«Максимум — сейчас я умру», — и вдруг все стало совсем не страшно
2 Ұнайды
Они повсюду, они кричат, они уходят под воду, увлекаемые потоками габо, которым нет до них никакого дела, и Агата толкает их, и захватывает под мышки, и тащит наверх, и пижама ее уже давно разодрана лапами габо и торчащими тут и там осколками раковин, спину страшно ломит, руки болят, одна маленькая девочка, которую Агата тянет наверх чуть ли не за волосы, от страха кусает ее за плечо, и конца этому не видно, и каждого, кого Агата вытаскивает на балкон, или на крышу, или на карниз, она ругает про себя совершенно ужасными словами — просто так, потому что от этого становится легче.
Пожалуйста, Агата, пожалуйста, — вдруг говорит мама и заглядывает Агате в глаза так, что у Агаты секунду кружится голова: ей кажется, что мама вдруг стала маленькой девочкой, которая выпрашивает у нее, Агаты, денег на сладкий лед или на прыгучий мяч с чертиком Тинторинто внутри.
«Пообещайте человеку, что все будет не хуже, чем сейчас, — сказал лис, — и он бросится вам на шею».
Взгляды Агаты и Ульрика скрещиваются, и вдруг Агата чувствует себя так, словно у нее внутри просыпается некто давным-давно уснувший, кого Агата знала очень хорошо, но совсем забыла, не видела давным-давно и так страстно, так жадно хочет увидеть, и сейчас этот прекрасный, сильный, отважный кто-то бросится к Ульрику на помощь, двумя словами успокоит Сонни, оттолкнет двух злобных женщин, теснящих прочь от лестницы Мелиссу и Шанну, пробьется сквозь толпу к брату Йонатану и вместе с ним замкнет хвост колонны, вот сейчас, вот сейчас…
каждую прожилку на блестящих твердых листьях лазурника, которые не гнутся, а только ломаются, и тогда выступает жемчужный сок, от которого на языке сначала очень сладко, а потом очень горько
что если мы не отберем у ундов воду — то есть не заставим ундов быть нашими вассалами и подчиняться нашим законам — мы никогда не будем чувствовать себя в безопасности.
шил вести себя так, а не иначе. «Пообещайте человеку, что все будет не хуже, чем сейчас, — сказал лис, — и он бросится вам на шею».
после того, как святой Лето сверг канцлера, ударив его по правой щеке, канцлер стал, как и сам святой Лето, разноглазым, да еще и скрюченным на левый бок: так он дальше всю жизнь и подпрыгивал, вот совсем как сейчас Ульрика. Дезертир, мелкими шажками двигаясь вперед, вяло отбивается локтем от ее руки, вцепившись бледными пальцами в Агатину шапку, а Ульрика все кричит и кричит:
— Ненавижу вас, подлых гадов! Ненавижу из-за вас возиться с ундами! Ненавижу ундов! Вы трусы! Вы должны были их всех поубивать! Они нас ночью всех перебьют, прямо в госпитале, пока мы спим! Пусть ты в Венисальте поскорее свихнешься от зеленого воздуха! Пусть вы все поскорее там свихнетесь! Предатели! Гады, гады, гады!..
К Ульрике быстрым шагом подходит невысокий рябой солдат, мягко берет ее за плечи и отрывает от осужденного. Тот чуть не падает, вцепляется в косяки ворот обеими руками, и Агата, от холода уже не чующая ушей, вдруг видит, как нежный-нежный зеленый воздух
Агата украдкой смотрит на часы в изящной, старинной волосяной раме с тонко выплетенными нарциссами (сколько времени прошло, а Агата все еще не привыкла к постоянно окружающим ее чужим волосам — вот плохо ей от них, и все): о