– И что ваша светлость прикажет мне делать? – сказал он как-то леди Ладлоу, когда та попросила его навестить сломавшего ногу бедняка. – Мне не под силу ее вылечить, поскольку я не лекарь, и ухаживать за ним так, как это делает заботливая жена, я не могу. Разве что поговорить с ним, хотя он понимает мои слова не больше, чем я – язык алхимиков. Мой визит лишь поставит его в неловкое положение. Ему придется сидеть в неудобном положении из уважения к моему сану, и в моем присутствии он не посмеет лягаться, сквернословить и бранить жену, чтобы выпустить пар. Я прямо-таки представляю, миледи, с каким облегчением он вздохнет, едва только я повернусь к нему спиной и закончу свою проповедь, которую следовало бы произнести с кафедры в церкви его соседям, ведь, по его мнению, она предназначена для ушей таких грешников, как они. Я сужу других людей по себе и поступаю по отношению к ним так, как хотел бы, чтобы поступали со мной. В этом и состоит суть христианства. Мне пришлось бы весьма не по душе, если бы лорд Ладлоу – но не вы, ваша светлость, – приехал навестить меня во время болезни. Он, без сомнения, оказал бы мне огромную честь, но по такому случаю мне пришлось бы облачиться в чистый ночной колпак, из вежливости притвориться смиренным и терпеливым, не докучать его светлости своими жалобами. Я был бы ему вдвое благодарен, ежели б он прислал мне какой-нибудь дичи или добрый кусок жирного окорока, чтобы я восстановил здоровье и силы и смог по достоинству оценить ту честь, какую оказал мне своим визитом столь высокопоставленный человек. А посему я лучше стану каждый день посылать Джерри Батлеру сытный ужин до тех пор, пока он не окрепнет, и избавлю бедолагу от своего общества и непрошеных советов.
