Гамак из паутины
Охота на беса
Владимир Нагда

Порой, сославшись на усталость,

Картинно в кресле развалясь,

В философии черпаем мы радость,

Над суетою окружения смеясь.

© Владимир Нагда, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Известно, что для благополучного исхода определённого рода занятий достаточно соблюсти одно условие, – это безропотно предаться объятиям навалившейся скуки.

Погрузившись в прибой нахлынувших воспоминаний – не всегда приятных, а подчас и колких – догадываемся, что не всё в жизни так гладко и радужно, как нам того хотелось бы желать. И тогда, поперхнувшись незамеченной волной, торопимся скорее выбраться на твердь. Отчаянно побарахтавшись, в конце концов, избавляемся от паутины смиренного оцепенения.

Зябко передёрнув плечами – пытаясь окончательно стряхнуть ненужную солоноватую пену – находим силы, чтобы ещё и лукаво улыбнуться. Попутно в кресле подремав, ввиду крайне деликатного к себе расположения стараемся более не думать о недоразумениях, с нами же случавшихся.

Иначе говоря, насладившись мудростью своей, познаём мы собственную значимость.

Всё мыслим, мыслим – и нет желания на веру и всерьёз воспринимать то, о чём, посмеиваясь, слышали лишь «краем уха».

Да, думается, бытие наше чем-то похоже на некую медаль.

Так ведь и она, медалька, не всегда нас радует: ей бы всё крутиться, вертеться – в общем, что хочет то и делает.

Вот так и мы свой суд, неосторожный, судим – нисколько не смущаясь, не кривясь. Правда, назойливые мысли порой одолевают. Дело в том, что необъяснимые, а в чём-то даже изумляющие события, и без нашего высочайшего позволения происходят сами по себе.

Глава 1

Судя по европейским меркам Пезаро от других городов Италии никогда и ничем особенным не отличался. Напротив, согласно мнению любителей исторических коллизий, подобное определение выглядит довольно спорным и даже унизительным.

Стоило человеку, любознательному и пытливому, услышать имя Джоакино Россини, именно в этом городе соизволившего появиться на свет, как тотчас замирало сердце и затаивалось дыхание. К тому можно отнести и творение Леонардо да Винчи, учтиво согласившегося приложить руку к строительству крепости, возводимой когда-то герцогом Рокка Констанца.

И верилось, что стены средневековых зданий, как и вчера и триста лет назад, обязательно хранят какую-нибудь нераскрытую тайну. А от сладостного предчувствия, что ключ от сундука интригующих загадок пылится где-то рядом, порой кружилась голова.

И непременно находятся желающие, которым так не терпится прикоснуться к событиям, от ушей и глаз необязательных свидетелей в веках сокрытым. Кто знает, вдруг след о том ещё остался?

Может поэтому, каменную мостовую от стен, увитых цепкими полозами зелёного плюща, отделяет невысокая металлическая ограда. Но к чести старых мастеров конструкции оград преградой представлялись лишь отчасти.

А более всего потемневшим от времени и зимней сырости строениям досаждали толпы туристов, неугомонных в желании своём запечатлеть увиденное, чтобы по приезду в родные пенаты гордо предъявить друзьям и близким, как верное доказательство личного участия в этом празднике жизни.

Фото и кинокамеры с утра и до вечера заполоняли улицы, парки, уютные скверы. Беспрестанно жужжа, щёлкая и ослепляя яркими вспышками, пользуясь настырностью беспардонных объективов, утомляли они не столько умудрённых опытом гостеприимства терпеливых жителей города – сколько опрометчиво обнажённые мраморные скульптуры, расставленные и здесь и там: в тенистых аллеях, центре фонтанов и даже на парапетах смотровых площадок.

И в жаркие дни, прогуливаясь по многочисленным террасам, любуясь изяществом разнообразных клумб – искусством не забытым, не утерянным, бережно сохраняемым – вдыхая аромат цветов и радуясь лёгкому морскому бризу, трудно найти хоть малую причину для беспокойства за последствия от длительных прогулок. Близость моря и отсутствие континентальных ветров оказывали весьма благотворное влияние на климат этих мест.

Не секрет, что именно в предвечерние часы всего приятней прогуливаться по мощёным улицам, наслаждаясь наступающей прохладой и неторопливой беседой с попутчиками или, что ещё занятнее, с очаровательной попутчицей.

Именно в это время дня в кругу небольшой дружеской компании можно степенно, облачившись в незримую мантию учёного интеллигента, но и не намекая на какую-либо научную степень, с искренним благоговением рассуждать на тему архитектурных изысков и неподражаемых находок древних зодчих.

Где и когда хотелось большего желать: как для здоровья, так и для приятного досуга.

Глава 2

С некоторых пор на главной улице старого квартала можно было видеть молодого человека, одетого довольно изысканно, непременно строго и с неизменной тростью в руке. Весь его вид, одежда несколько смущали местную молодёжь, и напротив – вызывали одобрительные улыбки старшего поколения.

Обычно бежевых, но не ярких оттенков твидовые костюмы, что менялись при каждом его появлении, как нельзя лучше соответствовали духу того времени, когда, помнится, жизнь была светлее, ярче и бесспорно интересней.

При встрече со знакомыми жителями этот человек обязательно приподнимал фетровую или тонкой фланели шляпу и вежливо, слегка опуская голову, раскланивался и приветливо улыбался. А если кому-то случалось пожать ему руку, да и перекинуться парочкой несущественных слов – так это было одно удовольствие и… даже престижно!

К концу суматошного дня – если позволяла погода, а наплыв вездесущих туристов более не утомлял уставших от шума и сутолоки горожан – со стороны замка «Орфан» появлялась высокая фигура. Слегка опираясь на трость, и намеренно не отступая от середины мостовой, молодой человек в гордом одиночестве шествовал к центру старого города.

Вымощенная плоским булыжником улица направляла шаг неспешного прохожего к площади, в границах которой испокон веков происходили все значимые события города.

Торжественные встречи новоиспечённого мэра с добропорядочными и законопослушными гражданами оставляли неизгладимый след в исторических хрониках города. На страницах нетленных фолиантов, всё ещё пылящихся в архиве городской ратуши, с обязательным усердием заполненных готической вязью, нетрудно найти множество несовпадений с мечтой и ускользающей надеждой. Думается, что не стоит вспоминать о вдохновенной речи заезжего горе-мечтателя, бесстыдно метавшего словесный бисер в толпу недовольных ремесленников и прочей бедноты, при распределении различных благ незаслуженно забытых.

Имелись подозрения, что в затенённых кулуарах власти публично принятые законы каким-то странно-непостижимым образом втайне вытравлялись из бумаг, а сопутствующие тому необязательные привилегии, к прискорбию досужих обывателей, забывались навсегда. А там уже и бунты, где правды быть и не могло. Потом, как следствие, суды и казни: неминуемый итог злого и безудержного веселья, затем и горького похмелья.

На площади – почти в центре – освежал воздух и тела малолетних купальщиков обязательный для всех городов Италии фонтан – несколько помпезный, но всегда и всеми горячо любимый. Именно сюда, сообразно геометрическим пропорциям, подчиняясь некогда придуманным архитектурным правилам, сходились все улицы старого города.

Отличный от множества фонтанных композиций – а похожих друг на друга водяных феерий в Италии категорически не бывает! – он мило удивлял приезжих, оставляя в душе восторг и благодарную улыбку на лицах.

Подойдя к фонтану, молодой человек останавливался и молча разглядывал скульптурную группу. Морские коньки, соперничая с тритонами, чёрным камнем проскальзывали меж струй искрящейся воды, мимолётно касались гребней человека-саламандры и замирали в позе удивления и вопроса; гордое спокойствие тритонов неизменно отражало снисходительность и добродушие ко всему окружающему.

Улыбнувшись озорству плескавшихся под прохладными струями мальчишек, благородный синьор, расстегнув пуговицу пиджака, доставал из внутреннего кармана портмоне и бросал в воду несколько монет – что, разумеется, вызывало бурю восторга у бронзовых от южного солнца купальщиков. Затем, отчего-то нахмурившись и даже сутулясь, он медленно шёл к Кафедральному Собору.

К этому часу время проповедей заканчивалось, у входа наблюдалась лишь редкая группа утомлённых туристов. Но вскоре и они, пощёлкав затворами фотоаппаратов, отправлялись на поиски более ярких впечатлений.

Видимо, намеренно оставаясь сторонним наблюдателем, молодой человек никогда не входил во «врата», никогда не подносил ко лбу сомкнутых пальцев и не склонял пред латиницей, что читалась над аркой входа, обнажённой головы.

Надо заметить, что его богобоязненность несколько отличалась от тех норм, какие, так или иначе, присутствуют в поведении обычных прихожан. Единственно, что мог он себе позволить, – это снять шляпу и прижать её к груди.

Недолго постояв – время не зависит от погодных капризов… всё больше от настроения – молодой человек разворачивался спиной к собору и направлялся к уличному кафе, которое зазывало посетителей зеркальными столиками, плетёными креслами и большими разноцветными зонтами.

Находилось кафе в двух шагах от площади, но от круглых столиков уже не было видно ни «врат», ни серых стен, ни католического креста.

Шагнув с проезжей части улицы за символическое ограждение, в виде чугунных столбиков и подвешенных меж ними железных цепей, молодой человек оказывался во владениях синьора Антонио, хозяина довольно-таки уютного заведения и отца двух дочерей – без сомнений, умниц и красавиц.

День близился к завершению. Словно зеркальное отражение друг друга – настолько, родившись в один день и час, они были похожи – сёстры, отдыхая от дневной суеты и жара варочных плит, расположились за столиком у входа в «зимний» зал. До наплыва вечерних посетителей оставалось достаточно времени, чтобы позволить себе занять кресло, предназначенное для клиента, и почувствовать себя в той же роли.

Делясь дневными впечатлениями, они громко смеялись и даже хлопали в ладоши. Вдруг притихнув, украдкой оглядываясь на редких прохожих, сёстры таинственным шёпотом принимались обсуждать какие-то интригующие подробности. За день, известно, накопилось много интересного – и не было никаких сил, чтобы не посплетничать.

Через витринное стекло, они изредка посматривали на отца, занятого в глубине зала неотложными и, безусловно, чрезвычайно важными делами.

Синьор Антонио, расположившись за стойкой бара, выстукивал на клавишах допотопной кассы, из когорты «Феликсов», что-то очень похожее на недвусмысленные угрозы, пытаясь выжать из строптивого аппарата более или менее достоверные сведения о финансовом положении заведения. А чтобы выразить аппарату своё глубочайшее пренебрежение – лишь по этой причине, не иначе – Антонио привлёк к делу только один палец, указательный. В ответ строптивец щёлкал, скрипел, нехотя выдвигал «денежный» ящик, но как только Антонио пытался взять оттуда парочку банкнот, тут же задвигал его обратно; да он, наглец, ещё и из Верди что-то гаденько насвистывал, явно издеваясь!

Эта «железка» вообще дошла до ручки, бесстыдно игнорируя самого Россини – в общем, на мировую идти категорически отказывалась.

Однажды, в сердцах, Антонио обозвал кассовый аппарат «недоумком», на что тот, затаившись, к концу месяца насчитал обидчику такое…

Разумеется, выходка «кассира» подвигла Антонио на откровенно варварский шаг: без малейшего угрызения совести надумал он зашвырнуть антиквариат в ближайший мусорный бак. И всё же, поступить подобным образом – так просто и без вендетты? – он не мог, потому как месть должна быть публичной и назидательной! К тому же в его седеющей голове роились такие планы, между прочим, вполне созревшие для исполнения, что в изощрённости наказания ему и средневековая инквизиция могла бы позавидовать! Но выбрать единственно подходящий вариант отмщения и, наконец-то, совершить столь мужественный поступок ему не позволяли два обстоятельства: недостаток свободной наличности и постоянные домогательства налоговой полиции. Хотя, надо думать, когда-то и долготерпению добропорядочного ресторатора должен наступить вполне оправданный конец.

Совершенно отчаявшись добиться желаемого результата, Антонио в последний раз стукнул по клавишам, наклонился и заглянул под стойку бара. Не обнаружив среди всевозможной утвари необходимого предмета, он выпрямился и растерянно пожал плечами. Да, скорее, Антонио пытался вспомнить: и куда ж это подевался молоток? Понятно, что дело подошло к давно ожидаемой развязке.

В подтверждение своей правоты Антонио запасся услышанным где-то тезисом, из которого явствовало, что миф о неотвратимости наказания со всей серьёзностью возводится в ранг непререкаемых истин. Немного поразмыслив, Антонио в суть оного утверждения искренне поверил.

Теперь-то он знал, что при очевидном попрании всех мыслимых законов Фемида не должна более стыдливо прикрывать усталые глаза в прах истлевшей повязкой и молчаливо кивать неизвестно в чью сторону. Да, знаете ли, именно правосудие обязано называть столь неприличные извращения (здесь Антонио имел в виду абсолютно недружественное поведение недобросовестного Феликса) наглым и циничным издевательством над правами личности, которые чётко прописаны и недвусмысленно читаются в документе, называемом Конституцией. Данный тезис Антонио примерил «на себя» и ещё более утвердился в справедливости своих намерений.

От неминуемой гибели Феликса спасло появление на террасе молодого человека – при шляпе и с тростью подмышкой. Увидев по другую сторону витрины посетителя, Антонио поспешил навстречу. Но у дверей он всё-таки обернулся и недобро посмотрел на Феликса.

Искреннее сожаление, что расправу придётся отложить до лучших времён – ну, не при всех же молотком размахивать – однозначно выразилось на лице Антонио. В ответ «антиквариат» щёлкнул хитро залипающей кнопкой и ехидно просвистел что-то из «Аиды».

– Рад видеть вас, господин Орфано! Прекрасная погода, не так ли? Немного жарко, но скоро вечер.

Отодвинув от столика плетёное кресло, Антонио принял из рук молодого человека трость и шляпу и аккуратно, даже бережно, пристроил их на соседнее кресло, после чего перекинутой через плечо длинной до хруста накрахмаленной салфеткой смахнул с поверхности столика несуществующие пылинки.

Выдержав положенную в таких случаях паузу, он спросил:

– Вам, как обычно, кофе и сигару?

– Антонио, – улыбнулся молодой человек, – перестань суетиться, я тебе не «дож», какой-нибудь.

Антонио оставил в прошлом положение «Чего изволите?» и выпрямил спину.

– Привычка, знаете ли…

Прищурившись, он посмотрел на Орфано и заметил:

– Как я понимаю, синьор, настроение у вас не радостное.

Орфано промолчал. Оглядев террасу, он подошёл к креслу, и в нём устроившись, спросил:

– Скажи, Антонио, меня сегодня никто не спрашивал?

Антонио чрезвычайно удивился такому вопросу. До этого дня мало кому могла прийти в голову столь нелепая мысль: интересоваться о месте пребывания и, тем более, какой-либо деятельности синьора Орфано. Правда, один человек – всё тот же комиссар полиции – бывало, проявлял нездоровый интерес к личности владельца замка. Но тщетно! Его настойчивые (думается, что и родился он сразу со значком детектива), но чаще неуклюжие попытки выяснить малоизвестные подробности из прошлого и настоящего времени уважаемого синьора неизменно натыкались на стену искреннего непонимания. Можно сказать, что всех тех, с кем бы он ни пытался договориться, почему-то коробила упрямая настойчивость комиссара.

Объектом оскорбительных дознаний становился всякий житель города, кому хоть раз случилось оказаться в компании с господином Орфано и иметь неосторожность вблизи лицезреть покрой его костюмов. Узнав о подобных случаях, комиссар тут же «брал след». Так с некоторых пор и Антонио был «записан» как объект особого внимания.

Но в этот день комиссара, вероятно, задержали более важные дела, почему и не мог он почтить заведение Антонио своим присутствием.

Да, иногда случалось и такое. Хотя… невнимание закона к проблемам старого квартала никого не огорчало – и всё от того, что мир и спокойствие не терпят инородного вмешательства.

Синьор Орфано и не ждал утвердительного ответа, он осмотрелся и достал из внутреннего кармана пиджака брегет.

«Ого! вот это часики, – приподнял бровь Антонио, – такие ещё поискать надо».

«Время есть», – пробормотал Орфано и, повернувшись к Антонио, сказал:

– Подумал, пришло время попрощаться.

– И надолго вы нас покидаете? – поинтересовался Антонио.

– Не знаю. Возможно, что навсегда.

– Очень жаль, – с грустью в голосе произнёс Антонио. – Вы были к нам так добры, вы так много для нас сделали. Я и мои дочери так признательны…

– Оставь, Антонио, – перебил Орфано. – Когда я вернусь, вот тогда и скажешь: рад ли ты моему возвращению, но пока…

Орфано протянул руку к соседнему креслу, приподнял лежавшую на нём шляпу и сказал:

– Возьми это и открой.

Только теперь Антонио заметил на кресле коричневый кейс. Он не помнил, чтобы Орфано появлялся с чем-то ещё, кроме трости в руках, – вот и не мог взять в толк, когда и как он там оказался?

– Смелее…

Подавив сомнения, Антонио взял кейс и положил его на столик. Шляпа опять заняла своё место.

– С этой минуты кейс, да и всё что в нём находится теперь твоё.

Посмотрев на растерявшегося Антонио, Орфано улыбнулся и сам нажал на кнопку замка; внутри лежало несколько банковских чеков и, усиливая впечатление вязью готического шрифта, лист гербовой бумаги.

Антонио не проронил ни слова. Предчувствие чего-то важного и непонятного лишило его дара речи.

– У вас в роду никого с инфарктом не было? – подозрительно глядя на оцепеневшую фигуру спросил Орфано. Спросил, но тут же пожалел об этом: Антонио пошатнулся и, чтобы не упасть, опёрся рукой о край столика. Однако он успел отрицательно мотнуть головой.

– Это успокаивает. А то я сомневаться начал, – помолчав, сказал Орфано. – Мало ли что бывает. Соберись, друг мой. Ну, всё нормально?

Паузы оказалось достаточно, чтобы Антонио взял себя в руки – о чём и сообщил утвердительным кивком.

– Итак, слушай меня внимательно, – сказал Орфано. Достав из кейса гербовую бумагу, он не торопясь прочёл её и, протянув Антонио, пояснил: – Это генеральная доверенность на владение замком, которым ты будешь управлять. А если я не вернусь, то замок перейдёт в твою собственность. Инструкции по управлению имуществом и прочим контактам с мэрией и чиновничьей братией получишь от моей охраны. Я распорядился.

– Не понимаю… – хотел было возразить Антонио, но наткнувшись на ироничный взгляд синьора, почему-то не решился этого делать.

– А чтобы расходы на содержание замка тебя не утомляли… вот тебе кредитная карточка, – продолжил Орфано. Он вынул из нагрудного кармана пластиковый квадрат и успокоил сомневающегося Антонио: – Здесь на десятки лет хватит.

– Но я не справлюсь! – голос Антонио приобрёл некоторую твёрдость, а врождённое упрямство, кажется, возобладало над страхом и растерянностью. – Вы не учитываете мой возраст, синьор. Должен отказаться от такой чести – вот что я могу ответить.

Орфано сделал вид, что не расслышал последних слов. Он указал на заполненные цифрами банковские чеки и, сказав: «Посмотри эти бумажки», поднялся с кресла.

Повернувшись спиной к столику, он сделал несколько шагов к мостовой, остановился, поднял руки и… как потянулся?

Никогда ещё синьор Орфано не позволял себе такой вольности – и это на улице, на глазах удивлённой публики, нет-нет, да и выглядывавшей из окон соседних домов. Когда Орфано обернулся, лицо его светилось; казалось, с плеч его упал давно надоевший груз, который давил и давил, не переставая, много лет.

Антонио держал в руках банковские чеки. Поочерёдно поднося их близко к глазам – хотя до сего момента на плохое зрение никогда не жаловался – он с большим трудом пытался вникнуть в смысл закорючин и ноликов, там нарисованных.

– Что это? – наконец, справившись с волнением и вернув дар речи, спросил Антонио. – Почему здесь моё имя? Это что, шутка?

Орфано обошёл столик и стал рядом с Антонио. Наклонив голову – наперёд зная, что там написано – он ещё раз исследовал на дрожащей бумаге имеющиеся там буквы и цифры.

– Всё верно. Я-то подумал, что в канцеляриях напутали, – облегчённо вздохнув, произнёс Орфано. Он похлопал Антонио по плечу и засмеялся:

– Ну и впечатлительный ты, друг мой. Ты ведь и меня чуть до приступа не довёл. Ох уж, эти итальянцы.

К этому моменту до сознания Антонио всё-таки дошёл смысл вершащегося: буквы обрели знакомые очертания, составились в слова, а количество ноликов насчиталось до шести штук!

Но главное – перед ровным строем нулей гордо красовалась единица!

– А в какой это валюте?

Так и не успев понять значение последнего символа, Антонио обернулся к Орфано; стесняясь, он кашлянул, осмотрелся вокруг и тихо, но не совсем корректно поинтересовался:

– В лирах, да?

– Нет, в юанях, – усмехнулся Орфано, вложив в ответ такую долю сарказма, что Антонио стало стыдно за свою оплошность.

– Извините, но я не понял…

– В европейской валюте, конечно, то есть в евро… и даже не в долларах! – добил собеседника Орфано, окончательно «зарывая» остатки итальянского красноречия на недосягаемую глубину.

«И откуда такие деньги? Столько лет его знаю… но не думал, не подозревал… чтобы так вот взять, да и подарить? – соображал Антонио. – А вдруг он – ну и дела! – аферист международного масштаба? Да я… так я и без кафе останусь. Нет, вряд ли… не того он полёта. Но чего он ещё и замком своим в меня швыряется?»

Размышления на криминальную тему ни к чему не привели: нет ни доказательств обмана, ни попыток шантажа, а о каких-то видимых угрозах… тут и говорить нечего.

– Я тут подумал, что твоим дочерям пора самостоятельную жизнь налаживать – вот и пригодятся им эти деньги. Но и тебя, естественно, не забыл, – без особых эмоций доложил Орфано.

По всему было видно, что вопрос исчерпан, и говорить больше не о чем. Антонио стало грустно и даже скучно. Молчание затягивалось неприлично надолго.

Но вдруг Орфано, словно вспомнив что-то интересное, хитро улыбнулся и сказал:

– Ты заведение своё не продавай, привык я к нему. Да, и не переделывай здесь ничего, очень тебя прошу. И вот ещё что… новый аппарат купи обязательно.

Щёлкнув пальцем по кредитке, он добавил:

– Здесь, думаю, достаточно.

– Непременно, синьор, так я и сделаю, но и старый не выкину. Мне с ним ещё разбираться… он у меня на «пожизненное» останется.

– Так ты ему мстить будешь? – воскликнул Орфано. – Ну и ну! А впрочем, поступай, как знаешь. Так ты согласен?

Антонио ничего не оставалось как, соглашаясь, развести руками. Согласившись таким образом, он ещё раз глянул на чеки и попытался окончательно сосчитать общее количество ноликов, но не найдя в том ничего, что достойно излишнего приложения умственных усилий, отправил «состояние» обратно в кейс. Тяжело вздохнув, он оглянулся на дочерей и… сел на шляпу синьора Орфано – ближе кресла не оказалось.

– За что? – пробормотал Антонио, пытаясь представить себе безоблачное будущее.

«За что?» – подумал синьор Орфано, пытаясь представить себе новую форму шляпы.

Шляпу, конечно, жаль. Но никакая скорбь по шляпе не могла сравниться с беспокойством за здоровье хорошего человека. Пора, естественно, возвратить Антонио в обычное состояние – здравомыслия и уверенности в собственных силах. Однако благие намерения не всегда и не всем идут на пользу, а кому-то могут обратиться и во вред.

Орфано чувствовал, что грань допустимого где-то рядом, совсем близко, что надо бы поставить точку, но остановиться уже не мог.

– Ты же, – спросил Орфано, – из рода Варги?

Антонио задумался. Воскресив в памяти извилины своей родословной, он каким-то образом из разветвлений древа предшествующих поколений всё же выудил упоминание о Варге. Не прошло и полминуты, как Антонио почему-то хмыкнул и сообщил, что знает это имя – ну, по крайней мере, слышал о нём. Да, мало кому за такое короткое время удалось бы совершить столь серьёзную мыслительную операцию, но Антонио оказался на высоте! Несказанно удивив Орфано невероятной осведомлённостью, он всё же спросил:

– А кем был Варга?

О жизни и делах далёкого предка Антонио не только ничего не знал, но и не мог о чём-либо догадываться; зато многое о нём знал Орфано. В своё время именно он принимал непосредственное участие в судьбе Варги и лучше других знал о тех бедах, что свалились на головы несчастного и его будущей семьи. В конечном счёте, Варга пострадал за свою же преданность. Теперь же Орфано представился случай загладить вину, свою и чужую. Правда, объяснять истинные мотивы своего поступка он не осмелился: так от излишних откровений неизвестно за кого сойти можно.

– Видишь ли, Антонио, – сказал Орфано, – я и сам толком ничего не знаю. Однако в завещании моего деда упомянуто имя какого-то Варги из Константинополя. Там же было распоряжение, которое обязывало меня найти наследника и вернуть ему старый и всеми забытый долг, что я сейчас и делаю.

Антонио непроизвольно совершил глотательное движение и, виновато улыбаясь, поинтересовался:

– Неужели он был так богат?

– Кто? – не сразу сообразив о ком идёт речь, спросил Орфано.

– Как это кто? Я о своём уважаемом прародителе спрашиваю!

Голос Антонио стал вдруг твёрдым, требовательным, и взгляд оказался с прищуром, – что немного настораживало.

«Интересно, – подумал Орфано, – а если бы я назвал другое имя, он бы и его вспомнил?»

– Не думаю, – уже вслух ответил Орфано. – Да и не всегда долги измеряются в монетах. Нельзя, друг мой, деньгами оценить услугу, после которой, допустим, кто-то вопреки обстоятельствам остаётся жить и здравствовать. Так, видимо, было и тогда. Но знаешь, похожей услугой отплатить я не могу, да и в голову ничего не приходит. Так что, бери деньгами, пока я чего-нибудь не придумал, да на том с делом и покончим.

О долге в завещании, разумеется, ничего сказано не было. Да и кому, как не Орфано, этого не знать: ведь сам на себя те завещания отписывал, – примерно, через каждые пятьдесят лет.

Антонио настолько осмелел, что позволил себе усомниться в компетенции человека, который только что его облагодетельствовал. И он решился на совершенно неуместный вопрос, что не в его пользу показалось.

– Я столько лет вас знаю, но разрешите спросить: а кто вы на самом деле?

Орфано ничего не оставалось, как сказать правду – чего уж там.

– Советник я, да и все мои деды, прадеды и их деды были советниками.

Знал бы Антонио, чьим советником был Орфано…

Глава 3

До поры Советника решено было не перегружать рутиной повседневных забот. Его, молодого да раннего… одним росчерком раскалённого пера шеф отправил в измерение, аналога которому пока ещё не было, то есть в настоящее время.

«Роллс-Ройс», парочка «Феррари», сногсшибательная вилла в итальянском городке Пезаро и берег Адриатического моря недвусмысленно подчёркивали статус молодого беса. На настоящий момент ему не стукнуло и тысячи годков – совсем немного осталось до совершеннолетия.

Ко всему движимому и недвижимому имуществу прилагалось: и немалые счета в различных банках, и услуги ювелиров и прочее, прочее… и прочее. А вилла, что прилагалась – было не что иное, как небольшой старинный замок.

До недавнего времени замок казался заброшенным, мрачным, необитаемым. Но чтобы не портить отношения с местными властями, приложив некоторые усилия, ему обновили фасад и облагородили прилегающую территорию – и внешний вид древнего строения в корне изменился: стал довольно приятным для обозрения и славного времяпровождения; а заменивший прогнившие внутренности стилизованный под старину интерьер делал многочисленные комнаты вполне пригодными для проживания и оба зала – для светских приёмов и, без посторонних глаз, разгульных вечеров и ночей.

Официально замок «Орфан» числился на балансе «конторы», но на деле хозяином всегда оставался Советник. По слухам владелец замка был совсем не беден, но из года в год – с тех самых времён, когда туман средневековья непроницаемой пеленой уже покрывал европейскую равнину – от стен замка регулярно сыпались слёзные депеши. В тех посланиях недвусмысленно раскрывалась вся неприглядно-горькая правда о бедственном положении рыцарской братии и недостаточном финансировании задуманных во славу церкви рискованных предприятий. Но руки у начальства всё как-то не доходили, да и любая финансовая помощь Советнику показалась бы несерьёзным занятием. Нет, припоминается, в замок иногда присылались подарки от какого-то малоизвестного правителя. Но всё это делалось скорее для проформы и без афиш, то есть для отвода любопытствующих глаз.

Но среди сотрудников конторы были и такие, кто догадывался и даже тайно докладывал, что каменные подвалы замка «Орфан» – аж доверху! – набиты драгоценностями и благородным металлом. Доносы и неодобрительные суждения, хоть и имели под собой некую почву, были несколько преувеличены и озвучивались больше из зависти.

Справедливости ради стоит отметить, что кое-кто из демонов знал о богатстве совсем не понаслышке. Под личным руководством Советника небольшая команда сотрудников «конторы», заскучавших от повседневной рутины однообразных дел, не раз участвовала в сомнительных операциях, которые, не мудрствуя лукаво, стоило бы называть обычным разбоем.

И сколько же проклятий на головы таинственных похитителей извергалось из глоток потрясённых пиратов, когда обнаруживалось, что клады – обычные, так сказать, сбережения на близкую старость – с таким трудом добытые и с поразительной хитростью запрятанные, оказывались вдруг совершенно пустыми!

А что говорить о захваченных кровавым абордажем каравеллах, когда средь бела дня непостижимым образом ослепительно белые паруса бесследно исчезали вместе с командой. А что говорить о возмездии, когда никаких следов нельзя было найти ни на волне, ни в тёмной глубине океана – и сколько ни пытай завистников, и сколько ни развешивай предателей на многострадальных реях, исполосованных следами от окровавленных верёвок и просоленных канатов? А что говорить об истрёпанных штормами и истерзанных ядрами вражескими кораблей парусах, прикрывавших засыхающую на палубе кровь и бездыханно висящие над пучиной океана изувеченные тела?

Советник давно – лет сто, наверное – как не заглядывал в подвалы. Но мир стал другим – жёстким, не прощающим ошибок. Советник понимал, что в настоящее время финансовая система в корне изменилась: камешки и металл, как платёжная единица, вышли из моды. Вот почему немалая часть камней – но только тех, что не имели имён и не были известны миру – превратилась в акции и денежные знаки, солидным грузом осев в хранилищах самых серьёзных европейских банков. В общем, он имел всё, чего только душа пожелать может.

Ко всему прилагалась и неполная дюжина секьюрити.

До недавнего времени дюжина оставалась в полном составе и чувствовала себя вполне комфортно. Но как-то, уже в настоящем времени, пришлось дюжине принять неравный и – непонятно даже с кем? – довольно-таки кровопролитный бой, отчего личный состав охраны оказался недоукомплектованным. Поиски нападавших ни к чему не привели, а о причине такой дерзости Орфано мог лишь догадываться.

Честно говоря, Советник лишь делал вид, что сам он ничего не решает, и повторял, что всё решили за него – тот, что свыше. Разумеется, Советник явно лукавил, но при случае с негодованием отметал гнусные наговоры как беспочвенные; да и начальство на все его проделки просто-напросто закрывало глаза. Ну а кто и на чём нагрел руки… так это ещё доказать надо.

Подобная нечестность (случай, между прочим, среди демонов крайне редкий) у истинных профессионалов своего дела вызывала определённое недоумение, а местами и недовольный ропот. Хотя всем непонятливым или не к месту сомневающимся в достаточно мягкой форме и даже без физических расправ было объяснено, что такой талант (а имелись в виду финансовые аферы и доскональное знание банковских подоплёк) есть большая редкость. Да и нужно ли что-то доказывать, когда невероятную прозорливость Советника (а он мог безошибочно предугадывать не только начало, но и последствия каких-либо событий) переоценить не представлялось возможным. Но именно эти его качества были необходимы «конторе» для выполнения весьма сложных и трудных заданий, какие обычным демонам не по плечу. Так или иначе, а всем недовольным сложившейся ситуацией рекомендовалось попридержать свои «говорилки».

Ну, конечно! Он и образован, и молод, и женским вниманием не в меру избалован, видите ли…

Грезиль, которому после многих лет фатального невезения всё-таки доверили безопасность Советника, высказывался о подопечном крайне нелицеприятно: «Я бы такого к серьёзным делам и на дух не подпустил» – в общем, чуть ли не до скандала. Но обличающие слова звучали только в узком кругу единомышленников, почему «высшая инстанция» болтовню, ненужную, пропускала мимо ушей, почему никаких репрессий, на удивление, и не следовало.

Несколько лет назад Советнику была поручена некая миссия, о важности которой говорил тот факт, что и делать-то ему ничего особенного не придётся. Но кто бы поверил, что всё так просто? А приказано было, всего лишь, найти одну вещь, похожую на иконку, увидеть её и, убедившись в сохранности, доложить об исполнении. Всего-то? Но в том и заключалась странность миссии: единственно Советник, и никто другой, мог опознать ту вещицу. А где и когда он мог это видеть – о том ни слова. Иначе говоря, «…разберёшься на месте, на то ты и Советник». Прямо так сказано и было.

Начальству всегда виднее. Вот потому, что начальство видит дальше и глубже, Советник и не стал спорить. Да только кто, хотелось бы знать, расхлёбывать будет, когда не свяжется чего?

Ну, это понятно кто станет наследником Германа; понятно, что Экзарх не даст его в обиду; понятно, что Жоржик и вся история с иконкой – это не просто совпадение. Но если по-хорошему, то кое-кому и совесть иметь надобно – что, подождать нельзя, пока мальчишка ума наберётся?

Однако приказы желательно выполнять в точности и с усердием, – особенно, когда инструкции получены и на помощников пальцем указано. А ещё… было предоставлено неоспоримое доказательство, посмотрев на которое Советник совсем пал духом: никак не мог он ожидать, что Жоржик и Михаил – одно лицо!

Детство Михаила он помнил плохо – ровно до тех пор, пока они не оказались на одной ступени власти – но фотография Жоржика невольно воскресила в памяти до боли знакомые черты брата. Совпадение?

Времена меняются. Не думал Орфано, что через тысячу лет ему упрёк будет показан.