Давид Шварц

Повести. Рассказы. Истории

В этой книге Давид Щварц вспоминает о встречах с интересными людьми: умными и не очень, профессионалами и приспособленцами, зелеными и прошедшими суровую жизненную школу.

Эти люди встречались на жизненном пути автора в Израиле и в Советском Союзе, в Германии и в Швейцарии, на корабле в Средиземном море, в Барселоне и на Мальте, а то и не встречались вовсе, как, например, в повести «Беглец».

Об авторе

Давид Шварц — автор двух поэтических сборников: «Сиреневый огонь» и «Серебристая звезда». В электронном формате в 2017 году вышли три его книги прозы: «Восхождение», «Циклотимия» и «Повести. Рассказы. Истории».

Д. Шварц — авиационный инженер. Его научно-инженерная деятельность (авиаконструктор, начальник отдела робототехники в НИИ, Главный Конструктор СКТБ в бывшем СССР), многолетняя работа в израильском секторе высоких технологий хай-тек, одиннадцать патентов на изобретения, десятки трудов в области робототехники и автоматизации производства — обильно подсказывала сюжеты, способствуя написанию книг.

Д. Шварц живёт в Израиле с января 1991 года.

Любовь с парашютом

Почему я так часто возвращаюсь к этому?

Почему в памяти так глубоко сидит это?

Чем чаще думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что многое в нашей жизни забывается, но мы всегда помним три вещи: гадости, которые люди делают нам, пакости, которые мы причиняем людям и чистоту своих помыслов в первой любви, как правило, в юности, когда окружающая нас среда ещё не успела сделать нас циниками и пакостниками.

 

О гадостях и пакостях мы поговорим потом когда-нибудь, если будет настроение под плохую погоду или больной зуб, а сегодня хочется потолковать о светлом, чистом и незамутнённом.

Что вам с того, что я об этом уже говорил?

Потерпите и послушайте ещё раз.

И вспомните свою юность и чистоту помыслов.

Если вы, конечно, не законченный рецидивист, с малолетства сидевший в детской колонии усиленного режима.

Но не будем о грустном.

Так вот.

 

Мне было восемнадцать.

Да, да, да, не удивляйтесь, когда-то и мне было восемнадцать!

И я был влюблён.

Перефразируя покойного нынче Лермонтова, могу сказать:

Любил я девушку,

Но странною любовью…

Она была умная, красивая и толстая.

Некоторые с детства любят толстых девушек.

Говорят, чтобы было, за что подержаться.

А я толстых не любил, мне нравились стройные девочки с чистыми пионерско-комсомольскими лицами, плотными грудками и попкой на три кулачка, как мы с парнями шутковали в те времена.

 

Но Она была толстая, с потными подмышками, свисающими щёчками и большим задом.

Можно даже сказать, что её фигура вызывала во мне отвращение! Противно было смотреть на её фигуру.

Но какие у неё были глаза!

И какой голос!

И какая она была умница!

 

Некоторые называют это диссонансом.

Как же так? — говорят мне они. Ты её любил? Любил. Значит, тебе в ней должно было нравиться всё: и лицо, и одежда, и душа, и мысли! Ведь не может быть, чтобы классик Чехов врал?

 

Вот, вот, — отвечаю им я. Это всё мне как раз нравилось. Но остальное, то есть, телесная оболочка — нет, не нравилась. Кроме глаз и голоса.

Тогда, мне говорят, это не любовь.

 

А что это было, я вас спрашиваю?

Если я постоянно думал о ней, мысленно говорил с ней, она мне виделась по ночам, не только во сне, а почти что наяву.

Что это было?

 

Мне отвечают: ты был психом! У тебя начинался маниакально-депрессивный психоз! Или просто ты был влюблён по мальчишеской дурости вследствие подпирающих тебя гормонов с последующими поллюциями и прочими вытекающими из тебя последствиями!

 

В общем, я сам запутался и меня запутали.

Но вот судите сами.

Мы учились на авиационном факультете, но никто никогда не требовал, чтобы мы прыгали с парашютом.

Но она, я буду звать её просто — Она, пошла с подружкой в аэроклуб готовиться к прыжкам.

Я узнал об этом случайно.

 

Дело в том, что я боялся лишний раз подойти к ней.

Меня сразу начинало трясти от близости к её глазам, я путался, говорил ерунду и потел.

Но её подружка, которая видела, как я млею, подошла ко мне и сообщила, подмигивая и морщась от удовольствия:

— А ты ещё не записался на прыжок? Да? А почему? Мы все уже записались!

— Кто все?

— Ну, я. И Она. Там ещё некоторые тоже хотят. Но мы с ней уже записались. У меня родители вечером уезжают на юг, ты приходи, позанимаемся с тобой теоретической механикой, у меня там есть вопросы…

 

То, что у этой подружки с логикой были проблемы — я знал.

То, что она влюблена в меня и преследовала меня взглядом своих небольших зелёных глаз, я тоже знал.

То, что она давно хотела перевести стрелки с Неё на себя — я чувствовал давно.

Но о том, что Она записалась на прыжки — я услышал впервые.

 

Надо ли говорить, что я помчался и тоже записался, прихватив с собой приятеля из группы? Надо ли говорить о том, что я с ужасом думал о прыжке, но моё нутро требовало: Надо, Дока, Надо!

 

Несколько занятий были посвящены теории прыжков и складыванию парашюта.

— Вы складывайте, ребятки, складывайте, — почти пел инструктор Ижак. — Да хорошо складывайте, вам же прыгать придётся, хе, хе. Ты вот, длинный, сложишь неправильно, а ты, как тебя? — он обратился к Ней — а ты вот, будешь с этим прыгать! Плохо сложит этот длинный, и ты, такая красивая, полетишь вниз камешком, да и разлетишься вдррребезззги!

 

Я его чуть не убил! Мысленно. У меня все обмерло внутри. Надо же, скотина, такое ляпнуть! Про Неё!

 

Потом нас повели прыгать с вышки в том же аэроклубе.

Забираешься на вышку, облачаешься в сбрую и прыгаешь вниз.

Почти долетаешь до земли, но тут пружинные амортизаторы тебя с силой тормозят, ты пластично, но сильно, с ударом, подпрыгиваешь вверх и останавливаешься, покачиваясь.

 

Неприятная это штука — прыжок с вышки. Во-первых, удар при торможении довольно сильный, а во-вторых, смотреть перед прыжком с высоты пятиэтажного дома на землю довольно неприятно.

Но Она прыгала передо мной, и я, стиснув зубы, показал себя мужчиной, то есть, не заверещал!

Я был доволен.

Ещё и потому, что видел, как Она искоса наблюдала за мной.

 

Прыжок с самолёта был назначен на воскресенье.

Утро было ранним, день солнечным, нервы слегка натянуты, но настроение было боевым!

Я Ей покажу! Я Ей докажу! Я Ей…

 

Во дворе аэроклуба собралось не так уж много ребят.

Почти половина сдрейфила и не пришла.

Инструктор Ижак построил нас и стал придирчиво осматривать, подшучивая.

— Ну, что, самоубийцы, все готовы?

И тут он дошёл до меня.

— Иди домой!

Я взвыл:

— Что такое, почему?

— Ты хочешь прыгать в этих тапочках? — он указал на мои кроссовки. — Сколько можно говорить, что прыгать надо только в ботинках, иначе свернёшь ногу или же сломаешь! Кто сегодня в резерве на прыжок? Сменить его!

 

Из резерва вышел мой приятель, которого я уговорил попрыгать малость с парашютом, и который прошёл всю учёбу и прыжки с вышки.

Он подошёл бледный, с испариной на лбу. Понял, видать, что в резерве лучше.

Искоса я увидел также, как заухмылялась моя пассия и стала что-то шептать на ухо подружке.

Кровь бросилась мне в голову.

Я закричал:

— Товарищ инструктор, пожалуйста, дайте мне двадцать минут, я живу недалеко, переодену ботинки и вернусь! Не уезжайте в аэропорт без меня! Пожалуйста!

 

Крик был настолько жалобным, что Ижак махнул рукой:

— Давай, только живо!

 

Да, это был спринт со спуртом!

Я бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла! Чистый Мцыри! Ноги практически не касались земли, они часто-часто перебирали воздух! Аэродинамика только такая!

А отчего это?

Ясно дело, упасть лицом в грязь перед любимым существом, могущим подумать, что я трус и поэтому специально припёрся в этих тряпочных корочках было недопустимо!

 

Запыхавшийся, в крутых ботинках я прискакал как раз к отходу автобуса, куда почти все погрузились.

Первое, что я увидел, это квадратные глаза приятеля, которого я по запарке чуть не заставил прыгнуть вместо меня!

Он с воем выскочил из автобуса, подмяв кого-то, хлопнул меня по плечу и на большой скорости рванул из этого аэроклуба с сумасшедшими студентами-самоубийцами!

Насколько мне известно, он, по сей день, так и не прыгнул с парашютом.

И при встрече со мной потом долгое время крутил пальцем у виска.

 

Я глянул на Неё, Она глянула на меня, чтоб посмотреть, глянул ли я на Неё!

Всё было в порядке. Она была довольна.

 

Тут надо сделать лирическое отступление.

Я был влюблён в неё, а она любила другого.

Да.

Это была драма, практически «Отелло», «Ромео и Джульетта» и «Анна Каренина» в одном флаконе! Только я тут был не Ромео, а натуральным негром и несчастной жертвой — хоть сейчас под паровоз!

Я был влюблён — и всё!

 

Чего я добивался этими прыжками с парашютом — сам не знаю, по сей день!

А может, это и есть великая тайна любви? Бездумно, по велению сердца стремиться быть рядом с любимым человеком и выглядеть в его глазах героем? Кто знает?

 

И это при том, что мне не хотелось её телесно. Я ведь говорю, она меня отталкивала своими физическими… ммм… скажем, параметрами.

Любовь духовная? Вроде, нет!

Наверно, это было просто любовное томление молодого, здорового человека, жаждущего любви в восемнадцать лет. Не знаю.

 

Но она, любящая другого, тем не менее, играла со мною в жестокие игры, поглядывая на меня, подкалывая и заигрывая временами, подпуская ближе и тут же отталкивая.

Сейчас я понимаю, что это чисто женские проделки и ухищрения с целью держать возле себя побольше кавалеров и воздыхателей, показывая им свою власть над ними одним лишь своим существованием на белом свете!

Ох, эти женщины!

Сколько об этом уже говорилось, писалось, пелось и плясалось!!

Гробите вы мужчин, подкашиваете на корню, режете без ножа!

А зря, между прочим!

Потом, захомутав телёнка, вы получаете в семье быка, правда с рогами, но это уже издержки того, что так красиво зовётся Семьёй!

Эх, ох и ах!

Ладно, проехали…

 

Вернёмся к нашим… парашютистам.

 

Приехали в аэропорт, навьючили на себя парашюты, забрались в самолёт.

Самолётишко АН-2, полутораплан, десять человек внутри, прыжок с высоты восемьсот метров из двери в фюзеляже, без выхода на крыло.

Мы сидели с ней друг напротив друга.

Я отводил глаза в сторону. Боялся, что она в них увидит, если не страх, но беспокойство!

Я же хотел выглядеть мужественно, бесстрашно, геройски!

Её глаза улыбались и ободряли, но я же хотел доказать независимость, показать, что я бы прыгнул и без неё, что она тут не при чём! Она и сама слегка трусила, но держалась здорово!

 

Лётчик Лейбенко перед нашими прыжками решил вытрясти из нас то ли душу, то ли страх, и повёз по воздушным ямам!

Вниз — вверх, оттуда — вниз! Требуха вываливается через горло, подпирая от живота к глазам! Снова вверх — кровь от головы уходит в задницу!

Покатались. Кое-кого стало тошнить. Мы с Ней смотрим друг на друга — вроде, живые…

Потом команда: Встать, приготовиться к прыжку! По-шо-ллллл!!

 

Прыгали, как нас учили — друг другу на голову, чтобы потом парашюты не разнесло ветром за пределы аэродрома!

Ижак стоял у дверного проёма и выталкивал замешкавшихся под зад.

 

Чёрная окантовка проёма двери — ослепительно светлый проём — и больше ничего вокруг…где-то там внизу земля.

Пальцы рук судорожно вцепились мёртвой хваткой в ледяной металл окантовки двери

… Кажется, никакой силой их не оторвать…

Переваливаю вес тела на руки в бездну подо мной… восемьсот метров…

Первые секунды вне самолёта выпали из памяти… мозг вычеркивает их…

 

Потом лёгкий удар — смотрю наверх, как учили: полотнище открыто, стропы не запутались, полёт нормальный!!!

Глянул вниз — высоко сидим!

Нет ощущения полета — летишь вместе с ветром, как будто висишь в воздухе.

Ощущения снижения тоже нет.

Внизу земля стоит, не приближаясь и не разворачиваясь.

Хочется петь или кричать.

Ору ура!

 

Неподалёку голос: Здорово, Дока! Живой?

Поворачиваю голову — Витя, из нашей группы.

Поорали, повеселились, вскоре ветром разнесло.

 

Ближе к земле разворачиваю купол стропами так, чтобы земля уходила под меня строго навстречу движению.

 

При ударе о землю — ноги вместе, чтобы не сломать, даже не упал, пробежал пару шагов, загасил купол. Всё по нотам.

Я прыгнул!

 

Она тоже приземлилась нормально, только на дальнем конце аэродрома. Чуть замешкалась при выбросе из самолёта, пришлось ей тащить парашют издалека к месту сбора.

Сложили парашюты с песняками.

Краем глаза вижу, что она смотрит на меня с улыбкой и направляется в мою сторону.

Я отвернулся.

Почему?

Не знаю. Ещё много раз в последующем были между нами такие странные контакты.

 

Пока жизнь не развела нас вовсе.

Доктор Лиза

В тесном кафе на главной магазинной улице острова Санторини мы сидели за одним столиком с интересной парой.

Эти пожилые люди были, как и мы, умотаны жутким пеклом августовского Средиземноморья, сжигающего, казалось, всё живое, что двигалось, стояло, охало от жары на узких улочках, забитых, подобно всем другим местам скопления туристов со всего мира, магазинами и магазинчиками, кафе и кафешками, столами и столиками с разложенными товарами прямо на улице, вьющейся на самой вершине этого необыкновенного островка.

 

Когда-то, тысячелетия тому назад, здесь посреди моря торчало жерло вулкана, решившего вдруг извергнуться. Сказано — сделано! Извергся.

Разнесло всё вокруг.

Дым и тьма дошли аж до Африки, где, говорят, и стали одной из казней египетских, чтобы отпустил фараон народ мой из рабства.

И этот взрыв вулкана распополамил остров Санторини так, что выгрыз мощной дугой его скалы, благодаря чему мы и пришвартовались поутру в красивейшей бухте, откуда наверх, в городок Фира можно добраться либо по узкой серпантинной тропе на ишаках, либо пешком по той же тропе, вляпываясь в ишачий помёт, либо на фуникулёре, от верхней станции которого до кафе, где мы присели отдохнуть — рукой подать.

 

— Жарковато, чёрт побери! — завязал я разговор. — Пожалуй, у нас сейчас не так.

— А вы откуда? — спросил пожилой господин, вытирая пот с высокого лба.

— Израильтяне мы. Из Хайфы. А вы откуда?

— Так мы тоже оттуда. Только из Кирьят-Тивона.

— Соседи, значит. Очень приятно. Это моя жена Света. А я Дока.

— Алекс. Жена Лиза. Будем знакомы. Жарко, да.

Кофе и мороженое сделали своё дело.

Мы бодро закрутили головами, разглядывая людей, товары и стены невысоких зданий, украшенных всякой мелкой, но яркой и красочной ерундой.

Дорога пошла круто вверх мимо монастыря, или это церковь? мимо аккуратных, красиво побеленных построек, затем она превратилась в тропу, зигзагообразно поднимающуюся к вершине островка, где мы решили отдохнуть, отдуваясь и сбавляя шаг.

 

— Давно вы в Израиле?

— Мы с девяносто первого.

— И мы тоже. Ну и как вы?

— Потихоньку, помаленьку.

— Да и мы также.

 

Незначащий, поверхностный разговор постепенно перешёл в воспоминания о тяжком периоде вживания в страну, о трудностях и тяготах так называемой абсорбции.

 

Мы обменялись информацией о том, какие сволочи местные, как они нас затирали поначалу, пока мы учили иврит и привыкали к сложной воюющей стране. Только Лиза молчала.

— А вы, Лиза, с нами не согласны?

— Не согласна.

— Что так? Вы всем довольны? Вы работаете по специальности, я извиняюсь за свою наглость? Вы ведь врач по профессии, если я правильно понял? — поднадавил я по-простецки.

— Да. Я врач. Работала в Москве кардиологом в клинике, потом заведовала терапевтическим отделением в поликлинике. Здесь я много лет работаю в социальной службе, ухаживаю за больными людьми. Мне поручают либо тяжело больных, угасающих людей, либо старушек возрастом за восемьдесят.

 

Мы помолчали.

— Но ведь вы — врач с огромным опытом, — удивилась Света, — вас устраивает такая работа? Как получилось, что вы работаете не по специальности?

Алекс посуровел, но не стал вмешиваться в разговор.

Я с интересом ждал ответа.

 

Лиза помедлила, поправила седеющие волосы и повернула голову в сторону бухты.

Я проследил за её взглядом.

 

Там, далеко внизу, лежало море. С высоты не было видно волн, и казалось, что голубая поверхность была не водой, а чем-то плотным, плоским и живым.

К причалам то и дело подходили корабли, моторные лодки и яхты, от небольших до крупных трёхмачтовых. Всё казалось игрушечным и нереальным.

Недалеко от порта серым куском в окружающей синеве моря торчал своими скалами островок, оставшийся после гибели местной Атлантиды с тех давних времён. И странно было видеть, среди безжизненных его скал, одиночное, приткнувшееся к камням серенькое же зданьице.

 

— Видите ли, — спокойным голосом сказала она. — Я не считаю, что работаю не по специальности.

В её голосе было столько силы, убеждённости в своей правоте и внутреннего достоинства, что я невольно посмотрел на женщину внимательнее.

 

Когда-то она была красавицей. Да и сейчас, несмотря на редкую седину и морщинки на лбу и около рта, она смотрелась великолепно и почти мистически, особенно, если учесть совершенно фантастический пейзаж гористого острова на фоне Средиземного моря.

Большие тёмно-карие глаза, опушённые чёрными ресницами, смотрели открыто и почти физически излучали ощущение силы, ума и уверенности в себе.

— Очень даже по специальности! — повторила она. — Кстати, если желаете, я могу развить эту тему, тем более, что время у нас есть, да, дорогой?

Она посмотрела на мужа.

 

Было видно, что они не просто любят друг друга, а взаимное обожание сопровождается взаимным уважением. Эта пара была просто великолепной. Без лишнего пафоса и сюсюканья.

— Да, Лиза, время у нас с тобой есть. Не знаю, как у наших попутчиков?

Света молча кивнула головой. Видно было, что эти люди ей тоже нравятся.

 

— Ну что ж. Тогда я расскажу вам о своих бабушках — дедушках.

Но начну с начала.

Мне нехватило одного года до двадцатилетнего стажа, который признавался в Израиле достаточным для врачебной практики в стране без изнурительных экзаменов. И я вынуждена была после ульпана Алеф и ульпана Бэт готовиться к сдаче этих самых экзаменов. И тут жизнь преподнесла мне подлость. Сказались мои давние болячки, а особенно перенесённый в молодости гепатит, повлиявшие на работу памяти. Мне трудно стало удерживать в голове информацию.

Экзамены я сдала, но не набрала нужного количества баллов.

Надо было снова учиться.

Не вам рассказывать о первых годах жизни в стране, вы сами отлично это знаете по себе.

Алекс тяжело работал, и мне надо было ему помогать. Я стала искать работу.

Совершенно случайно нашла.

Это было нечто вроде приюта для тяжело больных. Хозяйкой была там жена раввина, молодая красивая дама сорока лет, у которой было одиннадцать детей.

 

— Сколько, сколько? — удивился я.

— Да, да, одиннадцать. И всех надо кормить. А потому Ривка — так её звали, по нескольку месяцев не выдавала зарплаты работникам, пыталась обманывать их, выкручивалась, как могла: детей надо кормить! Но это отдельный разговор…

 

Дело в том, что больные были очень сложными, тяжёлыми, несколько человек — лежачими, спектр болезней — от рассеянного склероза до психозаболеваний.

 

Хозяйка долго искала врача, и вот — в моём лице — она нашла его.

Вскоре я стала её заместителем и в этом качестве проработала в заведении шесть лет.

 

Число больных варьировалось от десяти до пятнадцати, причём многие из них были в старческом возрасте, когда болячки сопровождаются старческим маразмом.

Обстановка, сами понимаете, тяжёлая, но профессионально очень интересно, и если бы не пакости, которые творила хозяйка, я бы оттуда по сей день не ушла.

 

Но факт — я практически углубилась в гериатрию!

Хозяйкины причуды, мелочность и явный обман сотрудников настолько надоел мне, что я покинула этот приют с чувством облегчения, хотя жалко было оставлять несчастных больных. Я знаю, что на моё место вскоре пришла врач, тоже из русскоязычных и, похоже, она оказалась приличным специалистом и добрым человеком.

 

Уйдя оттуда, я оказалась перед выбором: снова пойти сдавать экзамены или найти что-то новое.

У меня всегда была склонность к альтернативным методам лечения заболеваний, и я решилась!

Стала ездить в Ашдод и Хайфу серьёзно осваивать нетрадиционную медицину в недавно открывшемся колледже.

Целый год я моталась из Кирьят-Тивона в эти два города! Ну, ладно, Хайфа рядышком, а до Ашдода надо было добираться с пересадкой в Тель-Авиве, так что я уезжала утречком, а домой добиралась лишь часам к двенадцати ночи. Алекс работал, и подбрасывал меня лишь изредка, так что автобусные поездки мне снились потом еще долгое время!

 

…Через год я получаю три диплома по альтернативным методам воздействия, а именно, по методам биоэнергетики, иглотерапии и массажа, и приступаю к новой для меня работе.

Конечно, мой опыт работы кардиологом и терапевтом помогают в новой работе, но контингент я стала подбирать именно гериатрический.

Старушки за восемьдесят — люди тяжёлые, у каждой из них долгая жизнь в разных странах и эта жизнь — целые романы!

Если вы ещё не устали, я расскажу только о нескольких своих пациентах.

 

— Нет, нет, пожалуйста, расскажите, это интересно! — попросила Света. — Я тоже врач и тоже иногда думаю об альтернативной помощи своим больным, с базой на классическую медицину. Может быть, нашим мужчинам это не совсем интересно?…

 

— А вы лучше посмотрите туда, — сказал Алекс, — вот вам иллюстрация к рассказу Лизы!

 

Из-за поворота на нас двигались две древние старушки в больших старомодных шляпах и с палочками.

Как они сюда забрались?

Загадка. Мы-то еле-еле сюда докондыляли, а уж бабусям следовало бы на печке сидеть, кости греть — нет!

— Это, конечно, уникальные бабульки, — прокомментировала Лиза, — мои бы просто рассыпались. Они у меня, преимущественно, лежачие или ходячие с палочкой, в основном, до туалета.

Интересно, что с первой из тех, о которых я хочу рассказать, я общалась не только на иврите, но и на арабском, который стала понимать только начиная со времени работы с этой интересной бабусей.

 

Она бежала из Ирака в Израиль со своей семьёй лет пятьдесят назад.

Как и все старые люди, жаловалась на болячки, на детей, на внуков, на жизнь вообще.

Бабуля лежмя лежала уже лет пять к тому времени, когда я стала её вести.

За долгие годы жизни в Израиле она слегка научилась понимать иврит, а с детьми разговаривала только по-арабски.

Вот и я обращалась к ней на иврите, а в ответ слышала язык наших боевитых двоюродных братьев! Научилась помаленьку понимать.

Бабка рассказывала о большом доме, в котором они жили в Багдаде, о магазине, который держал отец, о большой и дружной семье, безбедно жившей там долгие годы и о внезапной ломке всей жизни, о крахе, о бегстве из красивой страны, к которому вынудили тамошние обстоятельства.

 

Мне она постоянно плакалась о бедности, о невнимании детей, о том, что жизнь не удалась. Грустно было всё это слушать, тем более что бабуля была очень тяжёлой, как мы, медики, определяем такое состояние здоровья, болезней у неё была масса и главное — она была жуткой пессимисткой и трусихой.

Сколько я потратила нервов на неё!

 

Но и помогала, сочетая классическую и альтернативную медицину. Скачки давления повергали её в панику, она требовала врача, родственников, потом снова врача! Надо было определить, где паника, а где что-то серьёзное, и надо оказать экстренную помощь. К букету её болячек прибавилась вегето-сосудистая дистония с её срывами и резкими сменами состояния нервной системы, и надо было уметь разобраться, где что, и почему сейчас вдруг живот заболел, а через полчаса голова, а потом рука, а следом печень!

Сколько сил потребовалось на то, чтобы поднимать ей тонус, убеждать и уговаривать, пробуждать желание жить!

 

А что мне пришлось перетерпеть! Когда человеку за восемьдесят, да к тому же он лежачий, да ещё сюда добавить склероз на грани синильности, да ещё дурная упёртость, то можете представить, каково мне пришлось решать даже простые вопросы, касающиеся её самой, через болезненное, упрямое сопротивление!

 

Но — факт! Через какие-то полгода-год она без меня, без моего разрешения, уже и стакан воды не брала!

— А где Лиза? А что Лиза? А Лиза разрешила?

 

Семь лет я потратила на неё. Пока она не умерла.

 

Лиза замолчала.

Видно было, что ей тяжело даётся рассказ. Она как будто вновь переживала пройденное.

 

— Потом был совершенно больной мужчина возрастом под шестьдесят.

Сначала я не хотела его брать. Там тоже был тот ли ещё букет! Лет пять к тому времени он уже был лежачим. Врачи от него практически отказались. Даже альтернативные.

Я сказала ему сразу:

— Ты тяжёлый, и я смогу помочь тебе только с твоей помощью, только с твоим желанием излечиться, сцепив зубы!

Дело в том, что его давно мучили мигрени. Кроме всего прочего, а именно, заболевания крови, травм позвоночника и прочих тяжёлых болячек. Дикие головные боли не давали ему жить. Ничто не помогало. Человек угасал в ужасном состоянии.

За полтора года регулярного сочетания методов иглотерапии, классического германского массажа и физиотерапевтической современной аппаратуры для динамической электро-нейро-стимулирующей терапии и приборов лазерного воздействия я сняла у него мигрени и сопутствующие им неприятности.

 

Там было, с чем поработать. Он поверил мне, и мы вместе с ним добились многого.

Халатность местных лекарей на поликлиническом уровне известна и вам, наверно. Этому лежачему даже не давали инвалидности! Я добилась и этого.

В общем, человек ожил, и это самое главное!

 

Следующая бабуля у меня до сих пор.

Это совсем другой человек. Намного интереснее первой, иракской.

Она родилась в мошаве Нааляль, откуда родом и Моше Даян. По молодости трудилась на сельхозработах, горбила спину и надрывала мышцы. Всё это, конечно, сказалось в старости.

Вышла замуж после Второй мировой войны за парня, который воевал в Еврейской бригаде британской армии и три года колесил по Европе, доставляя англичан на отдых в Англию и обратно, через Францию до Па-де-Кале.

Ей сейчас восемьдесят четыре, ему восемьдесят шесть. Живут, как голубки. С детьми была проблема, своих не было, но они взяли на воспитание племянника, от которого отказалась в своё время его родная мать — сестра Адассы, так зовут старушку. Они оформили все документы и всю жизнь считали его сыном, а он их — своими родителями.

Недавно сын умер в возрасте пятидесяти четырёх лет от рассеянного склероза, оставив бабке с дедом двух внуков и шестерых правнуков, которых старики любят и которым помогают, чем только можно.

 

Таких женщин, как эта Адасса, я в своей жизни видела мало. Врождённая интеллигентка, несмотря на тяжёлый физический труд в молодости, она обожает музыку, прекрасно понимает её. В её фонотеке практически вся мировая классика. Мы с Алексом часто пользуемся её записями на дисках и плёнках.

Бабуля сейчас еле ползает по квартире с палочкой, вся седая и сгорбленная, но ещё пару лет назад она, положив клюку на заднее сидение, гоняла только так на своей машине. Сейчас, к сожалению, это кончилось. Она слаба, плоха и дело идёт к финалу…

Мне её жалко до слёз и я поддерживаю её всеми методами, от иголок и массажей до воздействия специальной физиотерапевтической аппаратурой, которая есть у меня в распоряжении.

Но какая отдача! Бабуля постоянно говорит всем, что только благодаря моим знаниям и моему профессионализму она продолжает жить на этом свете. Это ли не благодарность врачу от пациента? Это ли не работа по специальности? Тут и кардиология, и терапия, и геронтология, и полная отдача себя любимому делу!

 

— Да, — откликнулся я, — вы правы. Что надо человеку, чтобы он был доволен своей профессией? Удовлетворённость работой, а в вашем случае, и откликом больных людей, которым вы помогаете держаться на этом свете. Вы меня убедили. Ведь, по сути, вы используете все возможности, которые даёт вам медицина — и классическая, и альтернативная! Может быть, такой подход — самый правильный, как ты думаешь, Света?

Жена тоже внимательно слушала Лизу.

Мне показалось, что она заинтересовалась этой идеей не на шутку.

 

— А следующая старушка? — спросила она, — тоже израильтянка?

— Нет. Эта как раз из Союза, из Молдавии. Вот с этой я потеряла больше здоровья, чем с двумя прежними. Ей тоже немного за восемьдесят, но такой дремучести я в жизни не видела! Во-первых, она мне всё время повторяет одно и то же — склероз у бабули ещё тот! Во-вторых, она всё время толкует мне про войну. Про Великую Отечественную. Она не участвовала в войне, их эвакуировали сразу, но, видимо, бабке за жизнь не довелось испытать ничего более запоминающегося, и она меня долбит военными темами! У неё куча книг о войне и она, похоже, на этой теме сдвинулась.

 

Я ей доказываю, что моих родителей война не просто коснулась, а они были её участниками, они меня родили в позднем возрасте. Отец прошёл войну и вернулся майором с орденами и медалями, а маму немцы уже поставили к стенке, и только чудом она осталась жива, но они оба почти не говорили об этом, и вообще, о войне. А бабку заклинило! Временами она меня с ума сводит своей трескотнёй!

 

— Да, — включился я в разговор женщин, — это ужасно — бабский понос слов, бессмысленный и беспощадный! Вынести это дано не каждому. Слава богу, что избавил меня от этого проклятья!

— Не могу не присоединиться к вам! — Алекс засмеялся, — похоже, нам с вами повезло. Наши дамы не несут пустую околесицу, а выступают только по делу!

 

— Дорогой, ты мне сделал сейчас замечание? — вспыхнула Лиза, — тогда я умолкаю.

— Ну, что ты, что ты, Лизонька, я просто вставился в разговор. Продолжай, продолжай!

— Так я, собственно, всё рассказала. Я же этим сейчас живу. И не жалею, что занимаюсь такой работой. Жалко мне своих бабуль и дедуль. Жизнь-то у них прошла. У каждого по-своему. И каждому я стараюсь помочь полегче идти к своему концу…

 

— Скажите, пожалуйста, Лиза, — спросила Света, — вот вы сказали про то, что учили биоэнергетику. Нельзя ли чуть поподробнее?

Лицо Лизы помрачнело.

— Я бы не хотела сейчас говорить об этом подробно. Это сложно всё… Ладно. Только два слова. Не обижайтесь, вы поймёте, почему я не хочу распространяться…

Не каждому дано работать с биоэнергетикой, будь он хоть трижды врач. Самое тяжёлое в этом то, что ты переносишь на себя проблемы больного человека. Перетягиваешь. Впитываешь. И если нет у тебя внутренней защиты, может быть беда! Это, конечно, не всё о биоэнергетике. Это сложная наука.

Я отошла от этой методы в последнее время. Тяжко. И опасно.

Расскажу только о двух случаях, ладно?

Не так давно я помогла двум людям. Одному в России, расстояние между нами около пяти тысяч километров. А второму, точнее, второй, в Германии. Тоже с тысячу километров. У первого была проблема с ринитом и головными болями. Я назначила ему время — в десять вечера и стала работать с его фотографией. Назавтра позвонила. Больному настолько стало легче, что он просто кричал от радости в трубку! Головные боли практически прекратились через несколько минут, ну а с ринитом не так просто справиться, но он утверждал, что тоже полегчало и я дала несколько профессиональных советов. Больше распространяться об этом не хочу.

А второй…

 

Лиза стала медленно массировать левую руку.

— Незадолго до круиза, буквально за день, ко мне обратилась знакомая молодая женщина из Мюнхена. У неё буквально отнималась кисть левой руки. Ни лекарства, ни примочки, ни массаж не помогали.

Я назначила время и стала, как я уже говорила, перетягивать эту боль на себя. Просто я очень хорошо отношусь к этому человеку. Это раз. И я просто не подготовила самозащиту…

Ей стало легче. У меня есть небольшие проблемы.

Это всё. Забудем об этом. Нам пора возвращаться, я думаю.

 

Потянуло прохладой, если это выражение применимо к августовскому Средиземноморью.

Ветерок крепчал, как бы напоминая нам, что пора и честь знать.

Погостили — и по домам!

По кораблям!

Назад идти было легче.

Дорога показалась и проще и короче.

 

На главную улочку Фиры мы вышли отдохнувшие и, по-моему, даже изменившиеся.

Рассказ Лизы произвёл впечатление не только на меня, но и на Свету.

Она долго молчала, а потом попросила Лизу дать номер телефона.

 

Что-то она задумала…

 

Мы шли по направлению к фуникулёру, который должен был опустить нас с небесной высоты городка Фира, а это, по официальным данным, двести шестьдесят метров над уровнем моря, на грешную землю!

 

Чтобы немного отойти от напряжения, вызванного рассказом Лизы, я взял на себя роль гида и стал излагать всю информацию, которую знал об этом удивительном острове и о нашем корабле, до которого нам придётся сначала спускаться фуникулёром, а потом добираться моторной лодкой, которая челночно курсирует от корабля на рейде до берега и обратно.

 

— Итак, — начал я, — я расскажу вам о месте, по которому мы сейчас имеем счастье топать!

Санторини входит в архипелаг Кикладских островов — это целый калейдоскоп небольших островков в самом центре Эгейского моря!

Их нельзя назвать очень уж зелеными, но они не уступают, а порой даже превосходят красотой многие места Греции.

Санторини, Миконос, Наксос, Парос, Иос… и еще порядка двух десятков островов — они давно уже стали центром притяжения многих туристов, и нас в том числе.

 

Санторини — это греческий остров в Эгейском море, созданный в процессе вулканической деятельности.

Ничего, что я рассказываю наверняка известные вам сведения?

Согласно греческой мифологии, Санторини — это ком земли, подаренный аргонавтам морским богом Тритоном, сыном Нептуна и Венеры.

Каллисти — такое имя дали этому острову аргонавты — «Прекраснейшая».

Существует версия, что Санторини — осколок исчезнувшей Атлантиды.

Минойцы колонизовали остров в 3-м тысячелетии до нашей эры, венецианцы, завоевавшие остров в 13-м веке, переименовали его в Санторини, в честь св. Ирины.

 

Остров стал местом одного из сильнейших вулканических извержений нескольких последних тысячелетий, произошедшего здесь около трёх с половиной тысяч лет назад.

Это извержение оставило после себя огромную впадину, окружённую многометровым слоем вулканического пепла, и стало, возможно, косвенной причиной крушения минойской цивилизации на острове Крит, расположенном в ста десяти километрах к югу отсюда.

Интересен городок Акротири — древнейшее поселение Санторини, которое появилось здесь около трёхтысячного года до новой эры — бывший древний минойский город с прекрасно сохранившимися древними постройками и настенной живописью.

Это коротенько об острове.

 

Света засмеялась.

— Может быть, тебе стоит переквалифицироваться в экскурсоводы?

— Нет уж, уволь. Я лучше по своей специальности продолжу. Экскурсовод — это интересно, но не для меня. Я привык к сидячей работе. Скоро буду, как орангутанг с геморройным задом ходить!

— Да, кстати, — вмешалась Лиза. — Сейчас лечат эту болячку без хирургического вмешательства. Несколько уколов — и всё в порядке. Так что, если…

— Да Света просто пошутила! — я испугался этого предложения. — Спорт, бег, ходьба — это наверняка спасёт меня от такой перспективы!

 

Мы посмеялись.

У площадки перед фуникулёром собралась приличная толпа с сумками и сетками.

Народ не терял время зря и отоварился всякой всячиной: безделушками, сувенирами и прочим мелким ширпотребом.

— Ну, поскольку есть время, я коротенько расскажу вам о нашем кораблике, если вы ещё не в курсе, — продолжил я.

 

Соорудили его в восемьдесят втором году. Длина сто тридцать семь метров. Девятипалубный. Двенадцать тыщ семьсот тонн водоизмещения. Пассажиров шестьсот пятьдесят, да экипаж — сто восемьдесят три человечка!

Экипаж, начиная с капитана Сидорова и кончая матросами, официантами и уборщицами — в основном одесситы с вкраплениями румынов и филлипинок.

 

Корабль переходил в разные руки вскоре после постройки: поляки, русские, немцы, а в последние годы его прикупил израильтянин, дав ему имя своей дочери Ирис, и приписав к порту Мальта, город Ла Валетта.

Так что мы не зря ходим под мальтийским фглагом (на белом фоне — красный крест с раздвоенными кончиками). Мальта — оффшорная зона без налогообложения, потому и приписан к ней.

Думаю, что не последними были и соображения безопасности.

В ходу на корабле три языка: английский, русский и иврит, ибо 70 % народу, если не больше — это русскоязычные и русские с украинцами, коренных израильтян — процентов около двадцати.

 

Официантки и уборщицы получают 500 долларов плюс тип в месяц, матросы — 1500 зелёных, но работа — 9 месяцев без выходных по 12 часов ежедневно. Их мечта — попасть на американский корабль, там платят втрое больше.

 

На палубах — бассейн, джакузи, диско-бар, ресторан, салоны отдыха с хом-театром, стойки баров и т. п. Сервис — на высоком уровне. Каждый вечер дважды (для каждой смены) — шоу-представление. Высокий класс, ей-ей.

Балет (три девочки и мальчик), две певицы и ведущий — румын, виртуоз-музыкант — красивый тенор, бузука, гитара, греческие, итальянские, американские, русские, украинские, израильские песни — на английском языке.

На верхней палубе и в музыкальном салоне — израильские песни и танцы с израильским певцом и танцовщицами варьете.

 

— Вот это да! — воскликнул Алекс. — Спасибо, Дока. Я знал только половину из этой информации!

 

А между тем, подошла и наша очередь, мы сели в кабинку фуникулёра и поплыли вниз.

Вниз ехать пострашнее, чем подниматься наверх, особенно когда под кабиной сразу после отправления со станции не видно земли, а только двухсотметровый обрыв и море!

Кто-то завизжал в соседней кабине, кто-то запел.

Вид с воздуха на обрывистые скалы слева и справа, на корабли и кораблики, лодки и шлюпки, на берег и море был сказочный.

 

В моторке мы вдруг увидели двух бабуль, которых встретили на вершине Санторини.

Вид у них был жалкий.

Бабки были бледны, с синяками под глазами и смотрелись чуть живыми.

Пожалуй, такие тропки не для них.

 

Вечером, после отдыха в каютах и ужина, которому позавидовал бы Гаргантюа, мы со Светой отправились в музыкальный салон, где каждый вечер выступала русско-румынско-украинско-израильская труппа артистов, дававшая очередной концерт в дивных костюмах с перьями на головах танцовщиц.

Пели, как всегда, песни народов мира.

В общем, было интересно, красиво и весело.

 

Вдруг, в углу салона собралась толпа, повскакивавшая с мест.

Шум, суета и крики:

— Врача, врача!

 

Света вскочила и ринулась туда.

Я за ней.

На полу лежала одна из бабок — туристок-пешеходок, любительниц восходить в горку!

Бледная, с закрытыми глазами.

В полной отключке.

 

Столпившийся народ нёс чепуху, суетился, подкладывал что-то под голову и вливал воду в стиснутые вставные бабкины челюсти.

Всё, как обычно, в таких случаях.

Балерины и певицы застыли на сцене.

Музыка кончилась.

Уже пошёл ропот:

— Ах, ох, умерла, да как же так…

 

Рядом со Светой оказалась и доктор Лиза.

Вдвоём они стали щупать, слушать и просить толпу дать воздуха бабуле, которая, вроде, действительно вознамерилась отдать богу душу.

Лиза быстрым шагом ушла куда-то и вернулась буквально через три минуты, запыхавшись.

 

Я с ужасом смотрел на лицо бабули, не подававшее признаков жизни.

— Sic transit Gloria mundi — почему-то подумалось по латыни. Хотя латынь я никогда не знал. И Глория тут вообще была не при чём!

 

Я придвинулся поближе и увидел, что Лиза стала что-то делать с лицом полу-покойницы и с руками. Света тоже внимательно следила за её манипуляциями.

Алекс что-то подавал жене.

Я увидел, что это иглы, которые она принесла из своей каюты.

Разных размеров.

Вот она лёгким движением ввинтила иголку под нос.

Вот стала вставлять небольшие иглы в подушечки пальцев обеих рук.

 

Народ притих.

Кто-то побежал за судовым врачом.

Пришёл здоровенный мужик в белом халате, стал руками раздвигать любопытных, приблизился к Лизе и… кивнул ей головой.

Он её знал, выходит.

Мешать ей не стал, хотя взмахом руки подозвал медсестру с какой-то аппаратурой.

 

Прошло буквально несколько минут, и бабка зашевелилась!

Открыла глаза и долго смотрела на Лизу, манипулирующую иголками.

Наверное, подумала, что она уже там, наверху, и её держит в своих руках ангел.

 

Через некоторое время Лиза посмотрела на врача и кивнула ему.

Бабку водрузили на коляску и повезли из музыкального салона.

Концерт был смят лишь на некоторое время.

А потом снова запели и заголосили на разных языках.

Тут и греческий, и иврит, и английский.

 

Только мы ушли оттуда вместе с Лизой и Алексом.

Те пошли за бабкой в медсанчасть, а мы вышли на верхнюю палубу.

Вокруг было бесконечное море.

Тишь и гладь.

Только пенные буруны от корабельных винтов оставляли километровый след вплоть до самого горизонта.

Света молчала.

 

Вечером мы снова встретились с приятелями.

 

— Лиза, вы можете рассказать мне поподробнее об этом удивительном воскрешении, — попросила жена. — Что вы делали с иголками?

— Я применила сразу две методики.

Первая — это обычный укол в точку жэнь-чжун, которая находится под носовой перегородкой, в верхней трети вертикальной борозды верхней губы.

Вы врач и поймёте меня. По топографической анатомии это круговая мышца рта, артерия верхней губы, щёчная ветвь лицевого нерва. А показания следующие: шок, коллапс, обморок, тепловой удар. Думаю, на больную бабушку всё это навалилось сразу!

А вторая метода из су-джока.

Вы ведь слышали, что это за штука? По су-джоку, на подушечки пальцев обеих рук спроецирована голова человека. Иголки в подушечки — это предохранение от инсульта.

Вот так, если коротко.

А теперь уже можно применить и конвенциональную медицину. Чем, собственно, и занимается судовой доктор.

 

Вы идёте сегодня в диско-бар?

Там будет выступать тенор из трио «Меланхолия».

Богатый голос.

Идёмте с нами!

Аллергия

Собственно, увидели мы их только на пятый день пути, уже в Мессинском проливе между носком Апеннинского сапога и Сицилией.

 

Задняя палуба корабля была полна народу, потому что две стройные девочки из корабельной обслуги устроили на палубе нечто среднее между уроком гимнастики и стриптизом.

На звуки греческой мелодии сбежались даже старушки из кают-компании, где они без отрыва от круиза замолачивали бридж днём и ночью. Ох, уж эти старушки!

 

Света вдруг толкнула меня локтём в бок и сказала:

— Смотри, вон там! Это, вроде, Миша с Лялей из Гезель-Дере, помнишь?

 

Сказала — это не то слово.

Она кричала во весь голос, потому что надобно было перекричать не только злосчастные сиртаки на греческом языке, бьющие по ушам из диких по мощности динамиков, но и нестройный вой подпевающей толпы, не говоря уже о звуковой мощи могучих двигателей нашего лайнера «Ирис», бороздящего просторы Средиземного моря.

 

Я глянул в указанном направлении.

— Похоже на то. Вроде бы. Но они какие-то старые! Сколько лет прошло?

— А ты на себя посмотри, — вдруг обиделась за знакомых жена. — Лет десять, кажется… Пошли к ним. Хорошие ребята.

 

Расталкивая круизирующих локтями и другими органами тела, я резал толпу по диагонали.

— Здорово, орлы! — зычным капитанско-морским рыком поприветствовал я коллег по отдыху. — Позвольте от имени израильского Морфлота…

— Ха, — вглядевшись в меня, громко проорал Миша. — Ты откуда здесь? А вон и Света! Мать моя, перемать твою… Вот это номер!

 

Мы покинули палубу, и ушли в музыкальный салон корабля, где было пусто и тихо.

Здесь можно было спокойно вспоминать…

 

— Кстати, о птицах. Позавчера после отбытия с острова Закинтос по правому борту были три островка. Ты, Миша, обратил внимание на то, что один из них и был тем самым вулканом Стронголи, по поводу которого ты лет десять назад чуть мне пасть не порвал? Ага. Не обратил. А зря. Вот он как раз и находится на нашем с тобой Средиземном море! А ты, между прочим, впаивал мне в мозг ложное утверждение о нахождении данного вулканчика в Атлантике!

Кстати ещё раз, где вы скрывались все эти дни, что мы вас не видели даже в шикарном камбузе данной моторной лодки? Вы, что, спали, что ли, по-младенчески? Как тогда, в Гезель-Дере спали некоторые гражданочки?

— Ой, Дока, как это ты помнишь такие мелочи? — покраснела Ляля.

— Ты, мать, напрасно краснеешь! Как же я могу забыть двух сусликов, которые, кроме сна и жратвы, вообще ничем на Кавказе не интересовались? Ну, положим, мужика твоего можно простить, он всё же работал там мало-помалу. Правда, ты была уже тогда в слегка интересном положении, верно? Но я думаю, пара недель тогда была, не больше, а?

— Фу, прекрати сейчас же! — Света строго посмотрела на меня.

— Да, ладно тебе, Светочка, плюнь. — вклинился Миша. — Он всё такой же трепач, каким и был! Помню, помню, как он трепался, когда нанюхался этого… как его… ореха…

— Какого такого ореха? Я не в курсе. — Ляля подозрительно взглянула в мои глаза. — Что за орех? Почему я не в курсе? Ты, что, Докушко, нюхал дурь, что ли?

 

— Нет, Лялечка, не дурь. Это был натуральный орех-фундук. Рассказать?

— Конечно! Мишка мне ничего не рассказывал, чёрт такой!

— Эй, эй! Я не чёрт, я теперь моряк, вся жопа в ракушках! Граждане пустожиры, ой, то есть, граждане поссса… нет, опять не так, пейсожиры, о! следующая станция — Хацепетовка! Нет, опять перепутал. Следующая станция — Аяччо, Корсика!

— Да ну! Где Корсика? Когда Корсика? Хочу Наполеона! Лучше в пузатенькой бутылочке!

— Кончай придуриваться, Дока! — Ляля расхохоталась. — Отвлекаешь внимание от себя? На императора хочешь свалить ответственность! Но Светик нам всё подробно сейчас расскажет! Как нюхал? Когда нюхал? Зачем нюхал?

 

— Погоди, погоди! Давайте по порядку, без балагана! — я надел на лицо маску строгого человека. — Когда вы свалили в Израиль? Где обосновались? Почему нас не нашли? И так далее.

 

— А тебе как рассказывать? Последовательно и хронологически или непоследовательно и путано, но со смаком?

— Меня устроит коктейль воспоминаний. Потому что.

— Понял. Поехали.

 

И клубок воспоминаний, путанных-перепутанных, стал разматываться чинно и монотонно под лёгкий шум кондиционеров музыкального салона.

 

А дело было так.

Мы с женой развелись с первыми нашими супругами поочерёдно: она раньше, а я позже.

 

После женитьбы уехали осенью в отпуск под Москву, в Дорохово, где проспали, подобно сусликам, все три недели. Сказывалось потрясение от резкой перемены семейного положения.

Но, оказывается, не отоспались.

 

Тогда мы взяли, теперь уже весной, ещё один отпуск и улетели на Кавказ. В Гезель-Дере, а попросту в Дыру.

 

Дыра расположена между Сочи и Туапсе в одном из красивых ущелий, образованных некоей малой речкой.

 

У нас были путёвки в местный пансионат.

Цель всё та же — отдохнуть и расслабиться от многолетней и многотрудной жизни в наших первых браках, доведших нас обоих до ручки, не говоря о тяжёлых нервных срывах.

Что такое нервные срывы — каждый знает.

 

А что касаемо определения «до ручки» — не каждый, поскольку не каждый разводится, оставляя при этом всё материальное оставляемой половине.

Гол, как сокол — это точное определение нашего материального положения в начале совместной жизни.

Мы и квартиры свои им оставили, и жили на съёме полтора года.

Но это детали.

Главное — то, что мы, наконец, были вместе.

Но отоспаться надо было, потому как.

 

И вот мы приехали в этот пансионат, положили чемоданчик в номер и вышли подышать свежим воздухом и осмотреться.

Воздух был свежий, окрестности красивые и небо над головой было огромным и чистым.

Можно было, наконец, отдохнуть.

 

Для чего мы и присели недалеко от входа в здание под красивым деревом.

Вдоль ущелья, по его лесистым отрогам, лепились здания разной этажности и разных расцветок.

Сначала ущелье шло по прямой, а затем оно уходило вправо дугой, исчезая из поля зрения и скрываясь за горой.

Слева это ущелье выходило к сочинско-туапсинскому шоссе, идущему вдоль морского побережья, но самого моря не было видно, к сожалению.

В общем, красиво, тихо, мирно, спокойно и благолепно.

 

Я сказал:

— Чего-то я рассоплился, пойду в номер, возьму платок.

В номере я понял, что это не просто сопли.

Загудело в голове, стало трудно дышать, я почувствовал, что теряю силы, и прилёг на постель.

На всё про всё ушло минуты три, не более, и только тогда я понял, что что-то не в порядке по-серьёзному.

Раньше такого со мной не бывало.

 

Света влетела в номер, когда я, похоже, стал терять сознание.

Она почувствовала что-то неладное, потому что я долго не возвращался. Увидев меня в таком непрезентабельном виде, то есть, в виде полудохлого карася, выброшенного на берег, она, как врач, всё сразу поняла, немедленно вызвала дежурную сестру, и та вкатила мне укол.

Аллергия!

Так я познакомился впервые с этой заразой.

 

Вторично это дело я почувствовал уже в Израиле, и каждую весну имею удовольствие глотать пилюлю против этой болячки. Виной всему — цветение ореха-фундука, не к ночи сказано, будь он неладен.

 

После такого кошмара меня потащили к врачу, которым и оказался Миша, с каковым мы и встретились на корабле «Ирис» в круизе по Средиземному морю с заходом в Грецию, Италию, Францию, Монте-Карло, Испанию и даже в государство Мальта.

 

Десять лет назад Миша был худощавым и шустрым, как ртуть, а если точнее, скользким, как кусок мыла — его невозможно было удержать в руках — он выскальзывал! Упёрся, к примеру, что Стромболи находится в Атлантике — и всё тут!

 

Ляля же десяток лет назад была немножко беременна и подолгу отлёживалась в комнате их квартиры, которую Миша получил в Гезель Дере по службе.

Она часами валялась в постели, перетасовывая какие-то странные карты, которых я дотоле в глаза не видел. Оказалось, что она знакомилась с картами Таро.

Мы тогда поболтали с ними несколько раз, выпили винца разок-другой, да и разбежались на десять лет, чтобы встретиться в плавании.

 

Плавание продлилось две недели, и за это время мы говорили обо всём с утра до вечера, поскольку других знакомых ни у нас, ни у них на корабле не было.

 

Странноватое впечатление осталось от этой парочки. Интересные они люди с непростым прошлым.

В Аяччо Миша долго и молча ходил вокруг гигантского монумента Наполеона, несколько раз поднимался и опускался по многоступенчатой гранитной лестнице, ведущей наверх к статуе, чесал затылок, и, наконец, изрёк:

— Сучья баба, эта Жозефина, всё-таки. Ну, надо же быть такой дурой!

 

И всё. Больше ни слова.

 

Когда, через пару дней, побывав в Ницце, и, обалдев от видов Лазурного берега, мы прибыли в Монако, в Монте-Карло, Миша тоже долго и молча ходил от здания казино до отеля для миллионеров, где чашечка кофе стоит тысячу долларов, и тоже чесал затылок и мычал несуразное.

Его что-то глодало изнутри.

А Ляля, между тем, была энергична, спокойна и весела. Она напевала какие-то мелодии, травила анекдоты и подкалывала мужа, вроде бы любя.

 

Интеллигентные люди. Открытые и простодушные. С несложной судьбой и ровной, без ухабин, жизненной дорожкой.

Так мне показалось поначалу.

Но…

 

От Монте-Карло мы развернули к Барселоне.

На самой шикарной улице города — Рамбла, от её начала в районе Колумбова памятника до площади Каталонии и обратно, Миша вращал головой, поджимал губы, что-то шептал и кривил щекой. Его явно глодала болячка неизвестного мне происхождения.

Он задумывался, и то хохотал невпопад, то расстроенно смотрел без эмоций на блестящую, шумливую толпу, обтекающую нас, на живые скульптуры, то замирающие, то вдруг оживающие, когда прохожий люд бросает в тарелочку или беретик на асфальте копеечку, доллар, евро или песо.

В общем, мужик вёл себя неадекватно.

 

В обратный путь от Барселоны мы двигались через Мальту и остров Санторини.

Валетта, столица Мальты, городок Мдина в глубине острова, средневековые улочки, кабриолеты с понурыми лошадками, Кафедральный собор, американский крейсер на рейде — всё это интересно, необычно, вызывающее восторги у всех нас, кроме Михаила. Он становился всё замкнутее, шутковал невпопад и смотрел грустными глазами.

В отличие от его жены, бьющей в пространство оптимизмом и жизнерадостностью.

 

На Санторини, в городке Фира, Миша вдруг отстал от нас и исчез.

Мы забегали, подняли шум, но часа через два нашли его.

Он сидел в одиночестве у фуникулёра и смотрел вниз, с обрывистого берега в сторону моря, где в эпицентре предполагаемого взрыва предполагаемой Атлантиды был еще небольшой островок, уцелевший в катастрофе многотысячелетней давности, а вокруг островка суетились туда-сюда небольшие кораблики и моторные катера, доставлявшие туристов со всего мира от стоявших на рейде кораблей до прибрежной полоски, с которой на отвесную скалу граждане поднимались на фуникулёре или на осликах по серпантинной тропе.

 

Две недели круиза проскочили быстро, но насыщенно. Впечатлений масса, фотографий уйма, а видеозарисовок большое количество.

Все довольны, все смеются.

Кроме одного.

 

Через несколько дней нам домой звонит Ляля: у Миши инсульт…

Что такое, почему?

 

Она приезжает к нам и рассказывает, что да как.

 

Излагаю кратко, доступно, может быть, даже достоверно.

Потому что любой человек — загадка, он рассказывает, блюдя свои интересы, катя бочку на всех, кроме себя, возлюбленного! Это истина, и обжалованию не подлежит!

А потому постараюсь рассказать объективно, насколько это возможно.

 

Отец выгнал Лялю из дому, когда ей было шестнадцать. Ему не нравилось, что она курила, выпивала и приводила мальчиков домой. Он назвал её блядью, и прогнал.

Была бы у неё мать, — можно было бы и пожаловаться, но мать умерла, когда Ляле было пять лет. Отец не женился, но крепко пил. Потом он привёл домой женщину, которую девочка на дух не переносила.

 

А дальше было так.

Ляля уехала в другой город, поступила в техникум, её выгнали через полгода за неправильное и недостойное поведение, предварительно выперев из комсомола.

Ляля пошла петь в ресторан, куда её пристроил один из кавалеров, которых она меняла каждый месяц.

Заработки стали увеличиваться в геометрической прогрессии, учитывая, что девушка не бросала денег на ветер. Она стала хорошо одеваться, следить за собой и выбирать ухажёров со статусом и валютой.

 

Однажды в ресторан зашёл Миша.

Роман длился неделю, после чего новый кавалер, не совсем разобравшись в обстановке, но влюбившись по уши, делает ей сразу два предложения. Одно — руки и сердца, второе — уехать на родину предков, тем более, что и его и её предки были одного корня.

Ляля категорически отказалась от второго предложения, ухватившись за первое.

 

Для начала, молодой муж, работавший доктором в поликлинике, везёт молодуху в город Туапсе, откуда они вскоре перебираются в Гезель-Дере, где мы с ними и познакомились при отягчающих для меня обстоятельствах. Там у пары родилась девочка.

Надо уточнить, что при первом знакомстве с этими ребятами, у меня с женой даже мысли не было, что у симпатичной женщины такая богатая биография!

Вскоре после нашего знакомства пара всё же уезжает с Чёрного моря к Средиземному.

 

По приезде в Израиль Ляля, которая так и не приобрела профессию, подалась работать в один тель-авивский ресторанчик, где совмещала работу официантки с пением для публики. Потом у неё появился первый ухажер, потом второй, третий…

Дочка, между тем, росла и росла. Папа от ребёнка без ума, а потому сквозь пальцы смотрит на мамины проделки.

Мама, между тем, осваивает, в качестве дополнительного заработка, карты Таро и предлагает свои услуги в качестве гадалки серьёзным, и даже ответственным, лицам — посетителям кабачка. Вскоре доход от Таро значительно превысил заработки певицы и официантки, и она с головой уходит в этот бизнес.

Каждый год, причём дважды в год минимум, она с дочкой колесит по Европе в сопровождении серьёзных джентльменов, поверивших в её талант гадалки. У них, оказывается, всё сбывалось! Все её предсказания реализовались на практике!

 

Муж, между тем, скрепя зубы, или же скрипя зубами, терпел такую работу жены, потому что любил дочку и считал себя ответственным за судьбу дочери и жены. Миша — честный человек. К тому же, трудоголик. И не пьяница, не дебошир, а просто хороший парень.

 

Так они и живут, по сей день.

От инсульта он оправился, правда правая часть тела слегка отнялась, нога немного волочится, рука чуть-чуть не слушается. В остальном — порядок.

Жена открыла в банке отдельный счёт.

Девочка учится. И уже поёт, почти как мама.

 

Света попросила погадать на наше семейство на картах Таро.

Гадалка Ляля погадала бесплатно, потому что друзья! Вместе же на корабле ходили в круиз!

К сожалению, ни одно из предсказаний не сбылось. Ни одно! Муть всё это, суета и томление духа, так я думаю.

Но телефонную связь мы поддерживаем. Плавали ж вместе!

 

Однажды Ляля позвонила и, кипя от возмущения, закричала:

— Ты представляешь, какая он сволочь!

— Кто сволочь?

— Да Мишка же! Он опять в больнице, ещё один инсульт, а я тут рылась в ящике стола и нашла отчёт о его счёте в банке! Он, сволочь, открыл на себя счёт! Мне ничего не сказал! Говорит, вложил деньги его папы, который умер месяц назад!

— О чём ты? Какой счёт? Какой папа умер? Опять инсульт?

— Да как ты не поймёшь? Он меня обманул! Он открыл счёт, сволочь, а мне не сказал! Вот гад!

— Погоди, погоди. Он где, в больнице? Сильный инсульт?

— Он мне ничего не сказал! Положил кучу денег… Отец умер… А мне ни слова… Вот скотина!

— Как он себя чувствует?

— Да что ему сделается! Вот паразит… Ни слова не сказал…

— Так он жив?

— Да что ему…

— Потом разберёшься со счётом! Как он?

— Я же тебе говорю, он открыл себе счёт…

 

Я положил трубку.

Может, у Мишки тоже аллергия?

На эту женщину?

Я позвонил им через неделю. Мужик стал приходить в себя. Правда, говорит с трудом, шепелявит и бубнит. И, как будто задыхается при разговоре.

Аллергия. Точно.

На неё.

Я ведь по аллергии теперь спец!

 

Правда, видеться со странным семейством больше не доводилось.

Нет потребности.

И желания тоже.

Аллергия у меня на них, что ли?

Амбивалентность или… О пользе прыжков в пропасть

Собсно, это глупо — в пропасть прыгать.

Это я фигурально выразился, конечно. Потому что башку сломать при прыжке, как два пальца… ну, вы поняли.

 

Я вообще-то вот о чём.

Прыгнуть в пропасть — это преодолеть себя, свои комплексы, свои страхи и предрассудки.

Не каждому это дано. Более того, я убеждён, что это дано немногим!

В массе, так сказать, обобщённо, — человек ленив, труслив, неуверен в себе и амбивалентен.

 

Лень, трусость и неуверенность в себе — это мы знаем, верно?

А амбивалентность (от лат. ambo оба и valentia сила) — это двойственность переживания, когда один и тот же объект вызывает у человека одновременно противоположные чувства, например, любви и ненависти, удовольствия и неудовольствия; одно из чувств иногда подвергается вытеснению и маскируется другим. Термин введен Э. Блейлером.

Он же исследовал три вида амбивалентности:

1. эмоциональную: одновременно позитивное и негативное чувство к человеку, предмету, событию,

2. волевую: бесконечные колебания между противоположными решениями, невозможность выбрать между ними, зачастую приводящая к отказу от принятия решения вообще,

3. интеллектуальную: чередование противоречащих друг другу, взаимоисключающих идей в рассуждениях человека.

 

Подкрепившись из Википедии теорией вопроса, я возвращаюсь, с вашего позволения, к нашим баранам, то есть к прыжкам в пропасть.

Приведу несколько примеров из личной практики.

О пользе заглядывания в окно раздевалки женской бани

(пример эмоциональной и волевой амбивалентности)

 

Нам было тогда лет по пятнадцать. Девятый класс школы. Мы — это я и мой приятель.

Что такое пятнадцать лет — это всем нам ясно.

Мозг ещё только набирает силу, а секс уже нагло поднимает голову! Да не просто поднимает, а просто не опускает её, голову, причём практически круглосуточно.

Это тяжко, друзья.

Но делать нечего — природа давит на психику и на низ живота.

Надо что-то с этим делать!

Например, подобраться вечерком к окну раздевалки женской бани и подглядывать за дамами без неглиже. Это должно же быть интересно, потому что очень хочется!

 

Я опускаю детали того, что мы там увидели.

Потому что лучше бы не видеть.

Но это я сейчас так рассуждаю, с высоты опыта и возраста.

А тогда было очень интересно и завлекательно! До тех пор, пока за нашими спинами вдруг не раздался строгий голос:

— Вы что тут делаете, пацаны?

Мы обернулись и увидели милиционера, которого, как потом выяснилось, вызвала банщица, заметившая наши круглые и большие глаза в окне раздевалки.

А?

Каков пассаж?

Караул! Милиция!

 

И вот тут, сами понимаете, надо было срочно принимать решение!

Срочно.

Мгновенно.

Ибо промедление подобно приводу в милицию!

С последующими сообщениями в школу, родителям и прочими эффективными методами подавления трепещущего либидо!

 

Мой приятель оцепенел и застыл от страха перед погонами и фуражкой.

А я в одну секунду метнулся к высоченному забору, взлетел на него на крыльях эмоциональной и волевой амбивалентности и даже успел лягнуть кинувшегося ко мне блюстителя нравственности ботинком по голове.

То есть, как бы прыгнул в пропасть, не раздумывая.

Это принесло мне пользу, потому что Человек с Кобурой загрёб приятеля за шкирку и повёл в участок.

Я же шёл сзади и свистом мелодии из модного в те поры кинофильма морально поддерживал влипшего коллегу, что не помогло, потому что в кутузке он раскололся, выдал меня, и нас обоих ждало возмездие в виде разъяснительной беседы наших родителей.

 

За что, я спрашиваю?

Но первая проверка на вшивость по двум пунктам по Э. Блейлеру прошла для меня успешно!

 

Пример второй.

 

О бессмысленности прыжка с парашютом, как средства охмурения подружек.

(пример сочетания всех трёх видов амбивалентности)

 

Вот здесь:

http://artur-s.livejournal.com/104926.html?nc=30

 

я подробно описал свой первый прыжок и его побудительные мотивы.

Что я могу сказать, вспоминая этот прыжок, действительно, в пропасть?

Высота-то там была восемьсот метров!

Без дураков.

Голову сломать можно было только так!

 

А теперь вопрос: Мне это надо было?

Зачем?

Доказать, что я храбрый и смелый? Так это одно и тоже, хе, хе.

Дальше-то что?

 

Девушку так не завоёвывают!

К девушке другой подход нужен.

Не в пропасть прыгать надо было, а бежать в магазин, покупать большой букет с миллионом алых роз, как тот художник один, который жил, был и много он бед перенёс…

Или вино Шампанское с ней выпить.

Или обнять её за талию и прошептать на ушко стихи «Я пооомню чюююднаае мгнааавениеее», а потом жарко поцеловать в уста.

 

Может быть, может быть…

Но я прыгнул в пропасть.

С пользой, однако, только для себя, что немало, потому что поверил, что я могу!

Ведь многие так и не смогли.

А это уже здорово!

Вывод следует незамедлительно: прыгай в пропасть не для кого-то, а для самоутверждения и пользы для себя персонально.

Собери все моральные и физические силы — и прыгай!

Если это поможет тебе укрепить свой дух!

 

Пошли дальше.

 

Пример третий.

 

Об ужасающей глупости доведения себя, любимого, до срыва крыши.

(пример сочетания трёх видов амбивалентности с практически сумасшествием, не побоюсь этого слова)

 

Вчитаемся внимательно в определения этих самых трёх видов.

Ужас, да и только.

Чем не сдвиг по фазе, съезжание крыши, чокнутость и умопомрачение?

Вот, вот.

 

Было у меня такое.

Если коротко, то получилось вот что.

Влюбился я как-то крепко, но не нормально, не по-людски, а надуманно, романтично, книжно и выспренно (слово красивое, но непонятное, заумное, как и сама эта моя влюблённость!).

 

И давай любить тихо, внутри своей головы.

Потому что ниже любовь не спускалась, потому что предмет любви была… как бы это, чтоб не обидеть?… не стройной, что ли? объёмной, бесформенной и потливой, как-то вот так, скажем.

Но умница большая и характером независимая.

 

Мучился я страшно.

Думал о ней постоянно, а подходить не хотелось.

И чувствуя, что запутался, решил искоренить это дело с корневищем!

Чтобы не думать о ней, стал загружать себя работой основной, работой после работы, работой в выходные дни, в общем, стал превращаться в ишака, везущего хворосту воз!

Спорт, которым занимался всё время до того как, я забросил, даже зарядку перестал делать. Вся нагрузка валилась на голову.

На бедовую, глупую головушку.

 

И вот однажды, в воскресенье, работая дома над составлением так называемого «Предмета изобретения» для очередной заявки на рассмотрение ВНИИ Государственной Патентной Экспертизы (ВНИИГПЭ), я вдруг почувствовал, что в голове что-то щёлкнуло, потом всё поплыло, потом замерцало, а потом затуманилось…

 

Конечно, если бы я не любил прыгать в пропасть, я бы отдохнул как следует, расслабился, развеялся и перестал напрягаться.

Но я спросил себя:

— А вот что же там, за этим невыносимым напряжением? Любопытно узнать, какую перегрузку может выдержать моя голова? А ну-ка, подойдём поближе к краю пропасти, посмотрим, что там?

 

Утром не смог встать.

Скорая помощь привезла в больницу.

Там сделали пункцию.

Потом ещё, потом уколы, потом таблетки. Потом снова уколы. Потом всё повторялось многократно.

 

И вот — вопрос!

Кому это надо было? И зачем?

Ответ прост.

А никому.

А незачем.

Дурак-с, ваше благородие.

 

Очень ведь правильно сказано про амбивалентность, я повторюсь, извиняюсь:

1. одновременно позитивное и негативное чувство к человеку, предмету, событию,

2 бесконечные колебания между противоположными решениями, невозможность выбрать между ними, зачастую приводящая к отказу от принятия решения вообще,

3. чередование противоречащих друг другу, взаимоисключающих идей в рассуждениях человека.

 

И все дела.

Всё шло к шизофрении.

На пустом, в общем, месте.

Эх.

Вывод:

С женщинами надо поосторожнее! Думать о них вредно. Как и забивать голову работой из-за них!

 

Надо жить проще.

Спокойно.

Не напрягаясь.

Чередуя полезное с приятным, и наоборот.

 

Только так!

Последняя встреча

Полюбоваться на пейзажи в районе крепости крестоносцев Монфор мы приехали уже не впервые.

Место аховое.

 

С высокого пригорка, где мы, оставив рядышком машину, расположились на предмет пожрать шашлычков под пивцо и более терпкий алкоголь, хорошо просматривалась сама крепость, полуразрушенная временем с далекого двенадцатого века; высоченные холмы-горы, покрытые вечной зеленью, и узкая тропа, виляющая от смотровой площадки до самой цитадели.

 

— Короче, Старик, — сказал Друг, ковыряясь в зубах, — травани чего-нито за любовь! Но чтоб за душу взяло! А то скучновато что-то в последнее время стало…

— Ага. Душевно чтобы было, — поддержал я.

Он смотрел, как, осторожно ступая, спускалась по тропинке молодая пара.

 

Парень с небольшим рюкзачком на спине и тоненькая девушка-тростиночка.

— Сколько ходу отсюда до крепости? — спросил он вдруг.

— Полтора часа, плюс-минус, — ответил я, вглядевшись в туристов, — девчонка хороша, а?

— Вы, ребятки, козлы, — тихо прошипел Старик. — И дети ваши… а, впрочем, нет! Дети ваши будут в норме. Но вы…

 

— Ладно, не заводись, Дед. Ты ведь давно хотел рассказать нам про…

— Скажи, Дока, спасибо, что я отходчивый! Плесни-ка мне еще пивка, а то рыбка сухая пропадает!

Уговорили, черти. Вот смотрю я на тех ребятишек, что двигаются к Монфору, и вспоминаю кое-что.

Слушайте и не перебивайте!

А то знаю я вас, молодых и зеленоватых…

 

Некоторое время назад… а точнее, давно это было, мотался я вот так же, как эти ребятки, только не по Израилю, а, наоборот, по Южной Америке.

 

Была у меня тогда подруга такая же тоненькая и стройная, как эта девчушка.

В противовес известной вам уже Рите, толстой моей безответной любви, о которой вскоре пойдет речь.

 

Звали подружку… ну, скажем, Ронит.

Прилетаем мы в Рио-де-Жанейро.

Смотрим, там все в белых штанах. Не понравилось нам это, и полетели дальше.

 

Прилетаем в Манаус.

Это столица штата Амазония.

Потом два часа пилим на автобусе в джунгли, в сельву, мать ее…

Ага.

Там белых штанов уже нет.

А, наоборот, грязь и ерунда.

 

Нанимаем проводника и двигаем с этим индейцем вглубь джунглей.

Потому что был я значительно моложе и понимал, что если не сейчас, то никогда не увижу такой экстравагантности, чтоб ей ни дна, ни покрышки, не к пиву будь сказано…

Не забуду этих дней, как пишут некультурные хамы в своих татуировках на своем же теле!

 

Ну что я вам скажу, юноши и девушки, то-есть, Друг и Дока!

Тихий ужас.

Это я уже сейчас, с высоты моего почтенного возраста, сообщаю.

За все это время не видели мы никаких кошек и собак!

 

То ли их там всех сожрали, то ли они от страху оттуда все посбежали!

Ходят там только капибары, муравьеды и скунсы! По городам и весям ходят. Свободно.

Без проблем.

 

Ты вот, Друг, знаешь, кто такой капибара?

Или кто такая?

А-а-а, вот то-то и оно!

Это такая падла, которая… который…

Ну, в общем, это самый крупный грызун в мире, говорят.

Правда, в Европе оно, это самое, известно под другим именем. Здесь зверька зовут водосвинкой.

И в самом деле капибара похожа на гигантскую морскую свинку.

Она действительно самый крупный в мире грызун. Длиной в полтора метра, а весит примерно полста кило, то есть столько же, сколько иная овца.

 

Муравьедов вы наверняка знаете.

И скунсов тоже.

При мне однажды скунс выстрелил своей жопой в капибару.

Вонь только та еще! Он, говорят, с пяти метров в глаз обидчику попадает, снайпер сучий!

Ладно. Это на суше.

А в воде пираньи! Которых я пожрал там от души! Но в воду мы осмеливались заходить только на мелководье, чтобы было видно этих рыбок и вовремя смотаться!

Теперь дальше.

 

Под кожей у меня пару недель жили клещи, миллиметра четыре длиной.

Потом я неделю их выковыривал иглой.

Пошевелишь иголкой у него в жопе, он и вылезает из-под кожи, усами шевелит, сволочь.

В общем, жуть там, ребята. Но здорово!

 

— Ну насчет клещей надо было меня спросить, — включился я, — я их в Горном Алтае десятками с себя снимал. Надо просто капнуть маслом ему на задницу — он в момент вылезет. Дело в том, что он, проникая под кожу к крупному животному, например, к кабану, к лосю или к тебе, Старичок, дышит заднепроходно-анальным отверстием, а если говорить попросту, не научно — через жопу. Маслом ты перекрываешь ему кислород — и все, он задыхается, бедолага…

 

— Погоди, погоди, Старец, а как же вы там, в сельве этой, спали? Там же звери всякие дикие? — Друг тоже вставился в монолог Старика.

— Во-во. Это был цирк, дети мои!

 

Во-первых, подготовка ко сну начиналась за три часа до такового!

Три! А почему? А потому что темнеет там быстро. Пробираешься-то сквозь заросли. Прорубаешь иногда дорогу топориком-ножом. Мачете его звать, ножика-то.

Высота деревьев двадцать пять-тридцать метров!

Неба не видать!

Душно там. Ветерка нет. И жара.

А если тропический ливень, который поливал нас каждый день, то вообще выключай свет и гаси лампочку! Каждая капля — размером с крупную виноградину. И норовит бить по морде влет, с размаху. Аж больно, сссабаккка!

Да.

Так вот.

Спали так.

 

В шесть вечера начинаешь готовить гамаки, которые надо подвешивать к деревьям на высоту не меньше трех метров. Так индеец наш приказывал. Внизу под гамаком разводишь костер, огонь надо поддерживать до утра. А то зверюшки тебя нахер скушают. Всякие там хычники!

Змей там навалом! Анаконду видели издалека, ну ее к лешему!

 

В общем, картина такая:

Темень, душно, влажно, потно, кругом звери дикие, всякие змеи, пираньи, муравьеды и скунсы, а в середине ты в белых штанах, зачастую обгаженных от страха, индеец и барышня, ради которой я и начал свое повествование. Ну и, понятное дело, гамак и костер. А кругом лес и нихрена не видно. Картина Репина: «Вас тут не ждали»!!!!

 

Ронит моя жмется ко мне и смотрит на все это блядство широко выпученными глазами цвета черного бразильского кофе, благо дело, мы как раз в Бразилии-то и ошивались!

Переживала она сильно, но верила в меня, хотя и видела, что мои белые штаны временами приобретали подозрительно-ржавый оттенок.

Душевная была девочка. Любила меня. Не то, что…Но об этом потом.

Так вот.

 

Потом были мы на границе между Бразилией, Аргентиной и Парагваем. Там, в месте встречи рек Парана и Игуасу есть национальный парк Игуасу, где мы увидели чудо! Водопады, чуть ли не самые высокие в мире! Семьдесят два метра высоты! Двести семьдесят пять водопадов! Ширина потока — три километра! Елка с палкой!! Шум стоит на несколько километров! Радуга от вихрей брызг — что тебе палитра импрессионистов!

Потом были на водопаде Гуайра на Паране. Шик, братцы!

Все эти водопады крутят восемь турбин, а те обеспечивают электроэнергией Парагвай и Уругвай и на 25 процентов Бразилию.

Круто!

 

Но я не об этом.

Это меня воспоминания поглотили.

Я ведь о барышнях начал.

Вот эта самая Ронит — хорошая, добрая девушка. Душевная. Сексуальная. Такая душевно-сексуальная девушка моей мечты. Да и не только моей, верно ведь, братцы?

 

— Погоди, погоди, Старик, — задохнулся я от полученной информации, — сколько же времени ты был в тех краях?

— Полтора месяца.

— Ух ты! — Друг восхищенно взвыл. — А где эта Ронит сейчас и какая связь…?

 

— Вот об этом речь как раз, — вдруг вяло сказал Старец. — А, кстати, эти наши ребятки уже добрались до крепости.

Вы давно были там? Я добрался туда с месяц назад.

Надо же так заговнять памятник старины! Народ срет буквально за каждым камнем.

Что-то надо делать с этим бескультурьем! И не восстанавливают памятник старины, так сказать, и не следят хотя бы, чтоб не гадили!

Вот, к примеру, крепость такая же к югу от Кинерета, Кохав Ярден, Звезда Иордана, так сказать…

 

— Погоди, погоди, — прервал я, стараясь вернуть человека в начатое русло беседы, — давай закончим с Ронит, с Ритой, а потом уже вернемся к крепостям. Так что там с твоими женщинами?

— А что с ними может быть? Ронит вышла замуж, живет сейчас в Торонто. Когда бываю там, встречаемся иногда в местном отеле. Сниму на пару дней номер, и встречаюсь.

А вот с Ритой…

 

Эта старая болячка давно уже утихла.

И интересна она мне, как часть моей прошлой жизни.

Как история.

Не более того.

Хотите, я расскажу про нашу последнюю встречу?

 

Было это лет пятнадцать тому назад.

Еду я с женой и сыном…

 

— Постой, Старикашка, ты же вроде, того… холостой?

— Смотри, Дока. Я — свободный человек. Я перманентно свободен. И это своё состояние ценю превыше всего! И если у меня временами меняется семейный статус, то это ровным счетом ничего не значит! Мне продолжить про Риту?

 

— Да, да, конечно, извини. Ничего не поняв, мы продолжаем, как говорится…

 

— Вот. Едем мы, значит, с женой и сыном на родину.

Бывшую родину. Так сказать.

 

Приближаемся к дому, в котором жили несколько лет до отъезда в Израиль. Вдруг передо мной останавливается нечто огромное, одетое в серое.

То ли плащ, то ли пальто.

Смотрю — человек.

Тётка.

Толстая с большим круглым лицом розоватого цвета.

Однотонным.

Маленькие глазки — щелки, небольшой нос.

 

Щелки вдруг раскрылись — и я ахнул.

Это была она, Рита.

 

За время моего отсутствия и со времени последних встреч человек полностью изменился!

Сколько времени прошло?

Как можно так располнеть?

Бесформенная фигура, бесформенное лицо.

Только глаза и голос.

 

Вы обратили внимание, други, что голос не меняется со временем.

Говоришь по телефону со знакомым человеком лет этак через двадцать, потом встретишь его — и не узнаешь!

 

Ладно.

То да се.

Печки-лавочки.

Как семья, как знакомые, как здоровье? — все как положено.

А искра пропала.

Нету искры.

 

И это та самая девочка, девушка, женщина, по которой я когда-то помирал от любви, в прямом смысле слова?

И это самое-самое мощное чувство, которое я когда-либо в жизни испытывал?

 

Жене своей говорю:

— Вот Рита.

Жена о ней знала.

 

Потом пошел я с Ритой к её маме, что жила поблизости.

Мама хорошо меня помнила, несмотря на свой преклонный возраст.

Когда-то она очень хотела, чтобы мы с Ритой были вместе.

 

Обе рассматривали меня сверху донизу.

У обеих в глазах была тоска, сожаление, горечь.

 

Видать, плохо жила моя Большая Любовь со своим мужем.

Женщины некоторое время суетились, потом уединились в другой комнате. Шептались.

Видать, проводили срочную конференцию-летучку, как бы меня, теперь уже иностранца, захомутать взад.

По прошествии времени и пространства, так сказать…

 

Потом я пошел провожать Риту до метро.

Говорить было не о чем.

Общие фразы.

— Как там?

— Хорошо.

— А тут?

— Жить можно.

— Ну ладно тогда.

— Ладно.

— Приезжай в гости.

— Уф. Ну что ты!

— Тогда я.

— Давай.

— До свиданья.

— Пока.

Взмах рукой — и ответный взмах.

 

Толстое тело развернулось и ушло в вечность.

В груди был полный штиль.

Сердце тукало ритмично, без перебоев.

Ноль эмоций.

Никогда не думал, что так может быть.

Всё.

Это была последняя встреча.

Свободен.

 

Над ущельем, где стоит замок Монфор пролетели журавли.

Косяк, курлыкая, сделал полукруг над нашими головами.

 

— Погоди, Старик, а при чем тут Бразилия и Ронит?

— Бразилия не при чем. А Ронит — как две капли воды Рита в молодости. Вот и защемило. Годы летят, а внутри-то мы те же, молодые. Это только тело, братцы, стареет. А душа… а память…

 

Легкий, почти бесцветный, туман стал заполнять ущелье.

Покрытые пышной зеленью, гряды холмов-гор уходили вправо, к повороту, и терялись в тумане, смешиваясь с потемневшим небом.

 

Вечер опускался на Израиль.

Тихий весенний вечер.

Чёрный кобель

Я вообще-то опасаюсь кошек и собак.

Это с детства пошло.

Была у нас кошка.

Старая старушка, лет одиннадцать-двенадцать ей было. Она терпеть не могла наших детских игр с криками и беготнёй.

Только мы начинали беситься — тут она появлялась из засады и форменно цепляла кого за штанину, а кого и за руку-ногу.

Царапалась жутко!

Вот с тех пор побаиваюсь я этих милых животин.

А с собаками тоже отношения у меня не сложились.

Они, собаки, чувствуют, что я их побаиваюсь, помня укусы в детстве, и тоже относятся ко мне подозрительно и крайне негативно.

Вот, например, живут недалеко от меня две милые собачки.

Милые — это я специально язвительно так говорю, потому что это сучье племя чует меня издалека, за полкилометра, поднимает неспровоцированный вой в мою сторону, а затем, при некотором сближении, начинает заходиться лаем, воем и пускает пену и слюнные брызги!

Это при том, что я их ни разу не обидел палкой или булыжником! Странные собачки.

Вот уж действительно, не поймешь, что у него там, в его дурной голове и в недрах его мозгов, извиняюсь за специальный медицинский термин. Я ведь имею некоторое отношение к медицине. У меня тётя врач. Да и жена тоже. Так что, думаю, что у собак тоже мозг есть.

 

Это я шучу так, извините. Я же в курсе, что академик Павлов вставлял им электроды как раз в мозг. Честно говоря, я бы этому кобельку тоже вставил бы с удовольствием по самую печёнку, потому что он мою печёнку уже заколебал по самое не хочу и не могу!

 

Я даже при встречном движении однажды застопорился на тормозах и присел на лавочку, чтобы он не захлебнулся, случаем, от лая и пены из слюнных желёз, которые и привели в такой восторг вышеуказанного академика!

Этот мой финт привёл собачку в некоторое недоумение, и она повела себя странно. Сначала вой резко спал с контральто до хрипловатого тенорка, потом стал прерываться небольшими паузами, потом я с удивлением пронаблюдал лёгкое виляние хвоста, а затем — заискивающие нотки в ответ на мой пристальный взгляд прямиком в межбровное пространство, если можно применить этот термин по отношению к такой сволочной животине, как эта визглявая подлюка!

 

Человек ведь всегда перебарывает шмокодявок в лобовом столкновении, даже зрительном, а?

Вот и заметался кобелёк в полном замешательстве. Я ведь не собирался огреть его палкой по хлеборезке или камешком по лбу! Он, видать, это оценил. Понял, собака, что я выше его. Мозг-то у меня побольше! Это и Павлов отметил в своих трудах, которые я, к счастью, не читал!

 

Глазки у сволоча гавкающего забегали, сам он заметался, слинял и стал подскуливать.

Натуральная победа по очкам! Без хуков и апперкотов! А тем более, без метания предметов!

Я встал. Свистнул дружелюбно. Поцмокал губами приветственно. И пошёл своей дорогой.

Цуцык поплелся сзади, слегка подвывая и позёвывая. Горе побеждённому! Это ещё академик… Нет, нет. Это римляне ещё говорили в стародавние времена, когда на арене Колизея вмазывали как следует всяким животным, будь то хоть лев, а хоть бы и кто! Да! Человек — это звучит гордо! По-моему, это тоже не Павлов сказал…

 

К чему это я всё вам рассказываю?

А вот к чему.

Человек ведь тоже имеет животное происхождение. Об этом неоднократно рассказывал уже неоднократно упоминавшийся мной известный академик Павлов.

Ой. Нет, это Дарвин говорил. А он, вроде, не был академиком. Катался себе на «Бигле», да обезьянок с нами, с человеками сравнивал.

Что-то я отвлёкся.

Человек, короче, — это тоже животное. Как собака, а иногда даже, как свинья.

 

Работал я в одном конструкторском бюро.

И сидел недалеко от меня Хоменко. Толковый конструктор. Выдавал на гора продукцию — закачаешься! И пальчики оближешь!

Но, как человек, был он…как бы это культурно выразиться? Сучий потрох, что ли? При этом собак обидеть не хочу. Любая собачка по сравнению с Хоменко — изысканный джентльмен или мадам, если это сука.

 

Небольшого росточка, грузный, лет под тридцать пять, черные короткие волосы, чёрные глаза, чёрные брови и чёрная, мать его в дышло, душа!

Не вру. Вредный, чёрт, до изумления.

Сидит себе, сидит. Всё тихо.

И вдруг, без предупреждения, начинает открывать свою помойку и поливать грязью всех подряд! Без всякого исключения. Этот такой-то, другой — дурак, третий — кретин! Высмеивает всех подряд, причём подкалывает и рядом сидящих и сидящих, стоящих и двигающихся отдалённо!

То ли у него язва внутренняя жгла требуху, то ли родился он таким — не ведаю, но злоба и вредоносность от него проистекала мутным и смердящим потоком!

 

Нет, чтобы сидеть тихо и конструировать себе, — так он всех вокруг поливает, цепляет и брызгает отравленной слюной.

 

И работал в соседнем КБ тихий, спокойный татарин Дудаев. Тоже хороший специалист, но главное, — характер выдержанный, хоть и не нордический.

Однажды этот Дудаев проходил мимо нас своим курсом. Наверно, в туалет. Потому что двигался чуть быстрее обычного.

Хоменко это дело подсёк и траванул, не отрываясь от срочного проекта:

— Вот и татарин обосрался. Ишь, как быстро чапает! Не наложил ещё?…

 

А надо вам сообщить, что Дудаев был крепыш, на голову выше Хомы и занимался боксом.

Дальше вы поняли, что было?

Хома загремел башкой в кювет, то есть, в урну, которая была предназначена для других целей, но как нельзя лучше подошла к такому содержимому, как башка противного вонючки!

Вставился он в урну по скользящей посадке, если говорить специальной конструкторской терминологией. До самого донышка! И, надо отметить в скобках, этот наряд здорово ему подходил.

 

Мы все попадали с кресел!

Это был мастерский удар! По очереди подходили к Дудаеву и, завывая от смеха, жали ему руку, совершившую такой прелестный апперкот!

Дудаев же, скромно принимая поздравления, второй рукой зажимал снаружи свой мочевой пузырь, явно бывший на грани переполнения. Это я вам, как почти медик говорю. У меня ведь тётя врач. Да и жена тоже.

 

И тут Дудаев произнёс краткий монолог, который все мы с уважением прослушали:

— Вот у нас в деревне под Казанью было много собак. Все ласковые, тихие и спокойные. Но, как и везде, обязательно найдётся чёрный кобелёк, который, сука, лает всё время издалека, прячется в подворотнях, а потом вылезет и укусит, падла, за ногу!

И так всё время. Пока не вмажешь ему, как следует! Тогда он завизжит и уберётся в подворотню свою. До следующего раза. А потом всё снова. Всё. Пошёл я ссать, ребята.

 

Вот я и думаю: кто прав? Дудаев ли с его теорией превентивного удара или я со своей всепрощенческой гипотезой подхода к чёрным кобелям?

Может, лупцевать их надо, этих кобелей чёрных, а не уговаривать?

Палкой промеж рогов! Или же лаской успокаивать их тёмные мозги? Которые у них, вроде, есть.

Об этом ещё академик Павлов сообщал.

Или это был Дарвин?