Доля наша, – Кирилловна вздохнула, – одно и то же по кругу. Утром – воду, огонёк, деток собрать. Потом на работу в поле, в контору или в школу – не важно. Вернулась – печь, чугунок, рубашка, иголка. И ещё сердце – чтоб всех пожалеть, всех обогреть. Мужик, он как? Может белую пить, может молчать неделями, а может трудиться – всяко бывает. А баба держит угол. Держит – и молчит. Никто нас не хвалит за то, что пока не завалились где-то в бурьяне. Мы сами себя в душе пожалеем: ну ладно, живы.
– Мужик – существо сезонное, – сухо бросил Максим. – То дождь, то засуха.
– Ага. То так, то этак. А баба, как печь: что бы ни случилось – тепло держит. Не для гордости говорю, для правды.
– Любовь тогда что?
– Любовь – это не «ах» и не «ох». Это когда в хате просторно, как он вошёл, сапоги поставил и не топнул. Когда слово его не камень, а полотенце тёплое: подать, укрыть. Когда молчит, а тебе рядом хорошо, и ты тоже молчишь, не мучишь. А если нет такого – так и одна женщина не пропадёт. Мы терпеливые, да и хитрые понемногу. Бог нам слёзы дал не для жалости, а ненужный песок из глаз выполаскивать.
