённый. — Объясни мне, пожалуйста, это новое веяние моды? Приходить, когда первый урок уже на половине? Или, может, у тебя свои правила?

Нотации полились знакомым потоком — о дисциплине, об уважении к школе, о том, как мое опоздание подрывает устои. Я кивала, глядя куда-то в район его спортивного свитера, чувствуя, как горят щёки. Но хуже всего было молчание Адама. Он не произносил ни слова. Просто стоял и смотрел. Этот прищуренный, изучающий взгляд сквозь очки был невыносимей любой нотации. Казалось, он видит не просто опоздавшую ученицу, а все причины этого опоздания — тревожный сон, котёнка, которого пришлось обойти на дороге, три попытки завязать один хвостик, чтобы они выглядели симметрично…

Слова мистера Стоуна превратились в отдалённый гул. Я слышала только их ритм: «…правила существуют…», «…ответственность перед классом…», «…непозволительно в одиннадцатом…». В ответ я кивала, повторяя в голове заученную мантру: «Сейчас всё закончится, просто потерпи».

Но взгляд Адама Клинка сводил все усилия на нет. Он был тихим, почти физическим давлением. Заметил ли он, как дрогнул мой палец на ремне рюкзака? Видел ли, как я проглотила воздух, когда мистер Стоун повысил голос? Его лицо за очками было непроницаемым. Как будто я была странным, но интересным явлением, которое он фиксировал для своего внутреннего каталога.

Наконец, мистер Стоун выдохся, сделав паузу для финального аккорда.

— На этот раз я ограничусь предупреждением, Кейн. Но пусть это будет последним. Понятно?

— Понятно, простите, — прошептала я, едва слышно.

— Иди на урок.

Я рванулась с места, как ошпаренная, чувствуя, как взгляд Адама провожает меня в спину. Сделав несколько шагов по пути к главному входу, я не выдержала и обернулась.

Мистер Стоун уже уходил, размахивая рукой и что-то бурча. А Адам всё ещё стоял у ворот. Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль, на пустую дорогу. Потом, будто почувствовав мой взгляд, медленно повернул голову. Его рука поднялась, и длинные пальцы поправили оправу очков на переносице. Казалось, он что-то окончательно для себя решил.

Я вжала голову в плечи и почти бегом бросилась к двери, в безопасную, шумную толпу коридора. Но ощущение его пристального, изучающего внимания, холодного и точного, как луч лазера, не отпускало. Оно въелось под кожу.

Добежала до дверей, вдохнула прохладный воздух школьного холла и — обернулась. Будто что-то дернуло меня за рукав.

Адам всё ещё стоял у ворот. Он смотрел в сторону леса, что зеленой полосой виднелся за школьным забором, подставив лицо слабому утреннему солнцу. Профиль был чётким и строгим, как на тех фотографиях, о которых иногда шушукались девочки. Видеть его так близко невероятная удача — или наоборот. Обычно он носился по школе как метеор: на собрания, в студсовет, на консультации к учителям. Всегда по делу, всегда один. Неприступный и немного мифический Адам Клинк. Почему сегодня именно он, второе лицо в школьной иерархии, стоял здесь, на проходной, как обычный дежурный?

Может, его наказали? Нет, не похоже. Он выглядел не как провинившийся, а как… наблюдатель. Как будто он сам выбрал это место.

Адам вдруг резко повернул голову, и наши взгляды снова встретились через всё расстояние школьного двора. На этот раз я не отвернулась сразу. Может, от остатка шока. Может, от накопившегося любопытства. Он не выглядел удивленным. Наоборот, его губы, казалось, дрогнули в едва уловимой усмешке, тут же погашенной. Затем он медленно, слишком медленно, кивнул. Совсем чуть-чуть. Не как приветствие. Скорее, как констатацию: «Тебе конец, если не пойдешь на урок».

От этого кивочка по спине пробежали мурашки. Я рванула дверь на себя и растворилась в полутьме коридора, прижавшись спиной к прохладной стене. Сердце стучало где-то в горле. Вопрос крутился в голове, навязчивый и тревожный: почему он? И, что гораздо страшнее — почему он смотрел на меня так, будто что-то хотел сказать?

Коридор был полон шума, скрипа кроссовок и обрывков разговоров, но для меня он вдруг стал беззвучным вакуумом. Я стояла у стены, пытаясь перевести дыхание, а в ушах всё ещё гудел тот унизительный монолог мистера Стоуна.

— Ева? Ты чего к стене приросла?

Аманда материализовалась передо мной, как всегда, внезапно и ярко. Она держала в руках два пакета молока, один из которых сунула мне в ладонь.

— Ты что, призрака увидела? Опять та карта «Башня» сработала? — её зелёные глаза изучали моё лицо с живым беспокойством.

Я взяла пакет, ощущая, как холодок от него проникает сквозь кожу.

— Хуже. Меня Стоун у ворот отчитал.

— Ой, да ладно, с кем не бывает, — махнула рукой Аманда. — Он всем утром мозги выносит.

— С ним… был Адам Клинк.

Аманда замерла с пакетом у рта, её брови поползли вверх.

— Стой. Тот самый? Председатель студсовета?

— Ага, думала прожжет во мне дыру.

Лицо Аманды изменилось. Беспокойство сменилось азартным, почти детективным интересом.

— Слушай, председатель студсовета на утреннем дежурстве у ворот — это нонсенс. Их туда никогда не ставят, у них своих дел полно. Ты уверена, что это был Адам?

— К сожалению да, — я сжала пакет, и он неприятно хлюпнул. — У меня до сих пор мурашки от него…

Звонок на урок прорвался сквозь шум, резкий и неумолимый.

— Ладно, ладно, не заводись, — Аманда схватила меня за локоть и потащила за собой. — У нас завтра после уроков сбор клуба. И председатель придёт, помнишь? Вот и будет возможность выяснить. Может, у них какая-то проверка. Или… — она понизила голос до таинственного шёпота, — или он тебя в студсовет хочет завербовать. Слышала, у них там всегда недобор, потому что все боятся вступать.

Мы влились в поток учеников, двигающихся к кабинетам. Мысль о том, что Адам Клинк мог бы захотеть видеть меня в студсовете, была настолько абсурдной, что я чуть не рассмеялась. Но смеха не получилось. Вместо него внутри поселился холодный, тяжёлый комок.

Весь первый урок, историю, я просидела, уставившись в окно. Учитель что-то говорил о периоде войны, его голос был ровным, как лунная дорожка на воде, но до меня доносились лишь обрывки. В голове вместо дат и реформ стояло одно: тот прищуренный взгляд сквозь черные очки. И этот кивок.

— …политические реформы привели к централизации власти… Кейн!

Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания воробышка за стеклом. Весь класс смотрел на меня.

— Повторите, пожалуйста, основную цель земельной реформы 1873 года, — попросил учитель. В его голосе не было упрека, только легкое любопытство.

Я почувствовала, как по лицу разливается жар. Земельная реформа… Земля…

— Э-э… унификация налоговой системы… и создание частной собственности на землю? — выдавила я, молясь всем богам, что это было в учебнике на прошлой неделе.

Учитель едва заметно улыбнулся уголками губ.

— Верно. Но в следующий раз, пожалуйста, пусть ваши мысли странствуют по истории, а не по птицам за окном.

В соседнем ряду хихикнули. Я снова уткнулась в учебник, чувствуя себя полной дурой. «Отлично, Ева, — бубнил внутренний голос. — Теперь не только председатель студсовета, но и учитель запомнил твоё отсутствующее лицо».

Перемена не принесла облегчения. Аманда болтала о предстоящем сборе, строя теории одна нелепее другой.

— …может, они хотят запустить новую рубрику на радио! О школьных традициях! Им нужен «свежий взгляд», — она драматично взмахнула руками.

— Мой взгляд обычно свеж только в семь утра, а к восьми он уже тухлый и сонный, — пробормотала я, ковыряя ластик.

— Не порти мне розовые очки! — фыркнула она. — Ладно, вижу, ты не в духе. Держи.

Она протянула мне кролика из воздушного риса, завернутого в съедобную бумагу. Я взяла, машинально сунула в рот. Сладость на секунду перебила вкус тревоги. Но когда прозвенел звонок на третий урок, а я потянулась за учебником химии, из кармана моей юбки выпал маленький, сложенный вчетверо квадратик бумаги. Не тетрадный листок, а плотная, почти картонная бумага, какая бывает у блокнотов для скетчей.

Я наклонилась, подняла. Развернула.

На бумаге не было ни подписи, ни приветствия. Только чёткие, почти чертёжные линии, сложившиеся в созвездие. Рядом стрелка и надпись печатными буквами: «Малая Медведица. Полярная звезда — путеводная, но её легко потерять в городе огней. Ищи там, где темнее».

Я перевернула листок. Ничего. Только эти странные слова и схема звёзд.

Сердце заколотилось с новой силой. Я огляделась. Никто не смотрел в мою сторону. Одноклассники собирали вещи, выходили в коридор. Когда? Кто? В карман эту бумажку мог подсунуть только… Нет. Это невозможно. Мы не стояли так близко. Или стояли? Когда мистер Стоун читал нотации, я была так сосредоточена на его лице и на взгляде Адама, что могла и не заметить…

— Ев, ты чего? Опять замерла? — позвала Аманда из дверей.

Я судорожно скомкала бумажку в кулаке, чувствуя, как её углы впиваются в ладонь.

— Ничего. Иду.

На химии я уже не слышала ни слова. Всё моё внимание было приковано к сжатому кулаку под партой. Слова жгли кожу сквозь бумагу. «Ищи там, где темнее».

Это уж точно не приглашение в студсовет. Послание? Загадочное, непонятное и от этого бесконечно пугающее. Но зачем? Ведь до сегодняшнего утра, мы никогда не разговаривали и даже близко не стояли. И хуже всего было осознание, что я уже начала искать в памяти то самое «темное место». И, кажется, знала, где оно.

Химия прошла в каком-то тумане. Формулы на доске расплывались в хаотичные узоры, чем-то напоминающие то самое созвездие из записки.

— …и поэтому реакция не пойдёт без катализатора, — голос учительницы, мисс Элдер, прозвучал как будто из-за толстого стекла. — Кейн, вы можете назвать нам пример такого катализатора в промышленности?

Все повернулись ко мне. Я медленно поднялась.

— Катализатор… — мой голос прозвучал хрипло. — Железо. Для синтеза аммиака.

Мисс Элдер, казалось, была слегка разочарована, что я знаю ответ.

— Верно. Садитесь. Пожалуйста, будьте внимательнее.

Я рухнула на стул. Аманда с соседней парты кинула на меня встревоженный взгляд и показала на часы, потом на дверь — мол, скоро обед, продержись. Я кивнула, но понимала, что не продержусь. Каждая минута тянулась, как смола.

Когда наконец прозвенел звонок на обед, я собралась так быстро, что чуть не опрокинула стул.

— Эй, куда мчишься? — окликнула меня Аманда, сгребая учебники в рюкзак. — У нас же планы на столовую! Я хотела показать тебе нового сотрудника, он реально…

— Прости, — выпалила я, уже двигаясь к выходу. — Мне нужно… в библиотеку. Срочно. Я забыла сдать книгу.

— В обед? Серьёзно? Но…

Её голос потерялся в общем гуле. Я протиснулась в толпу, выплыла в коридор и, вместо того чтобы идти на первый этаж к столовой, рванула на третий, к старому крылу.

Там, в самом конце коридора, за кабинетом астрономии, который почти никогда не использовали, была маленькая, заброшенная кладовая. Её когда-то хотели переделать под архив, но бросили. Там не горел свет, а единственное окно было наполовину заставлено старыми глобусами. Днем там как раз царил полумрак. «Там, где темнее». Для меня, которая иногда искала там уединения, чтобы перевести дух после шумных перемен, это место было единственным логичным ответом.

Сердце бешено колотилось, когда я подбежала к знакомой, облупившейся двери. Коридор здесь был пуст и тих — все были в столовой или во дворе. Я на мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина. Тогда я взялась за холодную ручку. Дверь со скрипом поддалась. Внутри пахло пылью и старой бумагой. Свет из коридора узкой полосой упал на пол, высветив плавающие в воздухе пылинки. Я шагнула внутрь и закрыла дверь, погрузившись в почти полную темноту. Лишь тусклый серый свет пробивался из-за глобусов.

Простояла так секунду, давая глазам привыкнуть. Потом достала из кармана смятую бумажку. Фраза «Ищи там, где темнее» теперь казалась не указанием, а насмешкой. Искать что? В этой пыльной кладовке, кроме сломанных стульев и пауков, ничего не было. Или нет?

Я сделала несколько неуверенных шагов вперед. И тогда заметила. На подоконнике, отодвинув один из старых глобусов, лежал небольшой, плоский предмет. Подошла ближе. Книга? Тонкая, в тёмно-синем переплёте, без названия на корешке. Рука дрогнула, когда я взяла её. Бумага была плотной, приятной на ощупь. Открыла первую страницу.

Внутри не было типографского текста. Это была ручная работа. Чётким, почти каллиграфическим почерком были выведены названия созвездий, а рядом — их схематичные изображения, нарисованные чёрной тушью. Но это была не просто астрономическая схема. Под каждым созвездием несколько строк… маленьких историй.

«Малая Медведица: её часто не замечают, глядя на яркую Большую. Но именно она указывает путь. Иногда нужно быть маленькой и неяркой, чтобы стать самой важной».

«Лебедь: летит по Млечному пути, вечный странник. Говорят, его крылья создают ветер, который доносит шёпоты между звёздами».

Я перелистывала страницы, заворожённая. На последней странице, под схемой Ориона, был вклеен ещё один маленький листок. На нём тем же чётким почерком было написано: «Радиостудия. После уборки. Приходи одна. А.К.»

Резко захлопнула книгу, прижимая её к груди. Воздух в кладовке вдруг стал густым и тяжёлым. Так вот оно что. Весь этот спектакль у ворот, этот пристальный взгляд, эта загадочная записка — всё это было… приглашением? Страх никуда не делся. Он смешался с чем-то другим — с диким, непонятным любопытством. И с тихим, предательским трепетом.

Глава 2

Все уроки пролетели как один сплошной, нервный шум. Голоса учителей, скрип мела, шелест страниц — всё это смешалось в неразборчивый фон. Но как только прозвенел последний звонок, в классе наступила секундная тишина, а затем — знакомый хаос уборки.

Стулья заскрипели, встав на парты. Кто-то громко вытащил из-под шкафа мусорное ведро, кто-то с грохотом начал двигать столы. В воздухе зависли запахи мела, дерева и старой пыли, которую вот-вот поднимут в воздух. Я осталась стоять у своей парты, всё ещё перебирая в пальцах невидимую бумажку с созвездиями.

— Эй, спящая красавица! Бери тряпку, а то всю пыль на себе домой унесёшь!

Резкий голос одноклассницы, Сары, выдернул меня из раздумий. Я вздрогнула и уронила учебник литературы на пол. Она уже закатала рукава своей белой блузки и смотрела на меня с преувеличенным беспокойством. В руках она сжимала мокрую тряпку, с которой капало на только что подметённый пол.

— Кейн, ты в норме? — протянула она, делая ударение на моей фамилии. — Тебе зону у окон или проходы?

— У… у окон, — выдавила я, наконец сообразив, что происходит.

— Тогда вперёд! — Сара шлёпнула тяжёлой, влажной тряпкой мне в руки. Холодная вода тут же пропитала ткань и стала холодить пальцы. — А то солнце уже садится, а у нас тут пыли на год вперёд.

Я машинально взялась за работу. Отодвинула стул, встала на колени на скрипучем линолеуме и провела тряпкой под партой. Клубы серой пыли сразу поднялись в воздух, заставляя меня сморщиться. Ритмичные движения — провести, собрать соринки, отодвинуться, протереть ножки — действовали почти медитативно. Шум вокруг постепенно уходил на второй план: где-то спорили из-за вёдер, где-то смеялись, разбрызгивая воду, кто-то возился со шваброй у доски.

Но внутри тишины не было. Каждое движение тряпкой по полу отдавалось в висках навязчивой мыслью. «Радиостудия. После уборки. Приходи одна».

Я с силой провела по плинтусу, сгоняя в угол очередной комок пыли и забытую кем-то жевательную резинку. Почему я? Зачем эти намёки? Я наклонилась ниже, пытаясь достать тряпкой до самого угла, и мне в нос ударил резкий запах старого дерева и моющего средства. От этого запаха немного закружилась голова, и картинки снова поплыли перед глазами: его взгляд, бумажка, синяя книжка в полутьме кладовки…

— Осторожно!

Я дёрнулась и стукнулась головой о низ парты. Передо мной мелькнули кроссовки.

— Ты уснула что ли, — это была Аманда. Она присела на корточки, держа в руках распылитель с жидкостью для стёкол. Её лицо было озабоченным, но в зелёных глазах светилась привычная искорка. — Выручай! У меня без разводов никогда не получается. Ты же у нас главный специалист по окнам, помнишь?

Я кивнула, потирая ушибленное место. Приняла у неё распылитель и сухую тряпку из микрофибры. Встала перед большим окном, за которым уже клонилось к горизонту бледное весеннее солнце. Опрыскала стекло. Белые брызги поползли вниз. Я начала вытирать круговыми движениями, и в чистом, проступающем стекле появилось моё отражение: бледное лицо, нелепые хвосты, слишком широкие глаза.

— Ты всё ещё думаешь про утренний инцидент? — тихо спросила Аманда, делая вид, что вытирает парту рядом.

Я не ответила, сосредоточившись на упрямом разводе.

— Забудь про это! А если не можешь, то пошли к президенту вместе, напрямую всё и спросим!

— Нет! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Я увидела, как она вздрогнула в отражении. — То есть… не надо. Там же, наверное, только члены студсовета и… он. Нас могут не пустить.

— О, — протянула Аманда, и в её голосе появились новые, игривые нотки. — «Он». Значит, дело именно в нём. И ты не хочешь, чтобы я была рядом. Интересно, почему это?

Я чувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам. Отражение в стекле стало розовым. Я яростно терла уже идеально чистое стекло.

— Не стоит тревожить человека, у которого так много дел…

Аманда вздохнула, но не стала настаивать.

— Ладно. Но если что — кричи. Ну или звони. Я буду в библиотеке, «готовиться к проекту», — она подмигнула. — А с ним… просто будь осторожна, ладно? Гении они такие, непредсказуемые. И немного жутковатые.

Она отошла, взявшись помогать сдвигать тяжёлый учительский стол. Я осталась у окна, глядя, как последние солнечные лучи выхватывают из воздуха миллионы пылинок, которые мы только что подняли. Воздух в классе постепенно становился чище, но в моей голове было так же пыльно и сумбурно, как полчаса назад.

Звонок, извещающий об окончании уборки, прозвенел резко и неожиданно. Я вздрогнула, уронив тряпку в ведро с уже грязной водой.

— Всё, свободны! — прокричал староста, и класс ожил последней суетой: стулья спускали на пол, вёдра выносили, кто-то последний раз проходился сухой тряпкой по доске.

Я медленно поднялась с колен. Руки пахли химической лимонной «свежестью» и пылью. Юбка помялась, а на коленках остались тёмные влажные пятна от тряпки. Потянулась за своим рюкзаком, висящим на стуле, и моя рука наткнулась на карман пиджака. Там, плоская и твёрдая, лежала синяя книжка.

— Встретимся завтра утром? — крикнула мне Аманда, уже стоя в дверях с рюкзаком.

— Ага, — кивнула я, даже не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась, и в классе воцарилась тишина, пахло влажным полом и порядком. Я глубоко вдохнула этот странно-чистый воздух, пытаясь унять дрожь в коленях. Накинула рюкзак на плечо, ощутив его непривычную тяжесть — словно я клала туда не учебники, а все свои сомнения и страхи. И вместо того чтобы повернуть к выходу, я сделала шаг в противоположную сторону — вглубь школьного лабиринта, туда, где в подвале тихо мигал свет над дверью с табличкой «Радиостудия».

Каждый мой шаг по-пустому, гулкому коридору отдавался эхом, словно повторяя шёпотом: «Одна… одна… одна…».

Подойдя ближе к двери в подвал, страх стал сжимать горло тугим холодным кольцом. Табличка «Радиостудия» висела криво, буквы были выцветшие. Из-под двери струился узкий луч света, но не жёлтый и тёплый, а холодный, синеватый, как от экрана монитора.

Я замерла в двух шагах, прислушиваясь. Ни звука. Ни смеха, ни голосов, ни привычного гула оборудования. Только гулкая тишина школьного подвала и собственное неровное дыхание. Но что, если за этой дверью никого нет? Что, если это ловушка в прямом смысле? Или, что ещё страшнее, там один лишь Адам? В этой звуконепроницаемой комнате, где никто не услышит.

Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. Картинки вспыхнули перед глазами: его непроницаемый взгляд через очки, медленный, оценивающий кивок. Этот взгляд сейчас казался не загадочным, а опасным. Что я вообще о нём знаю? Ничего. Только слухи. И его странную одержимость звёздами.

Ноги стали ватными. В груди похолодело. Разум, перегруженный тревогой, наконец выдал чёткий, ясный приказ: БЕГИ.

Я резко развернулась, почти поскользнувшись на гладком полу. И побежала. Не оглядываясь. Прочь от синеватого света под дверью, от гулкой тишины подвала, от этого безумного дня.

Кроссовки отчаянно шлёпали по линолеуму, нарушая царящую в опустевшей школе тишину. Я мчалась по коридору, назад к лестнице, ведущей наверх, к выходу. Рюкзак глухо бил по спине, а в кармане пиджака книжка о звёздах колотилась о рёбра, как второе, предательское сердце.

Я не остановилась, пока не выскочила на улицу, под уже совсем вечернее, сиреневое небо. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был таким сладким после спёртой школьной атмосферы. Я прислонилась к холодной кирпичной стене у выхода, пытаясь отдышаться, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

Сбежала… трусливо сбежала. Теперь он точно будет презирать меня. А может… даже не заметит. Может, он и не ждал? Может, это была просто странная шутка, и теперь, когда я не пришла, она закончилась. Но тогда почему в кармане всё ещё лежала эта книга? И почему, глядя на первые робкие звёзды на темнеющем небе, я чувствовала не облегчение, а что-то другое? Что-то похожее на стыд. Или сожаление.

Я стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела, как в небе одна за другой загораются тусклые точки. Городских огней тут почти не было, звёзды виделись ясно. Я машинально потянулась к карману, коснулась переплёта книги. «Малая Медведица. Ищи там, где темнее».

В ушах всё ещё стоял гулкий звук собственных шагов по пустому коридору. Трусиха. Ты просто трусиха, Ева Кейн. Он, наверное, сидел там, в студии, смотрел на часы и… что? Смеялся? Разочарованно вздыхал? Стирал моё имя из какого-то своего внутреннего списка?

— А я думала, ты уже на собрании.

Я вздрогнула и чуть не вскрикнула. Из-за угла, засунув руки в карманы лёгкой куртки, вышла Аманда. На её лице не было обычной улыбки, только лёгкая усталость и беспокойство.

— Аманда? Ты же… в библиотеке…

— Была. Потом подумала, что моя лучшая подруга, возможно, идёт на встречу с самым загадочным парнем в школе, и оставила её без прикрытия. Это как-то не по-дружески. — Она пожала плечами. — Ждала у выхода из подвала. Ждала… ну, не знаю, что. Но явно не того, что ты вылетишь оттуда, как чёрт из табакерки, с глазами, полными ужаса. Что случилось?

Я опустила голову, сжимая ремень рюкзака. Стыд накатил новой, горячей волной. Теперь я подвела и её.

— Не смогла зайти… Испугалась. Развернулась и убежала.

Я ждала насмешки, снисходительного вздоха. Но Аманда молчала пару секунд.

— Знаешь что? — наконец сказала она. — Это, наверное, самое разумное, что ты могла сделать.

Я подняла на неё глаза.

— Правда?

— Абсолютно. Кто в здравом уме пойдёт в одиночку на встречу с председателем, который весь день ведёт себя как персонаж из психологического триллера? Загадочные записки, звёзды, «приходи одна»… Это же красные флаги размером с футбольное поле, Ева!

— Но книга… — я слабо потянула за уголок переплёта.

— Книга красивая, не спорю. Но её мог написать и маньяк. Ладно, ладно, не пугайся так, — она вздохнула, видя моё выражение лица. — Я не говорю, что он маньяк. Я говорю, что ты правильно сделала, что прислушалась к инстинкту самосохранения. Он хочет поговорить — пусть ищет способ попроще.

Она была права. Конечно, права. Но её слова не принесли утешения, а только углубили трещину внутри. Потому что я боялась не только его. Я боялась и того, что упускаю что-то важное. Что-то, что светилось в тех рукописных строчках о звёздах.

— Пойдём, — Аманда мягко взяла меня под локоть. — Я провожу тебя до перекрёстка. Может, он и правда просто хотел поговорить о… не знаю, о вступлении в студсовет. Хотя, — она хмыкнула, — с его-то методами вербовки…

Мы зашагали по тихой вечерней улице. Я украдкой посмотрела на небо. Там, среди россыпи звёзд, должна была быть Малая Медведица. Та самая, что указывает путь. Но я свернула не туда. Я сбежала. И теперь не было никакого пути. Была только пустота, странное сожаление и книга в кармане, которая жгла мне бок, словно уголёк.

Я отвернулась от звёзд и ускорила шаг, стараясь не отставать от Аманды. Но чувствовала, как где-то там, в тёмном школьном подвале, осталась частичка сегодняшнего дня. И, возможно, частичка моего шанса что-то понять.

Мы шли молча. Шуршание опавших лепестков вишни под ногами казалось невероятно громким после той оглушительной тишины в моей голове. Аманда не настаивала на разговоре, за что я была ей безмерно благодарна. Она просто шла рядом, изредка поглядывая на меня, и её присутствие было тёплым и прочным, как стена.

— Спасибо, что пришла, — наконец выдохнула я, когда дошли до нашего перекрёстка. Фонарь тут мигал, отбрасывая неровные тени.

— Дурочка, — она мягко толкнула меня плечом. — Так и знала, что ты либо заблудишься в своих мыслях, либо сбежишь. Первое, кстати, тоже считается.

Она улыбнулась, но в её глазах читалась та же усталость, что и у меня.

— Завтра всё обсудим за завтраком, ладно?

— Ладно.

— И… выбрось эту книжку. Или сожги. А лучше отдай мне, я сожгу, — её голос стал твёрже. — Шутки шутками, но мне не нравится это всё.

Я кивнула, не в силах возразить. Она помахала рукой и пошла своей дорогой, растворившись в синеве наступающих сумерек. Я осталась стоять под мигающим фонарём, и одиночество накрыло с новой силой. Дом был близко, но идти туда не хотелось. Там будут вопросы. Мама с её вечными картами, с её острым взглядом.

Свернула с главной дороги на узкую тропинку, ведущую к маленькому заброшенному парку на окраине района. Это было моё место. Там, на ржавых качелях, я часто пряталась. Сегодня они скрипели особенно жалобно, когда я села и оттолкнулась ногой.

Небо потемнело окончательно. И без того яркие звёзды теперь горели, как алмазы на чёрном бархате. Я вытащила из кармана книгу. В свете уличного фонаря, доносившегося с дороги, синий переплёт казался почти чёрным. Открыла её наугад.

«Созвездие Лиры: её главная звезда — Вега, одна из самых ярких на небе. Но и у самой яркой звезды бывают периоды, когда её свет меркнет, затмевается чем-то другим. Это не значит, что она перестала светить. Это значит, что нужно просто подождать и смотреть внимательнее».

Закрыла книгу, прижала её ладонями к коленям. И вдруг, сквозь слой страха и стыда, пробилась другая мысль. А что, если он не ждал меня сегодня? Что, если он просто оставил книгу и записку, как послание в бутылке, брошенное в море? Или может даже записку передал не Адам?

Я оттолкнулась от земли, и качели взметнулись вверх, к звёздам. Холодный ветер свистел в ушах, срывая с глаз накопившуюся влагу. Страх никуда не делся. Но теперь к нему добавилось что-то ещё — жгучее, неудобное любопытство. И чувство, что я поступила не просто как трусиха. Я поступила… нечестно. По отношению к себе.

Качели постепенно остановились. Я сидела, глядя на точку, где, как мне казалось, должна была быть Полярная звезда. Медленно сползла с качелей, засунула книгу обратно в карман. Завтра в школе будет новый день. И Адам Клинк, скорее всего, будет там.

Я повернулась и пошла домой, уже не чувствуя дрожи в коленях. Только странную, звенящую тишину внутри и взгляд, прикованный к земле, будто я искала в потрескавшемся асфальте ответы, которые только что висели над головой, среди звёзд.

Добравшись до своего старого, но уютного дома на окраине, я буквально ввалилась внутрь. Мама крикнула что-то с кухни про ужин, но я только промычала «не голодна» и, не снимая обуви, побрела в свою комнату.

Дверь захлопнулась, и я рухнула лицом в подушку. Запах чистого белья и слабый аромат лаванды — обычно это успокаивало. Сейчас нет. Всё тело гудело от усталости и натянутых, как струны, нервов. Под щекой я почувствовала твёрдый угол книги в кармане пиджака. Я вытащила её и швырнула на тумбочку. Она приземлилась с глухим стуком, и я зарылась лицом в подушку глубже, пытаясь стереть из памяти сегодняшний день.

Не вышло. Перед глазами снова и снова проплывали чёрные очки, молчаливый кивок, синеватый свет под дверью и собственные трусливые ноги, уносящие меня прочь.

Я перевернулась на спину, уставившись в потолок, где свет от уличного фонаря отбрасывал узор от ветки старой вишни за окном. Тени колыхались, как живые. Было слишком тихо. Слишком одиноко. Мне нужно было выговориться. Но не с Амандой. С кем-то, кто не станет судить, кто просто выслушает и, возможно, увидит в этом какую-то… интригу.

Я потянулась к телефону, валявшемуся рядом. Экран ослепил в темноте. Нашла чат с Лизи. Её ник — «Телёнок» — светился в списке как спасительный маячок. Пальцы затряслись, но я начала печатать, сбивчиво, с ошибками, выплёскивая всё наружу.

— Лизи, ты не поверишь, что сегодня случилось. Я опоздала в школу, и меня там у ворот ждал не просто учитель, а ПРЕДСЕДАТЕЛЬ студсовета. Адам Клинк. Смотрел так, будто видел все мои грехи. Потом, на перемене, я нашла в кармане записку. Без подписи. Там было нарисовано созвездие и написано что-то вроде «ищи там, где темнее». Я, как полная идиотка, пошла искать. Нашла в самом тёмном углу школы самодельную книжку про созвездия. Красивую, конечно, но… там внутри… еще одна записка. С приглашением прийти в радиостудию.

Я остановилась, переводя дух. Сообщения уходили одно за другим, превращаясь в сбивчивый, эмоциональный поток.

— Я почти дошла до двери. А потом… испугалась. Развернулась и убежала. Просто трусливо сбежала. Аманда говорит, что я правильно сделала, что это были «красные флаги». Я теперь не знаю, что думать. Кто он? Маньяк? Гений? И зачем мне всё это? Мы же даже не знакомы!

Я отправила последнее сообщение и откинулась на подушку, закрыв глаза. Телефон лежал на груди, тяжёлый и молчаливый. Наверное, она занята. У неё своя жизнь в университете, свои дела. Но почти сразу экран засветился. Три точки «пишет…» пульсировали обнадёживающее.

Затем пришёл ответ. Длинный.

— ОГО. ТЫ ВЛЮБИЛАСЬ В ДЕТЕКТИВНЫЙ РОМАН, А Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЛА? Шучу-шучу. Серьёзно, это дичайше интересно. Я б с ума сошла от любопытства! Насчёт «красных флагов»… Аманда не совсем не права. Осторожность — да. Но! Есть огромная разница между «странным» и «опасным». Это он тебя без разрешения трогал? Угрожал? Препятствовал уйти? Нет? Тогда это не красные флаги! Ты испугалась — это нормально. Книга точно что-то значит. Может, он просто стесняется говорить напрямую? Или он так… флиртует? (О боже, я бы сгорела от такого флирта, это гениально).

Я перечитала её сообщение дважды. Она говорила всё то, что шевелилось где-то на дне моей души, но я боялась в этом признаться. Лизи не осуждала мой побег. Она просто… переводила всё в другую плоскость.

Мои пальцы снова задвигались по экрану.

— А что если он всё-таки маньяк?

Ответ пришёл почти мгновенно.

— Тогда у него самый креативный подход к поимке жертв за всю историю. Нет, серьёзно. Маньяки обычно проще. А этот… он поэт? Немного криповый, но поэт. Ты хочешь узнать правду о записке?

Я замерла. Да. Несмотря на страх. Но да!

— Думаю, да.

— Поговори с ним! Вдруг это вообще не его записка! Или нужно сверить почерк. А пока… выспись. Здоровый сон — залог хорошего дня.

Я улыбнулась в темноте. Слезы, которые давили на глаза с момента побега, наконец отступили. Страх не исчез, но он больше не был одиноким. Его разбавили азарт и это странное, щемящее любопытство.

— Спасибо, Лизи. Ты как всегда спасаешь.

— Для этого я и нужна. Спокойной ночи. И смотри, чтобы полярная медведица тебя не утащила!

Я положила телефон на тумбочку, рядом с той самой синей книгой. Встала, подошла к окну и распахнула его. Холодный воздух ворвался в комнату. Там, в бесконечной черноте, мерцали звёзды.

Глава 3

Просыпаться было тяжело, тело слушалось, хоть и вяло. Тяжесть была в голове, густая и липкая, как сладкий сироп. Она накатила сразу, едва я открыла глаза и увидела полоску утреннего света на потолке. Память вернулась ударом. Ворота. Взгляд. Записка. Книга. Дверь в подвал. Побег.

Словно огромный камень упал с груди прямо на живот. От этого даже дыхание перехватило. Я зажмурилась, пытаясь продлить тишину и темноту под веками, но было поздно. Мысли, отточенные за ночь беспокойным полусном, уже строчили в голове, как сумасшедшие.

Сегодня снова нужно идти в школу…

Мысль заставила меня съежиться под одеялом. Попасться на глаза председателю студсовета снова было в тысячу раз страшнее, чем любая контрольная. Вчера я сбежала. Трусливо, по-глупому. Адам Клинк наверняка это запомнил. А может, и не заметил? Нет, он тот самый человек, который замечает всё. Сегодня его взгляд, наверное, будет ещё холоднее, ещё более насмешливым. Или, что хуже, абсолютно пустым — как будто я стёрлась с его внутренней карты интересных явлений.

Медленно сползла с кровати. Ноги нащупали прохладный пол. Первое бытовое действие — отыскать тапки. Они всегда разбегались, будто живые. Один торчал из-под кровати, второй затерялся возле шкафа. Надеть их было маленькой, но победой над хаосом.

Потом — к окну. Открыла его нараспашку. Утренний воздух ворвался в комнату, свежий, с запахом мокрой земли и распускающихся почек. Я сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать камень из живота. Не помогло. Он просто стал холоднее.

На кухне пахло кофе. Мама уже хлопотала у плиты.

— Доброе утро, ласточка, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был спокойным, обыденным. Мир всё ещё вращался в привычном ритме. — Что-нибудь снилось?

Она верила, что сны что-то значат. Как и карты. Я часто ловила её задумчивый взгляд на себе — будто она читала невидимые строки на моём лице.

— Не помню, — буркнула я, наливая себе стакан воды. Выпила залпом, чувствуя, как холод растекается по всему телу, пытаясь заморозить тревогу.

Завтрак прошёл в тишине. Я ковыряла ложкой в овсянке, делая из неё кратер, потом гору, потом снова ровную поверхность. Каждая ложка казалась невыносимо тяжёлой. Мама бросила на меня пару взглядов, но ничего не спросила.

Подготовка к выходу стала главной битвой дня. В ванной умылась холодной водой, долго смотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, каштановые волосы, растрёпанные после сна. Вид не самый бодрый. Сегодня особенно важно было выглядеть… незаметно. Слиться со стеной.

Взяла расчёску и начала медленно, тщательно разделять волосы на две равные части. Это был целый ритуал. Провести пробор, убедиться, что он идеально ровный. Собрать правую прядь, затянуть резинкой, проверить натяжение. Потом левую. Переделать, потому что один хвостик сидел чуть выше. Снова посмотреть в зеркало спереди, сбоку. Если всё ровно, всё на своих местах, то и день, возможно, пройдёт гладко. Сегодня я переделывала хвостики ровно три раза.

Одежда. Я отвергла всё яркое или даже просто привлекающее внимание. Вытащила из шкафа самую большую, самую бесформенную серую водолазку оверсайз и тёмно-синюю юбку-плиссе. Водолазка была мягкой, как второй слой кожи, и её размер позволял мне буквально спрятаться внутри. Я надела её, потянула рукава, чтобы они закрывали половину ладоней. Надела пиджак школьной формы поверх — для официальности.

Взгляд упал на тумбочку. Там, рядом с будильником, лежала синяя книга. Она смотрела на меня своим немым, тёмным переплётом. Я быстро отвернулась. Брать тебя с собой не буду, так и знай!

Сбор рюкзака превратился в проверку на внимательность. Учебники, тетради, пенал. Пару раз пересчитала всё, боясь что-то забыть. Перед выходом замерла в прихожей, слушая тиканье часов. Каждый щелчок отсчитывал секунды до неизбежного. Мама выглянула из кухни, в руках колода карт.

— Удачи, родная. Вселенная сегодня благосклонна к тем, кто идёт с чистым сердцем, — сказала она загадочно и улыбнулась.

Я хмыкнула про себя. Сердце сегодня было комком спутанных проводов под напряжением. Чистым его назвать было сложно.

Дверь закрылась за спиной с мягким щелчком. Утро прохладное, почти холодное. Шаг за шагом, стараясь идти ровно и не сутулиться, безуспешно двигалась к школе.

Каждый встречный прохожий заставлял внутренне сжиматься. Каждая машина, проезжающая мимо, казалось, везла кого-то, кто смотрит на меня. Я смотрела себе под ноги, следя за трещинами на асфальте, словно они были лабиринтом, по которому нужно пройти, не ошибившись.

И вот он — поворот за угол. Школьные ворота. Сердце заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Я замедлила шаг, почти остановилась, прижавшись к кирпичной стене какого-то дома.

Ворота. Там никого не было. Только парочка учеников младших классов что-то оживлённо обсуждали, проходя мимо. Облегчение было таким острым и сладким, что на мгновение голова закружилась. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Пронесло. Первый рубеж взят.

Шла дальше, уткнувшись взглядом в асфальт, стараясь думать только о звуке своих шагов и складках на рукавах водолазки. Пока не услышала знакомый голос.

— Ева! Эй, стой!

Аманда вынырнула из-за угла небольшого магазинчика с пончиками. Она была, как всегда, ярким пятном в сером утре: рыжая куртка, огромная шерстяная шаль поверх школьной формы и на лице — улыбка, которая, казалось, могла растопить этот апрельский холодок.

— Ты выглядишь так, будто тебя через мясорубку провернули, а потом забыли собрать, — заявила она без предисловий, поравнявшись со мной. — Без обид. Но это факт.

— Доброе утро и тебе, — пробормотала я, но уголок губы сам потянулся вверх. Её прямолинейность была как глоток крепкого чая — обжигала, но возвращала к реальности.

— Ладно, слушай сюда. У меня есть гениальный план, как это исправить, — Аманда вытащила из кармана телефон, сверкая им, как волшебным жезлом. — Нам срочно нужно селфи. На фоне этого жуткого утреннего неба и старой водокачки. Контраст, драма, эстетика! Запостим — и день гарантированно станет лучше. Это же научный факт: лайки равно дофамин, равно хорошее настроение.

Меня передёрнуло. Мысль о том, чтобы сейчас, с этой кашей в голове и свёртком-бомбой в рюкзаке, улыбаться в камеру и выставлять это на всеобщее обозрение, казалась пыткой.

— Аманда, я… не в форме. Волосы, лицо… — я беспомощно махнула рукой.

— Вот именно поэтому и нужно! — она уже подняла телефон, прицеливаясь. — Это будет «уютное весеннее настроение, а не аллергия» — хештег «настоящее», хештег «без фильтров». Все сейчас так любят эту искренность. И ты в этой огромной кофте — просто икона стиля оверсайз. Идёт?

Она смотрела на меня так требовательно и с такой верой в свою идею, что отказать было невозможно. Да и часть меня — маленькая, спрятанная глубоко — втайне надеялась, что она права. Что простой ритуал, обычное для неё действие, сможет как-то перезагрузить этот день.

— Ладно, — я сдалась, издав звук, похожий на стон. — Только быстро, пожалуйста.

— Быстро и красиво, вот мой девиз, — Аманда тут же придвинулась, обняла меня за плечи одной рукой, а другой вытянула телефон. — Смотри сюда, солнышко. Не нужно широко улыбаться. Сделай просто… задумчивый взгляд в сторону. Да, вот так, идеально! Ты выглядишь как персонаж из независимого кино. Раз, два…

Я попыталась расслабить лицо, глядя куда-то мимо камеры, на ржавые трубы водокачки. Руки спрятала в длинные рукава, скрестила на груди. Аманда пару раз щёлкнула, потом проверила кадры.

— О, господи, это гениально! — воскликнула она. — Смотри, ты просто потрясающая. Весь этот «я не выспалась, и мне не до вас» — это же твой бренд! Дай-ка я быстренько обработаю свет…

Её пальцы полетели по экрану. Я стояла рядом, ощущая странную пустоту. Весь мой утренний страх, вся эта тщательно выстроенная невидимость — и вот она, зафиксированная в цифре, готовая улететь в сеть.

— Всё, отправляю тебе, — Аманда ткнула в экран. Мой телефон в кармане тихо вибрировал. — А теперь пост. «Утро началось. Но с подругой всё преодолимо. #школьныебудни #настоящиемоменты #оверсайзлюбовь». И тегну тебя.

Она снова что-то написала, её лицо озарилось лёгкой улыбкой удовлетворения. Ссунула телефон в карман и снова взяла меня под локоть.

— Ну вот. Теперь официально день не может быть плохим. Потому что он уже зафиксирован в цифровом пространстве как «нормальный и даже немного эстетичный». Пойдём, а то опоздаем.

Мы пошли дальше. Я машинально сунула руку в карман, нащупала свой телефон. Мне дико хотелось проверить, что же именно она выложила. Но ещё больше не хотелось это видеть. Внутри всё сжалось от нового вида тревоги — теперь не только из-за Адама и его посланий, но и из-за этого внезапного, нежеланного публичного присутствия. Мой задумчивый, а на деле — испуганный и уставший вид теперь висел где-то там, в приложении. И кто угодно мог его увидеть.

Мы подходили к воротам, и я невольно напряглась, снова начав сканировать пространство. Но Аманда, казалось, была на подъёме. Она что-то болтала о новом посте в школьном радио-паблике, и её энергия была таким же щитом, как моя водолазка. Хрупким, но настоящим. Я лишь кивала, чувствуя, как в рюкзаке за спиной беззвучно шуршит та самая коричневая бумага, напоминая, что ни одно селфи, ни один хештег не способны отменить странную игру, в которую меня втянули.

Я кивала Аманде, уже почти расслабившись под поток её слов, как вдруг — резкая боль в запястье. Чья-то рука, сильная и цепкая, сжала его с такой неожиданной силой, что я взвизгнула и инстинктивно рванулась назад.

Мир завертелся. Я развернулась, и сердце провалилось в тартарары. Передо мной был Адам Клинк. Всё в той же безупречной чёрной форме, но сегодня без очков. Его серо-голубые глаза смотрели прямо на меня, и в них не было ничего — ни вчерашней загадочной насмешки, ни даже простого интереса. Только холодная, почти административная строгость.

— Ты снова опаздываешь, Кейн, — произнёс он. Его голос был низким, ровным и совершенно безэмоциональным, как зачитывание пункта из устава.

Вокруг на секунду воцарилась гробовая тишина. Даже Аманда замолкла, её рот приоткрылся от изумления. Этот всё же паралич сломался, и мы в унисон перевели взгляды на огромные школьные часы над входом. Стрелки показывали без двадцати восемь.

— Но… сейчас же только без двадцати, — выдавила я, голос прозвучал тонко и жалобно, как писк мыши. — У нас ещё двадцать минут до начала…

Адам не ответил. Он лишь прищурился, будто проверяя данные, а затем его взгляд скользнул от моих глаз к его же собственной руке, всё ещё сжимающей моё запястье. Его пальцы были длинными и тонкими, но хватка — стальной. Он разжал их так же внезапно, как и схватил. Моя рука, освободившись, онемела и заныла.

— Точность — вежливость королей, — произнёс он отстранённо, как будто цитируя табличку в музее. — И будущих выпускников.

Затем он просто… прошагал мимо. Чёрная форма мелькнула в проёме двери, и он исчез в полумраке холла, не оглянувшись ни разу. Мы с Амандой остались стоять у ворот, словно два столбика, вмороженных в землю. Я медленно подняла руку, потирая запястье. На белой коже уже проступали красные полосы от его пальцев.

— И что это было… — первой нарушила тишину Аманда. Она выдохнула целое облако пара в холодный воздух. — Вот это поворот. — Она повернулась ко мне, зелёные глаза были круглыми от возмущения и дикого любопытства. — Он тебя… схватил? Просто так? Прямо как в этих дурных драмах?

Я молча кивнула, всё ещё не в силах говорить. Внутри всё дрожало.

— Окей. Пересматриваю своё мнение, — заявила Аманда, скрестив руки на груди. — Да, он красив. Чертовски красив, если убрать этот взгляд ледяного психопата. Но он абсолютно, на все сто процентов, чокнутый. Я всегда говорила, все красавчики такие. В них либо слишком много самомнения, либо, как в его случае, не хватает нескольких важных деталей в голове. «Точность — вежливость королей»? Серьёзно? Кто он такой, чтобы хватать тебя за руку?!

Она говорила громко, с жаром, и несколько десятиклассников, проходивших мимо, замедлили шаг, заинтересованно поглядывая на нас.

— Тише, — прошептала я, наконец обретая дар речи. Мне хотелось провалиться сквозь землю. — Все смотрят.

— Пусть смотрят! — фыркнула Аманда, но понизила голос. Она подошла ближе, внимательно рассматривая моё запястье. — Останутся синяки. Вот же… Надо было ему по ноге врезать! Или крикнуть. Что он себе позволяет? Председатель студсовета, а ведёт себя как… как невоспитанный дворовый кот.

Образ кота, даже невоспитанного, почему-то заставил меня чуть вздрогнуть. В нём была какая-то странная точность. Адам и правда напоминал крупного, грациозного хищника, который вышел погулять среди людей и ведёт себя по своим, никому не понятным правилам.

— Может, он правда с какой-то проверкой? — слабо предположила я. — Или… он просто заметил, что я вчера сбежала, и решил проучить?

— За руку то хватать зачем! — Аманда была непреклонна. — Нет, это неадекват. И знаешь что? Теперь я сама хочу с ним поговорить. Спросить, что, черт возьми, это было. И причём тут «короли»?

— Нет! — вырвалось у меня с такой паникой, что Аманда отшатнулась. — То есть… не надо. Пожалуйста. Я… я сама разберусь.

Она посмотрела на меня пристально, и её взгляд смягчился.

— Уверена?

Я снова кивнула, глядя на свои ботинки. Отчего-то было страшно, что любой конфликт, любой шум привлечёт ещё больше внимания к этой странной истории. А мне хотелось оставаться в тени.

— Ладно, — вздохнула Аманда. — Но если он ещё раз тронет тебя хоть пальцем — мы идём к учителю. Договорились?

— Договорились, — прошептала я, чувствуя, как комок в горле понемногу рассасывается. Её ярость была как стена, за которой можно было спрятаться.

— Идём. И забудь про его идиотские выходки. Ты никуда не опаздывала, и все это видели, — она решительно тряхнула головой и снова взяла меня под локоть, на этот раз осторожно, обходя больное запястье. — А тот пост с селфи, кстати, уже набирает лайки. Видишь? Всё к лучшему.

Она показала мне экран телефона. Под нашим с ней фото уже красовалось два десятка сердечек и пара комментариев: «Девочки, красотки!» и «Аманда, где куртка? Замёрзнешь!».

Я попыталась улыбнуться, но вышло криво. На фоне этой обыденной, мирной реакции на селфи, грубое вторжение Адама казалось ещё более нереальным и пугающим. Как вспышка кошмара на отфильтрованной картинке жизни.

Пока я шла к своему шкафчику, чтобы сменить обувь, мои глаза невольно метались по коридору, выискивая чёрную форму двенадцатого класса или отблеск очков в тонкой оправе. Его нигде не было. Наверное, он уже в кабинете студсовета, или на собрании, или просто… не здесь.

Я открыла шкафчик. И замерла. На верхней полке, поверх сложенных учебников, лежал небольшой, плоский предмет, завернутый в простую коричневую бумагу, перевязанную бечевкой. Не было ни имени, ни записки.

Рука сама потянулась вперёд. Пальцы коснулись шершавой бумаги. Внутри было что-то твёрдое и прямоугольное. Еще одна книга? Судорожно огляделась. Никто не смотрел. Быстрым движением я сдернула свёрток и сунула его в глубину рюкзака, поверх всего. Бумага противно зашуршала. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова забилось в паническом ритме.

Зайдя в класс, где уже стоял привычный гул, наконец смогла перевести дух. Запах мела, дерева и чьих-то яблок казался безопасным и знакомым. Я направилась к своей парте, но Аманда резко дёрнула меня за рукав, заставив присесть рядом с ней на подоконник в дальнем углу.

Она оглянулась по сторонам, убедилась, что нас никто не слушает, и наклонилась ко мне так близко, что её каштановые пряди коснулись моего плеча.

— Слушай сюда, — прошептала она, в голосе звучал тот особый, заговорщицкий тон, который предвещал либо невероятную глупость, либо гениальную авантюру. — Я решила. Это год. Наш год.

Я уставилась на неё, не понимая.

— Год чего?

— Год парней, Ева! — она широко улыбнулась, зелёные глаза заблестели азартом. — Мы уже на втором году старшей школы. Скоро выпуск, университет, взрослая жизнь. А мы… — она понизила голос до драматического шёпота, — мы ещё ни разу не целовались. Это же статистическое преступление! Представь, на выпускном все будут с парами, а мы — две буки с кружками газировки у стеночки.

От её слов по моей спине пробежали мурашки. Не от восторга, а от странной смеси смущения и тревоги. Она говорила то, о чём я боялась даже думать.

— Я… не знаю, — пробормотала я, отводя взгляд в сторону разрисованного подоконника.

— Знаю, что не знаешь! Поэтому у меня есть план, — Аманда вытащила телефон и быстренько открыла какую-то яркую афишу. — Смотри. Кафе «Под старым фонарём» в это воскресенье устраивает свидания вслепую. Ты оплачиваешь вход, тебе выдают номер столика и… маску. Полумаску, в виде перьев или чего-то такого. И сидишь, пьёшь какао или чай, и разговариваешь с незнакомцем. Романтика!

Она произнесла последнее слово с таким пафосом, будто речь шла о выигрыше в лотерею. Я смотрела на афишу. Нарисованные стилизованные силуэты в масках, свечи, чашки. Всё выглядело как кадр из того самого клишированного романа, который мы обе любили. И от этого становилось ещё страшнее. В книгах всё было просто: неловкость, взгляд, понимание. В жизни же… в жизни я не умела говорить с людьми. А тут — с незнакомцем. Да еще и в маске!

— А если он окажется… странным? — тихо спросила я, представляя себе десятки самых ужасных вариантов.

— Во-первых, маска. Ты сразу поймёшь, если что-то не так. Во-вторых, там будут администраторы, всё под контролем. В-третьих, — она ткнула пальцем мне в лоб, — это приключение, Ев! Мы пойдём вместе! Будем сидеть за соседними столиками и подавать друг другу тайные сигналы. Если что — уходим. Но если повезёт…

Она замолчала, на лице появилось редкое выражение — не просто азарт, а что-то похожее на настоящую, уязвимую надежду.

— Заполучить первую любовь… ведь правда хочется? — она закончила уже почти шёпотом.

Я задумалась, глядя в её зелёные, полные ожидания глаза. Хотелось ли? Да. До боли, до тошноты, до ночей, когда я засыпала, прижимая к груди книгу с идеальной историей, и просыпалась с пустотой внутри. Хотелось того самого взгляда, того самого трепета, того чувства, что ты не одна в своей вселенной.

Но рядом с этим жгучим, сокровенным желанием тут же поднималась другая, более знакомая и мощная волна. Страх. Не абстрактный, а очень конкретный. Страх сделать что-то не так. Сказать глупость. Покраснеть и вспотеть. Расплакаться от напряжения. Испугать человека своей неловкостью.

Мысль о том, чтобы сидеть напротив незнакомого парня, даже в маске, заставляла желудок сжиматься в тугой, болезненный узел.

— Я… я подумаю, — наконец выдавила я, голос прозвучал так неуверенно, что сама Аманда, кажется, поняла — дальше давить бессмысленно.

— Ладно, — она вздохнула, но не сдалась полностью. — Подумай до пятницы. Запись закрывается в субботу. И помни: мы пойдем на это вместе!

Подруга обняла меня за плечи коротким, ободряющим объятием, спрыгнула с подоконника, услышав шаги учителя в коридоре.

Я осталась сидеть, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном плыли серые облака. В голове крутились две противоречивые картинки. Одна: я в маске из перьев, смеюсь над чем-то, мои глаза блестят в свете огней, а напротив — смутный, но явно добрый силуэт. Другая: я, цепенея от ужаса, не могу вымолвить ни слова, роняю ложку в какао, а незнакомец смотрит на меня с жалостью или раздражением.

И где-то на заднем плане, как назойливый басовый фон, стоял образ Адама Клинка с его ледяным взглядом и железной хваткой. Мир реальных, пугающих взаимодействий казался сейчас ещё более враждебным, чем когда-либо.

Достать телефон и проверить тот пост с селфи у меня не было сил. Вместо этого я медленно сползла с подоконника и побрела к своей парте, ощущая тяжесть не только в рюкзаке, но и где-то глубоко внутри. Первая любовь… Возможно, Аманда была права. Возможно, это был именно тот год. Но прямо сейчас мысль об этом вызывала лишь одно непреодолимое желание, чтобы этот день поскорее закончился.

Глава 4

Уроки тянулись мучительно долго. Время словно загустело, как старый мёд, и каждые пятьдесят минут растягивались в вечность. Я сидела, механически записывая формулы по химии и даты по истории, но мозг отказывался работать. Он был занят другим: бесконечно прокручивал утреннюю сцену у ворот. Холодное прикосновение пальцев президента. Красные полосы на запястье, которые я то и дело прятала под рукавом. И непрекращающийся внутренний диалог о воскресном кафе.

Аманда, казалось, зарядилась невероятной энергией. На каждом перерыве она набрасывалась на меня с новыми аргументами.

— Представь атмосферу! Тёплый свет, запах ванили и кофе, — шептала она на физике, пока учитель чертил на доске схему. — И ты не видишь его лица сначала. Только голос. Можно же влюбиться в голос, правда?

Я кивала, глядя в учебник, и представляла не голос, а паническую тишину, которая наступит, когда мне нужно будет что-то сказать.

Наконец, после третьего урока, прозвенел спасительный звонок на обед. Обычно мы с Амандой торопились в столовую, чтобы занять очередь к котлетам, но сегодня я двигалась медленно, словно вязну в болоте.

Мы сели за наш привычный столик у окна с подносами. Сегодня были паровые булочки с повидлом — маленькие, пухлые и утешительно тёплые. Я взяла одну, ощущая, как тепло проникает сквозь кожу ладоней, и отломила кусочек. Сладкая, липкая начинка на секунду отвлекла от мыслей. Но ненадолго.

— Итак, — Аманда сразу же наклонилась через стол, её глаза горели. — Я всё продумала. Мы идём туда в чём-то… неброском, но со вкусом. Чтобы не выглядеть отчаянными, но и не сливаться со стулом. У тебя еще есть та бежевая блузка с кружевным воротничком? Она идеальна. Таинственно и мило.

— Аманда, — вздохнула я, разминая булочку в пальцах. — Я ещё не решила.

— Решай быстрее! Места разлетаются! Ты же не хочешь пропустить шанс встретить свою судьбу? Вдруг он там, за одним из этих столиков, тоже сидит и боится? Два застенчивых человека, которых свела слепая судьба… это же готовый сюжет!

Она говорила так увлечённо, что даже я на секунду позволила себе представить эту картинку. Неловкая улыбка сквозь маску. Тихое «привет». Возможно, даже смех над общей неловкостью. В груди что-то ёкнуло — тревожно, но и сладко. И в этот самый момент, словно высмеивая мои робкие фантазии, сзади раздался голос:

— О, вы тоже про это кафе болтаете?

Мы с Амандой вздрогнули и разом обернулись. За нашим стулом стоял Юма, наш одноклассник. Высокий, долговязый, вечно с торчащими в разные стороны светлыми волосами и в очках с толстыми линзами. Он улыбался своей обычной, немного растерянной улыбкой и держал в руках поднос с супом, который грозно расплескался при резкой остановке.

— Про кафе? — переспросила Аманда, в голосе мгновенно появились защитные нотки.

— Ну да, про свидания вслепую в «Старом фонаре», — кивнул Юма, как ни в чём не бывало. — Я слышал о нем. Думаю сходить. Надо же как-то… ну, найти себе девушку. А то в компьютерном клубе одни парни.

Он произнёс это так просто и искренне, с лёгким вздохом, что у меня даже сердце ёкнуло от сочувствия. Но Аманда отреагировала иначе.

— Что?! — она вскрикнула так громко, что несколько человек за соседними столиками обернулись. — Юма, нет! Ты не можешь!

Он смущённо поморгал за стёклами очков.

— Почему? Мне тоже восемнадцать скоро. И я… одинокий волк, что ли? — он попытался пошутить, но шутка вышла грустной.

— Потому что это… это не для тебя! — Аманда занервничала. Она жестом пригласила его сесть, и он неловко пристроился на краешке стула, едва удерживая свой поднос. — Слушай, там же всё анонимно. Ты можешь попасть на кого угодно! А вдруг… вдруг это будет кто-то из нашего класса? Или, что хуже, учительница на пенсии, которая ищет приключений? Это же будет полный крах твоей и без того хрупкой социальной жизни!

Юма покраснел до корней волос.

— Ну, я не думаю, что учительницы… — пробормотал он. — И вообще, какая разница? Я просто хочу попробовать пообщаться. Нормально. Не про сборку компьютеров или новый сезон ходячих мертвецов.

— Вот видишь! — Аманда ухватилась за эту мысль. — А что ты будешь говорить? «Привет, я Юма, мои хобби — пайка микросхем и теория вселенных в виртуальной реальности»? Это же не свидание получится, а техподдержка!

Я сидела, разрываясь между желанием исчезнуть и диким интересом к этому разговору. Юма смотрел на свою тарелку с супом, его плечи ссутулились. Он выглядел таким… уязвимым. Почти как я чувствовала себя внутри.

— Может, он прав, — тихо вставила я, неожиданно для себя самой. Оба взгляда устремились на меня. — Если он хочет попробовать… почему бы и нет?

Аманда посмотрела на меня, как на предателя, но в её взгляде читалось скорее недоумение.

— Потому что это наше приключение! — прошипела она. — Только для девочек! Туда должны ходить загадочные незнакомцы из других школ, или университета, или… из ниоткуда! А не Юма, который на физре у меня спрашивал, как правильно завязать шнурки!

— Я с тех пор научился! — обиженно буркнул Юма.

— Видишь? — Аманда развела руками. — Он даже шнурки не умел завязывать! Какой из него загадочный незнакомец? Ева, представь: ты в маске, ждёшь таинственного принца, а входит… Юма. Всё. Волшебство сдохло. Пузырь лопнул.

Юма тяжело вздохнул и поднялся.

— Ладно, ладно, не буду вам мешать. Пойду поем в одиночестве, как и подобает одинокому волку, — он пошёл прочь, но обернулся на прощание. — Но я всё равно подумаю. Может, и пойду. А вдруг моя судьба там и правда ждёт. И ей будет всё равно на мои шнурки.

Он ушёл, оставив за собой лёгкий запах мыла и грусти. Мы с Амандой молча смотрели ему вслед.

— Вот видишь, к чему приводят твоя нерешительность, — наконец сказала Аманда, возвращаясь к своей булочке. — Если мы не запишемся, там будет один Юма и десять таких же, как он. А нам нужно… ну, знаешь. Не Юма.

Я отломила ещё кусочек булочки, но она уже казалась безвкусной. Грустная фигура одноклассника, уходящего со своим подносом, вдруг сделала всё это «приключение» каким-то жестоким и нелепым. Мы с Амандой строили воздушные замки из масок и голосов, а Юма просто хотел познакомиться с девушкой. И его за это высмеяли. Пусть и с добрыми намерениями.

Свидание вслепую… Теперь эта идея казалась не романтичной, а пугающе-реальной. Там не будет загадочных принцев. Там будут живые люди. Со своими шнурками, которые развязались, со своим страхом, со своим отчаянием найти хоть кого-то. Как я. Как Юма. И мысль встретить за столиком не идеального незнакомца, а знакомого, пусть и скрытого маской, одноклассника, вызвала новый виток паники. Это было бы в тысячу раз хуже.

— Я не пойду, — тихо сказала я, глядя на крошки на столе.

Аманда вздохнула, но на этот раз не стала спорить. Она просто потянулась через стол и сжала мою руку.

— Ладно. Пока не пойдёшь. Но давай просто… помечтаем об этом иногда, хорошо? Без Юмы и шнурков. Просто… как в книгах.

Я кивнула. Мечтать я ещё могла. Это было безопасно. А вот реальность, в лице то ли Адама Клинка с его синяками, то ли Юмы с его супом, казалась слишком грубой и сложной, чтобы впускать её в свои романтические фантазии.

Я доела булочку, чувствуя, как сладость повидла смешивается с горьковатым привкусом стыда и растерянности. Обед подходил к концу, а впереди ещё была половина дня. И где-то в недрах моего рюкзака, в глубине, по-прежнему лежал тот самый тихий, шуршащий укор, завернутый в коричневую бумагу.

Идея воскресного кафе, истерзанная насмешками над Юмой и моим собственным страхом, повисла в воздухе несбыточной мечтой. Но реальность, как назойливая муха, всё равно жужжала рядом. И её звали Адам Клинк.

После обеда, когда мы с Амандой возвращались с подносами, я в очередной раз почувствовала его взгляд. Не в затылок. Это было бы слишком просто. Он стоял на втором этаже, у перил, облокотившись на них, и смотрел прямо вниз, в наш поток. Без очков. Серо-голубые глаза, казалось, не мигали, а фиксировали движение, как камера наблюдения. И я точно знала, что в центре кадра — я. Моя спина напряглась, плечи сами собой поднялись к ушам. Я ускорила шаг, толкнув Аманду в бок.

— Что? — удивлённо спросила она.

— Ничего. Просто… пойдём быстрее.

Я не обернулась, но кожей спины чувствовала, как тот взгляд провожает меня до поворота в коридор. Это было невыносимо. Хуже, чем утренняя хватка. Та была грубой, но осязаемой. А это — тихое, постоянное давление. Как если бы за тобой всегда, с расстояния в двадцать метров, шёл маньяк-каннибал.

Уроки после обеда пролетели в каком-то тумане. Я писала, читала, даже поднимала руку один раз, но всё это делал кто-то другой, а я лишь наблюдала за этим со стороны, изнутри своей затянутой узлом грудной клетки. Всё моё внимание было приковано к рюкзаку у ног. К тому прямоугольному твёрдому предмету внутри. Я боялась даже случайно толкнуть его ногой, словно он был заряженным устройством.

Когда прозвенел последний звонок, я не сразу поняла, что нужно делать. Сидела, пока одноклассники с грохотом начали ставить стулья на парты.

— Кейн, проснись! — Сара снова хлопнула мокрой тряпкой по краю моей парты, обдав меня мелкими брызгами. — У тебя сегодня окна или пол?

— Пол, — автоматически ответила я, вставая. Пол. Значит, можно быть ближе к земле, спрятаться за партами. Это была кстати хорошая идея.

Я взяла ведро и тряпку и опустилась на колени в проходе между рядами. Холодная вода пропитала ткань, и знакомый, резкий запах химической «свежести» ударил в нос. Придвинула ведро и начала методично водить тряпкой по линолеуму, сгоняя серые комки пыли и обрывки бумаги в одну кучку. Ритмичные движения, скрип ткани о пол, ощущение прохлады и влаги на коже ладоней — всё это было простым, почти медитативным. Здесь, в этом углу, загороженная спинками стульев, я была в относительной безопасности.

Но мысли не унимались. Что в свёртке? Ещё одна книга? Записка с упрёком за вчерашний побег? Или, что страшнее, приглашение куда-то ещё? И зачем он положил его именно в мой шкафчик? Эта мысль заставляла меня чувствовать себя голой и уязвимой.

Я так углубилась в свои мысли, что не заметила, как кто-то остановился рядом. Тень упала на пол, который я только что протёрла.

— Кейн.

Голос был тихим, но отчётливым. Не грубым, как утром. Я медленно подняла голову. Надо мной стоял Адам Клинк. Он был не в пиджаке, а в тёмном свитере, но всё равно выглядел невероятно чётко и строго на фоне хаоса уборки. Его руки были в карманах брюк, он смотрел на меня сверху вниз, и выражение его лица было нечитаемым.

Вся кровь отхлынула от лица. Я замерла, сжимая в руке мокрую, тяжёлую тряпку. Вода с неё капала на только что вымытый пол, образуя тёмные пятна.

— Мне… нужно убираться, — прошептала я, не зная, что ещё сказать.

— Я вижу, — он кивнул, и его взгляд скользнул по полу, а потом вернулся ко мне. — Ты пропустила угол у шкафа.

Я покраснела. Это была критика? Насмешка? Констатация факта?

— Я… я ещё не дошла до туда.

— Ясно, — он произнёс и помолчал. Шум вокруг — смех, возня с вёдрами, скрип стульев — казалось, отступил, оставив нас в пузыре напряжённой тишины. — Ты забрала кое-то из своего шкафчика?

Вопрос прозвучал так прямо, так неожиданно, что я вздрогнула и чуть не уронила тряпку в ведро.

— Я… — мой язык заплетался. Признаться? Сказать, что да, и спросить, что это такое? Или сделать вид, что не понимаю? Но его взгляд, холодный и неумолимый, не оставлял места для лжи. — Да. Забрала.

— Хорошо, — снова коротко кивнул он, как будто ставил галочку в невидимом списке. — Не открывай его здесь. И никому не показывай.

— Почему? — вырвалось у меня, и собственный голос прозвучал хрипло и смело.

Он прищурился, будто рассматривая редкое насекомое, задавшее неожиданный вопрос.

— Потому что, — он наклонился чуть ближе, и я почувствовала, как сжимаюсь в комок. Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, который едва пробивался через общий гул. — Это только для тебя. Поняла?

Я невольно кивнула. Голос застрял в горле. Он выпрямился, удовлетворённый.

— Уборка заканчивается через пятнадцать минут.

И с этими словами он развернулся и пошёл прочь, чётким, быстрым шагом, даже не оглянувшись. Я осталась сидеть на полу с мокрой тряпкой в оцепеневших руках, глядя ему вслед. Мой разум пытался обработать это краткое, леденящее душу общение. Он подтвердил, что свёрток — от него. Запретил его открывать. И… назначил время?

Страх сменился вспышкой странного, почти безумного возмущения. Кто он такой, чтобы командовать? Класть вещи в мой шкаф, хватать за руку, а теперь указывать, когда и где мне что-то открывать?

Я с силой шлёпнула тряпкой по полу, поднимая брызги. Угол у шкафа действительно был пыльным. Я поползла туда, яростно тря линолеум, пытаясь стереть вместе с пылью и ощущение его унизительного контроля.

Когда уборка закончилась и прозвенел звонок, я собрала вещи трясущимися руками. Аманда, конечно, подскочила.

— Ты опять вся белая! Что случилось?

— Клинк, — коротко бросила я, натягивая рюкзак на плечо. Свёрток внутри болезненно упёрся в лопатку.

— Что?! — Аманда остановилась как вкопанная. — Это уже странно, Ев. Он тебя преследует. Надо что-то делать.

— Забудь, — неожиданно для себя твёрдо сказала я.

— Ты с ума сошла? Он же явно не в себе!

— Возможно. Но я тоже не в себе, — я поправила ремень рюкзака. Страх никуда не делся, но его оттеснило острое, незнакомое чувство — решимость. Надоело бояться. Надоело бегать. Надоело, что кто-то играет со мной в односторонние игры с правилами, которые мне неизвестны.

Аманда смотрела на меня с нескрываемым ужасом и восхищением.

— Ты такая глупая, — она вздохнула. — Ладно. Но только если я буду рядом. Если что — кричи, и я ворвусь с криком «пожар!» или что-то в этом роде.

Я кивнула, и мы направились на собрание клуба. Воздух в пустых коридорах был другим — неподвижным, прохладным, пропитанным запахом воска для полов и тишиной. Наше эхо гулко отдавалось от стен. Игнорировать собрание клуба школьного радио было нельзя, Аманда бы мне этого не простила. А ещё и этот президент студсовета должен был прийти — зачем, никто не знал, но это добавляло в вечер нотки тревожного ожидания.

Клубная комната, бывший кабинет музыки, была уже полна. Пару старшеклассников возились с микшерным пультом, проверяя связь, три девочки из параллельного класса что-то оживлённо обсуждали у доски, исписанной идеями для эфиров. В воздухе висел запах старой аппаратуры, пыли и слабый аромат чьих-то духов.

Мы с Амандой присели за длинный стол в стороне. Я старалась занять как можно меньше места, вжавшись в стул, а Аманда, наоборот, вся излучала энергию, перемигиваясь с ведущей клуба — Кари, высокой девушкой с серьезным взглядом.

Собрание началось. Обсуждали «Весенний марафон» — серию тематических эфиров про ностальгию, хобби и школьные истории. Говорили о гостях, о музыке, о конкурсах для слушателей. Я слушала вполуха, машинально рисуя в блокноте звёздочки и котов. Мой рюкзак с тем самым свёртком лежал у ног, и я то и дело чувствовала его присутствие, как пульсацию.

И ровно через десять минут, как и предсказывалось, дверь открылась. Без стука. В проёме стоял Адам Клинк. Он был не в форме, а в простых тёмных брюках и тёмно-синем свитере с высоким воротом, что делало его ещё более строгим и отстранённым. В руках — папка. Он вошёл, и разговор в комнате стих на секунду. Все взгляды устремились на него.

Он не стал подходить к столу. Остановился у двери.

— Разрешение администрации на использование актового зала и звукового оборудования для вашего «марафона» согласовано, — произнёс он ровным, безэмоциональным голосом, как диктор объявлений. — Все документы в папке. Сроки и условия использования указаны. Ответственный со стороны студсовета — я.

Он положил папку на ближайший свободный стул, кивнул Кари, которая лишь растерянно кивнула в ответ, и развернулся, чтобы уйти. Всё действо заняло не больше тридцати секунд. Никаких улыбок, никаких пожеланий удачи. Чистая, холодная функциональность.

И тут, прежде чем кто-либо успел что-то сказать или даже пошевелиться, Аманда резко соскочила со стула. Стул с грохотом отъехал назад.

— Минуточку! — её голос прозвучал резко в наступившей тишине.

Адам остановился на пороге, медленно обернулся. Его брови чуть приподнялись в едва уловимом вопросе. Аманда шагнула вперёд. Весь клуб замер, наблюдая.

— Мы хотели бы уточнить кое-какие детали, — заявила она, в тоне явственно звучал вызов. — По срокам. И по ответственности. Чтобы потом не было недопониманий.

Она явно искала предлог, чтобы задержать его. Чтобы поговорить. Возможно, даже про утренний инцидент. У меня в груди всё похолодело.

Адам посмотрел на неё, потом скользнул взглядом по остальным, и на мгновение задержался на мне. Я опустила глаза в блокнот, чувствуя, как по щекам разливается жар.

— Детали изложены в документах, — произнёс он так же ровно. — Если возникнут вопросы, мой логин в школьной сети и часы приёма известны Кари. Сейчас у меня совещание и уделить вам больше времени не могу.

И, не дав Аманде вставить ни слова, он развернулся и вышел, мягко закрыв за собой дверь.

Аманда стояла посреди комнаты, разинув рот от возмущения и поражения. Потрясающая тактика «в лоб» разбилась о его ледяную, непроницаемую стену.

— Ну и… деловой, — сдавленно пробормотал кто-то из-за пульта.

Кари вздохнула и подняла папку.

— Что ж, спасибо, что хоть согласовал быстро. Обычно с этим месяц возятся. Давайте продолжим.

Аманда плюхнулась обратно на стул рядом со мной, её лицо пылало.

— Видела? — прошипела она мне на ухо. — Видела, как он просто… проигнорировал меня? Как будто я пустое место! Я же говорила — чок-ну-тый!

Я кивала, но мои мысли были далеко. Он ушёл. И снова взял под контроль ситуацию, выдав информацию и отрезав все пути для диалога. Тот краткий, зацепляющий взгляд на меня перед уходом… он что-то значил? Или мне это показалось?

Остаток собрания я просидела, уставившись в свой блокнот, но не видя нарисованных котов. В ушах стоял гул. Аманда бубнила что-то о «невыносимой заносчивости», но я уже почти не слышала.

Собрание клуба продолжалось, но для меня оно превратилось в фоновый шум. Слова о темах эфиров, о распределении ролей и подборе музыки пролетали мимо ушей, как листья за окном. Внутри всё было занято другим — жгучим чувством поражения, которое оставил после себя Адам, и не менее жгучим любопытством к тому, что спрятано в моём рюкзаке.

Аманда, сидевшая рядом, всё ещё фыркала и перешёптывалась с соседкой, делясь своим возмущением по поводу «невыносимой чопорности председателя». Её энергия была заразительной, но сегодня она не могла пробиться сквозь слой моей собственной, тихой одержимости.

Я украдкой поглядывала на дверь, будто ожидая, что он вернётся. Но дверь оставалась закрытой. Только Кари периодически вскидывала взгляд на часы и на ту самую папку с документами, словно проверяя, не исчезла ли она.

Наконец, Кари объявила собрание оконченным. Все начали расходиться, шумно обсуждая планы. Аманда схватила меня под локоть, её лицо всё ещё было раскрасневшимся от невысказанного.

— Ну что, пошли? Или ты хочешь ещё посидеть и помечтать о любви? — спросила она, в голосе не было злости, только усталость и лёгкая досада.

— Пошли, — кивнула я, поднимаясь. Мои ноги были ватными, а спина ныла от напряжения.

Мы вышли в пустой, освещённый лишь дежурными лампами коридор. Тишина после шумной комнаты была оглушительной. Шаги отдавались эхом.

— И что мы будем делать с этим… свёртком? — спросила Аманда, когда мы оказались на улице. Вечерний воздух был холодным и влажным, пахло грозой. — Ты всё ещё хочешь его открыть?

Я посмотрела на небо. Тучи сгущались, скрывая звёзды. Ветер шуршал опавшими листьями под ногами.

— Да, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Я должна это сделать. Иначе не усну.

Аманда вздохнула, но кивнула.

— Хорошо. Но я иду с тобой. С фонариком в телефоне и номером полиции на быстром наборе.

Мы зашагали по тёмным улочкам в сторону парка. Фонари здесь горели тускло и редко, отбрасывая неровные круги света на асфальт. Я шла, сжимая ремень рюкзака так, что пальцы затекали. Каждый шорох в кустах заставлял меня вздрагивать, но внутри горел странный, почти лихорадочный азарт. Скоро я узнаю. Скоро эта неопределённость закончится.

Заброшенный парк встретил нас полной, густой темнотой. Фонари здесь не работали годами. Только свет из окон далёких домов слабо освещал контуры деревьев и аллей. Мы включили фонарики в телефонах. Лучи света выхватывали из мрака облупившуюся краску скамеек, разбитые бутылки, узор из опавших листьев.

Павильон, полуразрушенная кирпичная беседка, стоял в самой глубине парка, почти полностью скрытый разросшимся плющом. Днём он казался уютным убежищем. Ночью — жутковатым.

— Ты уверена? — прошептала Аманда, останавливаясь у начала тропинки, ведущей к нему.

— Да, — прошептала я в ответ, хотя уверенности не было ни капли. — Жди здесь. Если что… крикну.

— Обязательно крикни, — она сжала мой локоть. — Я буду слушать каждый шорох!

Я сделала глубокий вдох и шагнула вперёд, оставив Аманду в круге света её фонарика. Мои собственные шаги казались невероятно громкими. Я подошла к входу в павильон. Дверь, вернее, то, что от неё осталось, висела на одной петле. Внутри царила абсолютная, густая темнота, пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — металлическим, холодным.

Вошла внутрь и прислонилась к холодной кирпичной стене, давая глазам привыкнуть. Через минуту я смогла разглядеть очертания: разломанная скамья, кучи мусора в углу, граффити на стенах. И тишина.

Медленно сняла рюкзак, поставила его на относительно чистый участок пола и расстегнула. Даже в темноте я безошибочно нащупала тот самый прямоугольный предмет, завернутый в шершавую бумагу. Вытащила его. Он был тяжёлым, плотным.

Руки дрожали, когда я начала развязывать бечёвку. Узел поддался не сразу. Наконец, бумага распахнулась.

Внутри лежала не книга. Это была… карта. Большая, сложенная в несколько раз, на плотной, почти кожаной бумаге. Я развернула её. Свет от фонарика телефона, который я положила рядом, выхватил изображение.

Это… звёздная карта? Но не обычная. На ней были изображены созвездия, но линии между звёздами были проведены не так, как в учебниках. Они складывались в странные, замысловатые узоры, напоминающие скорее чертежи или руны. На полях — заметки тем же чётким, каллиграфическим почерком, что и в книге. Цифры, углы, непонятные обозначения. А в самом центре, обведённое красным кружком, было одно маленькое, ничем не примечательное созвездие. Подпись: «Ящерица. Не видна невооруженным глазом. Требует инструментов.».

Я перевернула карту. На обратной стороне, в самом низу, почти у сгиба, заметила три строчки:

Точка сбора: обсерватория (старая). Время: полночь, суббота. Инструмент принеси свой. Не опоздай. И подпись — просто инициалы, выведенные с острыми, колючими углами: А.К.

Воздух вырвался из моих лёгких со свистом. Я отшатнулась, как от удара. Обсерватория? Старая? В городе была одна старая, полузаброшенная обсерватория на самом краю, у леса. Её построили ещё в прошлом веке энтузиасты, но теперь она была закрыта, обнесена забором. Полночь? В субботу? Это было послезавтра. Что он имел в виду? Телескоп? У меня его не было. Бинокль? Или… что-то другое?

Страх, холодный и тошный, подступил к горлу. Это уже выходило за рамки странной школьной игры. Идти одной ночью на заброшенную обсерватория по вызову человека, который ведёт себя всё более неадекватно?

Но рядом со страхом, как две стороны одной монеты, жило неукротимое любопытство. Я быстро сложила карту, завернула её обратно в бумагу и сунула в рюкзак. Мои руки тряслись. Я вышла из павильона, и холодный ветер ударил мне в лицо, заставив вздрогнуть.

Аманда тут же подбежала ко мне, светя фонариком прямо в лицо.

— Ну? Что там? Ты вся белая!

— Карта, — выдохнула я. — Звездная карта. И… приглашение. В старую обсерваторию. В субботу, в полночь.

Аманда застыла с открытым ртом. Её лицо исказилось ужасом.

— Ты шутишь? Ева, это уже не смешно! Нет, абсолютно нет. Ты никуда не идёшь. Мы идём завтра к учителю. Со всем этим. С книгой, с картой, со всем!

— Я не знаю, — прошептала я, глядя в темноту за её спиной. Где-то там, за лесом, стояла та самая обсерватория. И где-то в школе, или уже дома, сидел Адам Клинк и, возможно, смотрел на те же звёзды, что и я. — Я не знаю, что делать.

Глава 5

Завалилась домой. Буквально. Рюкзак со стуком свалился в прихожей, следом и я плюхнулась на табурет и долго, механически развязывала шнурки, будто это была самая сложная задача в мире. Из кухни доносились привычные звуки — стук ножа по доске, шипение масла на сковороде, голоса родителей. Обычный вечер. А у меня в голове — карта с колючими красными кругами и слова «полночь, суббота», которые отдавались эхом, словно удары колокола.

Ужин прошёл словно в тумане. Я ковыряла вилкой в картофельном пюре, строя из него миниатюрные горы и кратеры, и односложно отвечала на вопросы папы о школе. «Всё нормально». «Ничего нового». «Контрольная через неделю». Ложь давалась легко, потому что вся правда была слишком странной, чтобы в неё поверили. И слишком пугающей, чтобы ею делиться.

Мама сидела напротив и молча наблюдала за мной. Её взгляд, тёплый и острый одновременно, скользил по моему лицу, будто читая невидимые строки. Она всегда чувствовала, когда со мной что-то не так. Часто это меня раздражало. Сегодня же в её особом внимании была какая-то надежда.

Когда мы помыли посуду, и папа ушёл смотреть телевизор, я задержалась на кухне. Мама заваривала ромашковый чай, и воздух наполнился мягким, успокаивающим запахом.

— Мам… — голос мой прозвучал хрипло, я прочистила горло. — Можешь… сделать расклад на картах?

Она не удивилась. Просто кивнула, достав с полки старую шкатулку из тёмного дерева. Карты Таро были её языком, на котором она разговаривала со вселенной. Я не верила в это до конца — слишком многое казалось туманным и натянутым. Но было и другое: много совпадений, которые потом, оглядываясь назад, заставляли мурашки бежать по коже. Сбывались не события в лоб, а чувства, повороты, встречи. Мне отчаянно нужна была сейчас хоть какая-то, пусть самая зыбкая, определённость. Хоть намёк. Права ли Аманда, и это ловушка? Или права Лизи, и за всем этим стоит что-то… важное?

Мы сели за чистый кухонный стол. Мама перемешала карты, её движения были плавными и сосредоточенными. Она протянула колоду мне.

— Перетасуй. Думай о своём вопросе.

Я взяла карты. Они были прохладными и немного шершавыми на ощупь. Какой вопрос? «Что ждёт меня в субботу в полночь?» — слишком конкретно и страшно. Я сжала колоду в ладонях, закрыла глаза и просто… выпустила наружу весь клубок тревоги, страха, любопытства и этого дурацкого, назойливого ожидания, что грызло меня изнутри. Что со мной происходит?

Перетасовала и отдала обратно. Мама разложила карты простым трёх карточным раскладом: Прошлое, Настоящее, Будущее.

Первая карта легла рубашкой вверх. Мама перевернула её. Рыцарь Кубков. Красивый юноша с кубком в руках ехал по берегу.

— Влияние прошлого, — тихо сказала мама. — Эмоциональное предложение. Кто-то приближался к тебе, нёс чувства. Но осторожно, с романтикой, может, даже с творчеством. Как послание в красивой бутылке.

У меня в груди что-то ёкнуло. Книга о звёздах. Я молча кивнула.

Вторая карта — Повешенный. Человек вниз головой на дереве, но лицо его было спокойным.

— Настоящее. Ожидание. Приостановка. Ты в подвешенном состоянии, — мама внимательно посмотрела на карту, потом на меня. — Готова ли ты посмотреть на ситуацию с другой точки зрения? Пожертвовать своим привычным комфортом ради нового? Это время паузы, чтобы что-то осознать.

Точно. Я была именно этим Повешенным. Застрявшей между «страх» и «любопытство». Я сглотнула.

И третья карта. Будущее. Мама перевернула её, и я замерла.

Влюблённые. Двое людей под крылом ангела, за ними — дерево с плодами и горы.

Воздух на кухне словно перестал двигаться. Мама улыбнулась, тёплой, одобрительной улыбкой.

— Будущее. Выбор, гармония, союз. Встреча, которая изменит твой взгляд на мир. Сильное чувство, притяжение, — она положила руку поверх моей. — Не обязательно романтическое в привычном смысле. Это может быть глубокое взаимопонимание, союз душ. Но карта светлая. Она говорит о доверии к своему сердцу и о важном решении.

Я смотрела на прекрасных Влюблённых, и внутри всё перевернулось. Страх не исчез. Он был тут же, холодный и цепкий. Но теперь с ним, как яркая вспышка в темноте, жила эта карта. Встреча. Доверие к сердцу. Союз.

— Всё… хорошо? — спросила я, и голос слегка дрогнул.

— Расклад очень положительный, ласточка, — мама мягко собрала карты. — Говорит о движении чувств, о важной паузе для размышлений и о… новой встрече. Возможно, судьбоносной. Той самой, о которой мечтают в твоих романах.