автордың кітабын онлайн тегін оқу  1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

Ерофей Святополк-Мидский

Оглавление

…прими мой дар, дорогая,

больше я, может быть, ничего не придумаю.

В. Маяковский

Предупреждение

В книге демонстрируются сцены потребления табачных изделий, спиртных напитков, половых соитий и звучат призывы к революции. Это не должно вводить читателя в заблуждение. Автор твёрдо и чётко стоит за трезвость, целомудрие, политическую благонадёжность и здоровый образ жизни. Сим победиши!

От составителя

Теперь ничто не мешает представить эту рукопись на суд широкой публики. Умирая, автор данного «историко-художественного» сочинения передал его вашему покорному слуге, завещав распорядиться по своему усмотрению. Сознавая несовершенство своего литературного слога и дилетантизм в области исторических познаний, ныне покойный мой друг при жизни наотрез отказывался от публикации настоящего труда, написанного, как он говорил, для собственного развлечения в часы обуревавшей его скуки. Вместе с тем, несмотря на все присущие этому тексту недостатки, нельзя исключать, что он окажется небезынтересным для любителей «нескучной истории». Не претендуя на звание строгого научного исследования (автор никогда не зарывался в пыльные архивы, хотя и был не понаслышке знаком с основными источниками и письменными памятниками рассматриваемой эпохи), представленная работа всё же покоится, насколько это возможно, на прочной документальной основе, преследуя цели в первую очередь просветительские и дидактические, но при этом тяготеет к жанру художественно-развлекательному.

Сам сочинитель определял свою манеру письма как «исторический импрессионизм»: широкими мазками обрисовать конкретный временной период, погрузив читателя в хитросплетения тогдашней злобы дня; при этом чем дольше вы всматриваетесь в представленное полотно, тем рельефнее в вашем сознании проступают причинно-следственные связи, объединяющие в единое целое мозаику казалось бы разрозненных фактов.

Конечно, врождённое отсутствие литературных способностей («медведь на руку наступил», как выражался покойник) не позволило автору полноценно реализовать изначальный замысел, поэтому упомянутая «художественность» заключается здесь скорее не в выразительных средствах, за которые мы обычно ценим искусство, а в относительной свободе и непринуждённости изложения, пускай местами и отягощённого «корявым языком трактата».

Хотя, скажу честно, менее суровые судьи находили, что по своему энциклопедическому размаху (и замаху) произведение приближается к Льву Толстому (почти «Война и мир» или «Анна Каренина», где роман — повод поговорить обо всём), но при этом изложено лёгким, гладко-скользящим и элегантным слогом Тургенева, а ряд приёмов — например, раскрытие героев не через описание, а через их слова и поступки, — явно отсылают к Чехову. Вообразите к тому же, что на всё это наслаивается обильно изливаемая салтыков-щедринская ирония, а тщательность, с которой наш летописец подбирал слова, наводит на мысли о Флобере. Не знаю, насколько такая восторженная оценка соответствует действительности, но как человек, персонально знавший автора, добавлю: иной раз он ещё и бегал, бывало, по комнате, размахивая исписанными листами и крича что-то вроде пушкинского: «Ай да имярек, ай да сукин сын!», из чего можно заключить, что за всей его ложной скромностью скрывалось непомерное честолюбие.

Лично мне показалось куда более интересным другое. Осмелюсь предположить, что самые удачные находки были сделаны в плане композиционном.

Во-первых, это попытка продемонстрировать синхронность и взаимосвязь событий европейской (зарубежной вообще) и отечественной истории — то, чему по какой-то странной причине не уделяют достаточно внимания в наших школах, а зря: умение соотносить одно с другим весьма помогает улавливать общие исторические тенденции. К примеру, при таком подходе бросается в глаза определённое историческое отставание Российской империи от Западной Европы: то, что впервые зарождалось там, через несколько десятилетий или полвека докатывалось и до нас. Взять промышленный переворот с последующей ломкой всей парадигмы социально-экономических отношений: когда у европейцев наступил переход ко «второму индустриальному укладу», мы только начинали полноценно осваивать уже устаревшие технологии. Что с того, что вы вышли в лидеры по производству чугуна, если остальной мир теперь делает упор на сталь и развивает химическую промышленность? Можно ли щеголять статусом «аграрной державы», если соседние «индустриальные» страны и хлеба производят больше, чем вы, хотя, казалось бы, в силу одной только специализации вы должны обладать сравнительным преимуществом. Это же, кстати, объясняет, почему внутри страны оставались невостребованными передовые наработки и изобретения отечественных учёных, скажем, в электротехнике.

Во-вторых, в части собственно российской истории, автору хотелось показать многочисленные связи между её экономическими, внутри- и внешнеполитическими, а также культурными аспектами. Обычно в учебниках эти сферы государственного управления и общественной жизни рассматриваются изолированно, как бы параллельными курсами, что на выходе приводит к неспособности соотнести одно с другим, как бы наложить эти области друг на друга. В результате большой объём исторического материала не укладывается в цельную рамку; оставаясь набором отдельных фактов, имён и датировок, он забывается вскоре после прочтения. Исторические романы, напротив, пытаются осмыслить ситуацию в целом, но, как правило, «отвлекаются» на пространные художественные описания и творческий вымысел. Данная книга — попытка нащупать нечто среднее. С одной стороны, это — не роман: тут нет придуманных персонажей и вымышленного сюжета, а логика повествования напрямую вытекает из массива данных, доступных автору на момент написания работы. Но и учебным пособием эту хронику не назовёшь.

Из этого следует третий пункт: не боясь укоров строгих академиков в пересказе «пошлых исторических анекдотов», сочинитель мог позволить себе с относительной свободой погружаться в раскрытие личных связей тех или иных деятелей, их окружения и черт персонального характера, что помогло сделать рассказ об эпохе более увлекательным, а также объяснить подоплёку принятия тех или иных правительственных решений.

Ну и четвёртое: увязка исторического повествования с наиболее выдающимися произведениями литературы и культуры вообще, привлекаемыми в том числе в качестве своеобразных иллюстраций, чтобы выстроить ещё более крепкий фундамент для лучшего понимания контекста, подтекста и разного рода глубинных смыслов.

О достоверности: практически все приводимые в тексте реплики, цитаты и диалоги приводятся на основе документальных, мемуарных и дневниковых источников. Так, если царь что-то говорит, значит, эти слова скорее всего были зафиксированы кем-то из присутствующих (и тут уже мы полагаемся на их совесть или память); то же касается и других персонажей книги. Вообще, автор, хотя и подвергал материал творческой или стилистической обработке, по большому счёту практически ничего не придумывал; подходя к написанию текста, он руководствовался не заранее сформированными взглядами и убеждениями, а только желанием найти ответ на вопрос: а как оно было на самом деле?

Многое в книге дано сквозь призму населяющих её персонажей, однако воспринимать их оценки нужно осторожно: с поправкой на то, что человек плохо понимает время, в котором живёт, ибо его осознанию доступна только часть окружающей действительности. Напротив, взору потомков, то есть нас с вами, с определённой исторической дистанции открывается то, что было сокрыто от глаз современников, но изнанкой этого «знания задним числом» является то, что из-за больших временных расстояний наше восприятие прошлого как бы затуманивается, мы судим о нём с позиции дня сегодняшнего, тем самым впадая в своеобразную «аберрацию дальности». Пытаясь избежать данной ошибки, автор стал под увеличительным стеклом рассматривать мелкие детали и препарировать эпоху слой за слоем, показывая развитие ситуации в динамике, но при этом не забывая переключаться на более общий ракурс.

Вероятно, кому-то получившаяся картина покажется слишком «нелицеприятной», но это и хорошо: нелицеприятность, то есть беспристрастность и объективность, рождается при отсутствии стремления угодить кому-либо. Историческая правда, как и истина вообще, конечно, понятие весьма зыбкое и относительное, но в попытке хоть как-то её соблюсти можно, во-первых, избегать селективности, не отсеивая «неудобные» факты, а во-вторых, освещать их с разных точек зрения. В данном случае задачи показать кого-то в чёрном или белом цвете не стояло, напротив, интерес заключался в том, чтобы объяснить суть разногласий между противоположными позициями: поставить читателя над схваткой, а не втиснуть его в один из лагерей. Впрочем, ручаться за то, что иной не усмотрит в тексте определённой тенденциозности, тоже не могу, но ответственность за неё решительно перекладываю на современников рассматриваемого периода.

Во всяком случае, думаю, что после этой книги читатель сможет по-новому, более полно взглянуть на представленных в ней исторических деятелей и совершенно по-другому будет воспринимать ключевые произведения русской литературной классики. Ведь сколько злободневности, актуальности и социальной остроты мы не замечаем, читая Тургенева, Достоевского или Толстого. Ну что для нас спор о древних языках, который ведут герои «Братьев Карамазовых»? В общем-то просто более-менее занимательный пассаж, а современники по этому вопросу сходились в ожесточённых идейных схватках.

В целом всё это звучит любопытно, хотя и довольно странно, но что поделать: с одной стороны, последняя воля человека, завещавшего сей манускрипт, — священна, а с другой — мёртвые сраму не имут. Бумага всё стерпела, и теперь главный вопрос в том, хватит ли терпения у живых людей, рискнувших взять в руки этот том.

И лишь теперь, после этих показавшихся мне необходимыми предварительных замечаний, осмелюсь ознакомить уважаемую публику с содержанием данного опуса, завершив пространное вступление словами Александра Блока:

Вместо предисловия. Команда не в полном порядке

Умирающий император лежал в своём рабочем кабинете на жёсткой походной кровати, укрытый солдатской шинелью. За окнами Зимнего дворца, завывая ветром под низким свинцовым небом, продолжала бушевать студёная зима 1855 года. Хотя на календаре заканчивался февраль, до настоящей весны в Петербурге было далеко.

— Сколько мне осталось? — собираясь с последними силами, спросил Николай Павлович у лейб-медика Мартина фон Мандта.

— Перед вами несколько часов, государь, — без лукавства отвечал прусский хирург.

Лёгкие самодержца, всегда отличавшегося крепким здоровьем и не привыкшего хворать, отказывали, каждый последующий вздох давался ему всё трудней.

— Не думал, что так трудно умирать.

Время тянулось мучительно медленно — прежде чем остановиться навсегда. Принесли депеши из осаждённого Севастополя, но его величество даже не посмотрел на них.

— Эти вещи меня уже не касаются. Пусть отдадут моему сыну.

Когда попы кончили нудную вереницу заупокойных молитв, завершив обряд соборования, в комнату для прощания стали входить придворные из ближнего круга, внуки и дети императора.

— Сашка, сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот, — наставлял царь своего сына, наследника престола Александра Николаевича. — Держи всё…

Николай I заболел 4 февраля. 11-го ему стало хуже. 14-го курьер из Севастополя привёз весть о провале наступления генерала Степана Хрулёва под Евпаторией, составлявшей самое слабое звено в позициях неприятеля: участок прикрывался турецкой армией. На следующий день раздосадованный император снял Александра Меншикова с поста главнокомандующего, назначив на этот пост командующего дунайской группировкой Михаила Горчакова — генерал двадцать лет прослужил начальником штаба при прославленном фельдмаршале Иване Паскевиче, к которому император испытывал безоговорочное доверие. Это было последнее распоряжение самодержца. 17 февраля его состояние, до этого не вызывавшее, по словам врачей, никаких опасений, вновь обострилось. Уже утром 18 февраля (2 марта) 1855 года Николая Павловича не стало.

Монарх умирал в муках, но в целом смерть наступила внезапно и неожиданно для всех. Такой скоропостижный исход мгновенно породил слухи о самоубийстве. Одни утверждали, что государь, ещё не долеченный от простуды, намеренно вышел в мороз, подхватил воспаление лёгких и слёг. Другие возражали, что его величество отравился. Третьи спорили: царя отравили. И даже указывали на лейб-медика Мандта. Доктор, пользовавшийся высоким доверием Николая Павловича и через это имевший при дворе массу завистников и недоброжелателей, вскоре был вынужден покинуть страну — от греха подальше. Но характерно, что слухи эти, писал историк Евгений Тарле, «шли из дворца, распространялись среди литературного мира и бродили в народной массе».

— По крайней мере, он ушёл вовремя, — примиряюще говорила одна из фрейлин, — потому что всё равно не смог бы пережить краха этого блестящего тридцатилетнего царствования, фантасмагория которого рассеялась как дым. Подумать только, всего за полтора года разрушились подмостки иллюзорного величия!

Как и пятьдесят четыре года назад, когда «умолк рёв норда», подданные встретили смерть деспотичного монарха с облегчением. Впрочем, больше всего радовались не либералы-реформаторы, а заядлые консерваторы, всё ещё уверенные в непогрешимости николаевской системы. Наиболее убеждённым её сторонником являлся наследник почившего в бозе государя.

Однако то, что «команда» Александру Николаевичу досталась «не в полном порядке», не должно было стать для его высочества — теперь уже величества — большой новостью. С положением дел в богоспасаемом отечестве 37-летний монарх был знаком не понаслышке — за его плечами было полтора десятка лет деятельного участия в государственных и военно-административных трудах, к которым его постепенно приобщал отец.

В отличие от покойного родителя, военного инженера и любителя фрунта, на которого престол свалился благодаря стечению обстоятельств, Александра II сызмальства готовили к управлению государством. Школьный курс читали лучшие университетские профессора, программу старших классов преподавали николаевские министры. За подготовку наследника престола отвечал поэт и придворный Василий Жуковский, за военные науки — полковник Карл Мердер, а после его ранней смерти — престарелый генерал Павел Ушаков. Жуковский, конечно, хотел обойтись вообще без муштры и шагистики. «Он же привыкнет видеть в народе только полк, в отечестве — казарму», — предупреждал Василий Андреевич, на что тогдашний хозяин престола возражал: «Сашка должен быть военным в душе. Без военного стержня в нашем веке человек потерян». Тем не менее поэт всячески старался вырастить просвещённого монарха, даже составил особую программу. Его метода заключалась в том, что образование — это единство обучения и воспитания. Ученик должен не только овладеть знаниями об окружающем мире, но и выработать в себе высокие нравственные качества.

«Царский класс» состоял, вместе с главным учеником, из трёх человек. Одним из однокашников был «отличник» Иосиф Виельгорский, чей отец был известным меломаном и другом императора, а другим — вечно отстающий «двоечник» Александр Паткуль, мальчик из семейства остзейских баронов и потомственных военных. Расчёт такой: великий князь должен, с одной стороны, тянуться к большему, а с другой, не чувствовать себя ущербным. Заниматься приходилось много — можно сказать, что детства у ребёнка не было. Спрашивали с его высочества по всей строгости, постоянно напоминая о его царственном предназначении. Условия — спартанские: ранний подъём, жёсткая постель, лёгкая одежда, чтобы закалялся, и никаких излишеств. Весёлой отрадой были игры со сверстниками и часы семейного досуга. Как-то раз августейший отец устроил придворным детишкам забаву в виде «штурма» петергофского каскада фонтанов. В редкий выходной дети забирались на Детский остров в Александринском парке Царского Села, где для наследника была выстроена ребяческая «резиденция». Зимой же с подачи матери царского семейства, дочери прусского короля, при дворе каждый год устраивались рождественские ёлки. Атмосфера — волшебного праздника — была примерно как в сказке «Щелкунчик», как раз в эту эпоху написанную немецким писателем Амадеем Гофманом.

Вообще центром семейной — частной — жизни николаевской семьи, которой император старался придать идиллический характер, был не официальный Зимний дворец, летнее Царское Село или парадный Петергоф, а расположенная на задворках последнего Александрия, названная так в честь любимой супруги Николая I. Поскольку императрица не жаловала парадных интерьеров с помпезными церемониалами, для неё был выстроен особнячок «Коттедж», напоминавший загородную английскую виллу и ставший уютным гнёздышком царского семейства. Когда же стал подрастать великий князь, по соседству для него выстроили Фермерский дворец.

Однако несмотря на эту семейно-романтическую пастораль, большую часть времени императора, любившего вникать во все мелочи, занимало руководство необъятной империей, которую он направлял на путь истинный своей твёрдой рукой. Николай был человеком жёстким и волевым — и воля эта подавляла характер наследника, не обладавшего талантами отца.

Завершался курс обучения, как водится у монархов и аристократов, большим путешествием. Сначала по России — через Урал и до Западной Сибири. Крайняя точка — Тобольск, где Жуковский, постоянно ходатайствовавший за претерпевших от властей литераторов, подвёл к Александру ссыльных декабристов, а до этого в Вятке (Киров) добился смягчения наказания для опального Герцена. На обратном пути объездили всё Поволжье, Новороссию и Крым, в общей сложности посетив порядка полсотни городов. «Это всего лишь оглавление книги, беглое знакомство с её содержанием», — предупреждал Василий Андреевич, назвавший растянувшееся на семь месяцев путешествие «обручением с Россией». В следующем году наследника ждал гран-тур по Европе. Нужно было и себя показать, и мир посмотреть, а самое главное — приглядеть жену: император был недоволен тем, что его повзрослевший Сашка, — мальчику стукнуло двадцать, — почувствовав свободу, увязался за Ольгой Калиновской, фрейлиной из польских дворян. К слову, это была уже не первая куртизанка цесаревича, который мучительно переживал, что в его отсутствие девушку выдадут замуж и отошлют подальше от двора. Уже почти сто лет как пару российским монархам искали исключительно среди немецких принцесс. Александр колесил по германским княжествам, но всюду воротил нос. «Есть ещё одна молодая принцесса в Дармштадте, которую мы забыли посмотреть», — поддел великого князя один из молодых повес, включённых в его свиту. «Нет, благодарю, — отвечал его высочество, — с меня довольно бездушных кукол, все они скучные и безвкусные». Источником скуки были разговоры о Шиллере и Гёте, а причиной безвкусицы — деланное жеманство и притворное кокетство. Тем не менее уже намеченный маршрут менять не стали. Старый герцог был очень рад и принял российского цесаревича с радушием. Хотя дармштадтские принцессы в прошлом уже становились русскими царицами, на отличную партию для своей дочери герцогу рассчитывать не приходилось. Родилась девочка после того, как супруги разъехались, а её мать стала жить со своим камергером, что породило множество пикантных слухов. Зная о своём «сомнительном» происхождении, Мария и не пыталась понравиться. Она как ни в чём не бывало кушала вишню — и когда к ней подвели Александра, его приветствие застало её врасплох. Чтобы ответить, сконфуженной принцессе, не привыкшей к свету и блеску больших дворов, пришлось быстрым движением выплюнуть косточку и спрятать её в руке. «Я женюсь только на ней, вот моё решение!» — торжественно писал наследник удивлённым родителям. Его царственной матери — дочери прусского короля — лично пришлось наводить справки по дальним родственникам, чтобы убедиться в благонадёжности сыновнего выбора. Тем временем экипажи уже были поданы, дорога вела любвеобильного юношу навстречу новым впечатлениям — в Голландию. На верфях, подобно великому предку, ему, конечно, работать не пришлось, больше посещали балы, приёмы и концерты, однако в Зандаме, где сохранился домик Петра Первого, рука Жуковского начертала стихи — назидание подопечному и будущему императору:

Кульминацией путешествия стал Лондон. В тот момент Николай I уже отчаялся договориться о разделе турецкого наследства с австрийцами и начинал всячески обхаживать англичан, надеясь заключить с ними на этот счёт джентльменское соглашение. Однако на берегах Темзы русскую молодёжь больше интересовали не хитросплетения европейской политики, а свободный воздух Гайд-парка, увеселительные сады Воксхолла, пикники в компании эмансипированных англичанок и прогулки верхом. В Букингемском дворце наследника русского престола встречала девятнадцатилетняя королева Виктория — она только вступила на престол и ещё не успела обзавестись супругом. Приложившись к ручке юной англичанки и откружив с ней в вальсе, бедный Сашка забыл и про польскую фрейлину, и про немецкую принцессу. «Я влюблён», — сообщал он своему адъютанту, конфиденциально, вполголоса прибавляя: «А она, кажется, разделяет мои чувства». Разумеется, о браке не могло идти и речи. Муж британской монархини — даже не король, а просто принц-консорт. Опять же, вера не православная. «Совсем он там голову что ли потерял? Уж лучше пускай берёт эту дармштадтскую Золушку и дело с концом. Какой вздор!» — распылялся в Петербурге государь, когда до него дошли слухи об амурных похождениях великого князя. Пани Калиновскую в спешном порядке выдали замуж за польского графа, а в Петербург выписали гессен-дармштадтскую принцессу. Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария была крещена в православие и стала Марией Александровной. Далёкая от придворных интриг и светских забав, она родит Александру двух дочерей и шесть сыновей.

Постранствовав и воротившись домой, цесаревич освоил краткий курс «высших государственных наук», — стратегию читал генерал Генрих Жомини, знаменитый военный теоретик, финансы — министр Егор Канкрин, а внешнюю политику — дипломат Филипп Бруннов, — после чего стал привлекаться императором к государственной работе. Сначала Сенат, затем дорос до Госсовета и Комитета министров. Тайные комитеты по крестьянскому вопросу, командование войсками столичного гарнизона. Практическая школа отца выбила из наследника юношескую блажь, всё это просвещение и гуманизм остались забытыми главами из школьных учебников и философских трактатов. По крайней мере, больше он не просил за ссыльных бунтовщиков и нищих литераторов, а государь в своё отсутствие не боялся оставлять его высочество «на хозяйстве». С кончиной же незабвенного родителя наступал час применить полученные знания и накопленный опыт на практике, во благо отечества, которое переживало не самые лёгкие времена. Вопросом первостепенной важности было завершение войны, выход из дипломатической изоляции и восстановление расстроенных финансов.

Часть I. «Благодатное время надежд»

ГЛАВА 1. Крымская война. От руин Севастополя к Парижскому миру (1855—56)

Не весёлую, братцы, вам песню спою,

Не могучую песню победы,

Что певали отцы в Бородинском бою,

Что певали в Очакове деды.

Алексей Апухтин

В одной из зал Зимнего дворца юный цесаревич Николай Александрович — первенец теперешнего государя, названный в честь великого деда — за игрой с братьями рассуждал с важным видом:

— Нынче папá так занят, что совершенно болен от усталости. Когда дедушка был жив, папа ему помогал, а папе помогать некому: дядя Константин слишком занят в морском департаменте, дяди Ники и Мишель слишком молоды, а я ещё мал, чтобы помогать ему.

— Дело совсем не в том, что ты слишком мал, ты просто слишком глуп, — решил подразнить наследника престола его младший брат, великий князь Александр Александрович.

— Это неправда, что я глуп, — возражал Николай, — я только слишком мал.

— Нет, нет, ты просто слишком глуп, — настаивал, ехидно улыбаясь, Александр. Через секунду в него полетела запущенная старшим братом подушка, но на помощь пришёл четвёртый из сыновей императора, великий князь Алексей:

— Глуп, глуп! Просто глуп и всё! — кричал он.

Завязалась драка. Неизвестно, кто вышел из неё победителем, но старший из детей был прав. Действительно, ворох государственных дел — и ежечасных военных проблем — полностью поглотил Александра Николаевича: времени долго запрягать не было совсем и начинать приходилось с места в карьер. Нарушена внешняя торговля, бумажный рубль обесценился до двадцати копеек серебром, в казне — многомиллионный дефицит, действующая армия страдает от острой нехватки пороха, снарядов и винтовок, само оружие — устаревшее и неэффективное, тут и там начинают бунтовать крестьяне, угрожая незыблемости самодержавия.

А началось-то всё с того, что покойный государь Николай I решил стать владыкою морским, вернее — черноморским. Для этого требовалось раз и навсегда разрешить так называемый «восточный вопрос» — ускорить неминуемый крах империи турецкого султана, под гнётом которого изнывали славяне и арабы, и застолбить за собой осколки османских владений. «Порта — больной человек Европы», — любил говаривать царь и пытался убедить в этом других христианских государей. Золотой рыбки, исполняющей желания, у его величества не было, поэтому требовался союзник. Полагая, что в одиночку такой жирный кусок не проглотить, он рассчитывал взять в долю одну из великих держав. Поначалу хозяин престола делал ставку на Австрию, но Вена виляла, отмалчивалась и притворялась глухой. После того, как один австрийский князь по поручению своего государя валялся в ногах у российского фельдмаршала, слёзно умоляя ввести русские войска для подавления венгерской революции, в Зимнем дворце вообще перестали воспринимать габсбургскую империю всерьёз. Напротив, английский кабинет проявил куда большую чуткость — внимательно выслушал русского монарха и, хотя формально ни на что не подписался, по крайней мере не отказал. Не получив чёткого ответа, в конце концов самодержец решил действовать в одиночку, ошибочно полагая, что в случае русско-турецкой войны австрийцы из чувства благодарности за спасение своего престола сохранят нейтралитет, французы, чьи отношения с британцами оставляли желать лучшего, окажутся в изоляции, а сами англичане мешать не будут и рано или поздно присоединятся к совместному дележу турецкого наследства. Поводом для разрыва с турками послужил искусно раздутый спор о праве покровительствовать христианским подданным султана. Первым актом конфликта стал переход православного воинства через Прут и оккупация Дунайских княжеств, вторым — уничтожение османского флота у турецких берегов. Тут-то ловушка, бережно подготавливавшаяся лордом Пальмерстоном, главой британской дипломатии, а затем и всего кабинета, и захлопнулась. В черноморских водах появилась соединённая англо-французская эскадра. Австрийцы присоединились к дипломатическому давлению и де-факто стали угрожать нашим юго-западным границам, а после того, как Николай, поставленный в ситуацию, когда каждый последующий шаг лишь ухудшает общее положение, был вынужден вывести войска из Валахии и Молдавии, туда с позволения султана была введена австрийская армия. Вскоре союзники уже высаживали десант в Крыму. Закидать неприятеля шапками не удалось, что показала первая же стычка — у речки Альма. Севастополь оказался заблокирован, а флот — парусный деревянный, во всём уступавший европейским кораблям с паровыми двигателями — затоплен на рейде. Осенние попытки снять осаду — вылазка под Балаклавой и сражение при Инкермане — результатов не дали. Затем наступила зима, принёсшая относительное затишье. Большие трудности доставляла эпидемия холеры, бушевавшая тогда на континенте и без разбору косившая всех от нижних чинов до высшего командования. Некоторое время войска неприятеля, чьи суда разбросал жесточайший черноморский шторм, страдали от проблем с тыловым обеспечением, но постепенно их удалось разрешить. Во всяком случае, снабжение британской и французской армий, удалённых от своих центров на тысячи километров, было налажено куда лучше российского, действовавшего на собственной территории. С одной стороны, отечественное интендантство и чиновничество в целом за долгие годы николаевского царствования привыкли безнаказанно и нагло воровать, с другой, за редкими исключениями, необъятная империя почти не имела протяжённых железных дорог и во многом полагалась на речной и гужевой транспорт. В итоге зимнее обмундирование для севастопольского гарнизона подоспеет лишь летом, но это было меньшим из зол. Осаждённый город находился под плотным артиллерийским огнём, а отвечать приходилось дозировано, потому что порох и снаряды были в дефиците и подвергались жесточайшей экономии. Отстреливались, лишь когда противник окапывался у тебя перед носом или уже массово лез на твои позиции. Основной же задачей становилось еженощное восстановление разрушенных за день бастионов и возведение новых фортификационных укреплений — в этом вопросе русские военные инженеры постоянно находились на шаг впереди. В целом брошенные начальством, которое привыкло к победным реляциям и больше интересовалось мундирно-парадной стороной военной жизни, русские солдаты и офицеры были вынуждены брать не числом, а умением, почти каждый день совершая бесчисленные подвиги. Стало ясно, что выстроенная императором за тридцать лет внешне блестящего царствования бюрократическо-полицейская система не способна обеспечить эффективного управления государством и войсками. Всё буквально трещало по швам. Ещё чуть-чуть и хозяин престола остался бы у разбитого корыта.

В светских беседах высокопоставленные иерархи и рядовые царедворцы оплакивали смерть Николая, но, апеллируя к божьему промыслу, тут же находили в сложившихся обстоятельствах некоторые преимущества.

— Бедный Николай Павлович! — сокрушался один вельможа. — Его величество — царствие ему небесное — никогда бы не пошёл на те унизительные уступки, которые требовали его противники. Он не привык быть в положении побеждённого.

— Ваша правда, граф, да что поделаешь, видать, на всё воля божья! Радует только то, что молодому государю будет легче. В ошибках прошлого нет его вины — он сможет без угрызений совести выйти из… данной ситуации.

Сам Александр, выступая перед главными сановниками империи в Госсовете, держался твёрдо, обещая править по заветам усопшего родителя:

— В надежде на молитвы покойного государя и в уповании на божью помощь вступаю я на родительский престол. Господа, не унывать! Мы не отступим ни на шаг, — обещал император.

Царь поначалу, не особо посвящённый своим родителем в тонкости дипломатического искусства, даже твердил, что будет верен принципам Священного союза, очевидно, разумея под тем борьбу с революцией. Его министр иностранных дел Карл Нессельроде, занимавший этот пост уже сорок лет, в продолжение которых во всём и всегда ориентировался на Австрию, даже теперь не оставлял надежд, что ему удастся наладить отношения с Веной.

В беседе с иностранными послами, на которую пригласили всех, кроме покинувших Петербург французов и британцев, самодержец пояснял:

— Мы готовы протянуть руку примирения, но если не встретим должного понимания, то я, господа, во главе верного мне государства, и весь мой народ — смело вступим в бой.

Разойдясь по посольствам, дипломаты так и отписали в свои столицы: мол, царь продолжать войну особо не хочет, но не желая порочить память любимого отца, готов завершить конфликт лишь на «почётных» условиях.

По большому счёту к весне 1855 года ни одна из сторон не была готова к мирному решению конфликта. Петербург был не в том состоянии, чтобы выдвигать свои требования. Каждое последующее решение российского руководства, на каждом шагу сталкивавшегося с новыми стратегическими дилеммами, оборачивалось ещё большим усугублением положения. С другой стороны, успехи европейцев на передовой тоже были далеко не очевидны, скорее наоборот, а без больших побед нельзя претендовать и на серьёзные уступки с противоположной стороны. Закончить же войну ни с чем, ретироваться несолоно хлебавши — значит потерять лицо и вложенные деньги. Поэтому, полагали на берегах Темзы и Сены, требовалось нарастить давление. Эту задачу могло решить вовлечение в конфликт австрийцев, а за ними последовали бы пруссаки, шведы и даже итальянцы.

Вена, ясно видевшая слабость российского положения, подвергалась мощнейшему давлению западных держав. С одной стороны её дразнили пряником в виде Дунайских княжеств, которые австрийцам даже разрешили оккупировать после ухода российских войск, рассчитывая раздразнить дальнейший аппетит. С другой — грозили кнутом, под которым разумелось отторжение от Австрии её итальянских владений: Ломбардии и Венеции. Идеальным для Габсбургов вариантом было бы присоединиться к западным союзникам, но при этом напрямую в войну с русскими не ввязываться. Значит, нужно тянуть время, предлагая разные мирно-посреднические инициативы. Под давлением Лондона и Парижа молодой император Франц-Иосиф и его канцлер Карл Буоль всё-таки обещали выставить австрийские войска против русских — в соответствии с соглашением от 2 декабря прошедшего 1854 года, однако обусловили своё возможное выступление моментом, когда будут исчерпаны последние дипломатические средства. Всю зиму, пока в осаждённом Севастополе продолжали греметь пушки, с подачи австрийского двора в Вене работала «конференция послов», которая пыталась нащупать возможные контуры мирного решения.

Конференция послов (январь-апрель 1855). На переговорах в австрийской столице представлять нашу страну должен был недавно назначенный российским послом Александр Горчаков, бывший лицеист, пушкинский однокашник и уже опытный дипломат. За его спиной — годы посольской работы в Лондоне и Берлине. Тормозила же его продвижение по карьерной лестнице независимость взглядов и отсутствие обязательной для царедворца привычки гнуть спину перед сильными мира сего. Так, однажды князь отказался заказать обед грозному шефу жандармов Александру Бенкендорфу, а своего главного начальника, министра иностранных дел Карла Нессельроде, раздражал нежеланием равняться на Вену. Теперь же, едва прибыв в габсбургскую столицу, его сиятельство добился аудиенции в Хофбурге — зимней резиденции австрийских императоров.

— Ваше величество, — разъяснял князь местному монарху, — соглашение от 2 декабря — не что иное, как косвенный, но весьма реальный ультиматум Австрии по адресу России.

— Я серьёзно поразмыслю обо всём, что вы мне сказали… Признаться, мы не смотрели на этот договор с тех точек зрения, которые вы мне указали, — с серьёзным видом обещал Франц-Иосиф, со всем соглашаясь и пожимая русскому посланнику руку.

В разговоре с Буолем Александр Михайлович строго предупреждал, что любое посягательство конференции «на честь и достоинство российского престола» будет означать конец переговоров. Однако почти с самого начала приходилось шаг за шагом идти на попятную, хотя и с высоко поднятой головой.

За основу этих сугубо предварительных консультаций, носивших скорее пристрелочный характер, были взяты «четыре пункта» старого французского ультиматума, с той лишь разницей, что теперь позиция ужесточалась: к требованиям антироссийской коалиции добавлялся пятый пункт, по которому в адрес Петербурга можно было выдвигать любые дополнительные претензии. Этакий кот в мешке. А что касается основных, то, во-первых, Россия была готова поделиться своим единоличным протекторатом над Дунайскими княжествами с остальными великими державами. Из этого вытекал второй пункт — свобода торгового судоходства на Дунае. Не возникало трудностей и с третьим пунктом — общее покровительство великих держав христианским подданным султана. Стиснув зубы приходилось согласиться с четвёртым пунктом, заобщённо сформулированным как «пересмотр статуса турецких проливов», однако приписка про «уменьшение преобладания России» на Чёрном море уже становилась неприемлемой. Главным требованием российской дипломатии было одно — предоставление таких условий, которые позволили бы хозяину престола сохранить лицо.

Как назло, западные представители, чувствуя, что жертва заглотила наживку и уже болтается на крючке, продолжали прощупывать, нельзя ли поддеть оппонента ещё больнее. Развивая один из пунктов, британский посол лорд Уэстморлэнд стал добиваться упоминания о том, что соответствующие пункты старого, екатерининских времён, русско-турецкого трактата, утрачивают силу.

— Не касайтесь Кучук-Кайнарджи! — предостерегал Александр Михайлович западных дипломатов. — Это — одно из прекраснейших украшений нашего дипломатического венца. Это — право великой государыни на славу. Это — ненужная попытка затронуть национальное чувство, и так как я признаю за всеми вами, господа, право войти в зал мирных переговоров с поднятой головой, я не могу допустить вашей претензии заставить меня войти туда, опустив голову.

— Значит, вы отвергаете наши предложения? — уточнил британец. Его французский коллега Буркнэ, набрасывая заметки для донесения в Париж, записал, не дослушав ответа: «Tout est refusé». То есть — отказано во всём.

— Я принял несколько пунктов и возражал против других пунктов, — пояснил Горчаков.

Встревоженный Буоль, спасая едва начавшуюся конференцию от провала, поспешил всех примирить:

— Не желает ли господин посол взять двадцать четыре часа на размышление?

— Если этим господам угодно делать то же самое, — отвечал Александр Михайлович, — то я ничего так не желал бы, как того, чтобы собраться на вторичное заседание. Учтите, что любые требования в адрес России никак не должны затрагивать её суверенных прав на собственной территории и посягать на достоинство русского императора.

Тем не менее британцы, французы и подпевавшие им австрийцы клонили к тому, чтобы запретить России иметь военный флот и крепости на Чёрном море. Когда Александр II заявил, что позорного мира не подпишет, венская конференция, протоптавшись на месте до апреля 1855 года, приказала долго жить.

Когда замолкают дипломаты… Между тем в Париже император Наполеон III, получив известие о кончине его «доброго друга» Николая I, пожелал выразить Александру Николаевичу свои соболезнования, но поскольку дипломатические отношения между двумя столицами были прерваны, донесено до Петербурга это было через посредника в лице саксонского посланника Лео фон Зеебаха, который приходился зятем российскому министру иностранных дел Карлу Нессельроде, то есть был женат на дочери сановника. Два монарха негласно обменялись любезностями и сожалениями, но остались при своих. Француз не мог выйти из войны без красивой победы. Ему, в частности, нужен был Севастополь.

Смутные слухи о негласных контактах между Парижем и Петербургом уже расползались по Европе и достигли Туманного Альбиона. Вставший во главе британского кабинета лорд Пальмерстон, главный поджигатель этой войны, беспокоился и суетился, но поделать ничего не мог: основное бремя военных трудов лежало на французской армии, чья группировка насчитывала больше половины общей численности экспедиционных войск союзников. Сами же британцы делали ставку на проецирование мощи своего военно-морского флота, впрочем, ограничиваясь скорее демонстрацией силы — обстрелом с безопасного удаления финских крепостей. Результатов это не приносило, а счёт финансовых и военных издержек продолжал расти, вызывая в парламенте искреннее раздражение — многие лондонские политики не понимали, что забыли войска её величества за тридевять земель.

«Никогда в истории не было такого случая, — писал Сергей Сергеев-Ценский в своём романе „Севастопольская страда“, — чтобы несколько огромных государств, — из них два первоклассных, — соединившись вместе, послали отборные и большие армии, в изобилии снабжённые всем, что могла дать передовая военная техника Запада, и вот армии эти семь месяцев уже осаждали всего один только пограничный русский город, который к тому же перед началом осады совсем не был укреплён с суши, — и не могли с ним сладить!»

На этом фоне британский премьер, желая показать прочность англо-французского союза, даже пригласил Луи-Наполеона в Лондон, где королева Виктория вручила императору французов Орден подвязки — высшую награду королевства, которой удостаиваются лица монархических кровей. Вернувшись в Париж, французский государь возмущался:

— Англичане хотят, чтобы мы послали наши эскадры на Балтику. Я спросил, что они могут предложить взамен, чтобы вознаградить французский вклад. Разумеется, ничего внятного услышать от них не пришлось. Пускай англичане знают, что таскать для них каштаны из огня мы не будем. А какие новости из Севастополя?

Военный министр докладывал, что в результате второй бомбардировки осаждённого города, начавшейся в апреле и продлившейся десять дней, разрушена большая часть оборонительных укреплений, потери севастопольцев составили шесть тысяч человек убитыми и ранеными, но русские оказывают такое сопротивление, что непонятно, как подступиться к штурму.

— Нам нужен Суворов, — сказал император.

— Сир, мы имеем Пелисье, — отвечал министр.

Жан-Жак Пелисье был полководцем из числа «алжирских генералов», командовал пехотными частями «зуавов». Изначально полки зуавов набирались среди туземного населения североафриканских племён, но за несколько десятилетий превратились в элиту французской армии, сохранив от былых времён необычное обмундирование. Что касается самого Пелисье, то он имел славу энергичного военачальника, не останавливавшегося перед самыми решительными и жестокими мерами. Сейчас от него требовалось оживить вялотекущую крымскую кампанию. Уже в мае новый командующий приказал начальнику инженеров генералу Адольфу Ниелю готовить штурм Малахова кургана, который фактически являлся ключом к Севастополю. Французы называли эту высоту «Зелёный холм».

— Напасть на Зелёный холм? Да можно ли об этом думать? Ведь это будет целое сражение! — воскликнул Ниель.

— Что же, это и будет целое сражение! — согласился Пелисье.

Всю зиму русские и неприятельские инженеры вели тоннельно-окопную войну. Противник прокладывал галереи подземных ходов — или мин — и закладывал туда пороховые заряды в надежде подкопаться под позиции наших войск, но натыкался на встречное противодействие. Одновременно, на поверхности, тянулись окопы и траншеи. Вообще-то окоп — это скорее яма, из которой можно вести огонь. Траншея же образует длинные ходы сообщений. Французы и британцы рыли зигзагообразные траншеи, чтобы поближе подобраться к нашим батареям. На языке фортификации это называется — апроши, буквально — подступы. В свою очередь обороняющаяся сторона прокладывает контр-апроши. Редуты и люнеты — примеры контр-апрошей. Редут окопан с четырёх сторон, люнет — только с трёх и имеет оголённый тыл. Данного рода сооружения и были возведены под руководством генерала Эдуарда Тотлебена, получив имена по названию расположенных вблизи частей и имея целью защиту Малахова кургана. Визави русского инженера понимал, что взятие Малахова кургана и располагавшегося на нём Корниловского бастиона — лишь полбеды, сначала предстояло овладеть выдвинутыми вперёд контр-апрошами.

Луи-Наполеон, когда посылал нового командующего под стены Севастополя, исходил из того, что прежде всего надо разгромить крымскую группировку русских войск, сосредоточенную у Симферополя, и лишь после этого приниматься за севастопольский гарнизон. Это значило — переходить от позиционной к маневренной войне. Пелисье же был намерен идти напролом и, ссылаясь на испорченный телеграф, делал вид, что до не него не доходят директивы из французской столицы, а когда тамошний монарх, привыкший лично контролировать все процессы, послал в Крым своего адъютанта, дабы тот направлял действия командующего в соответствии с волей императора, будущий маршал жёстко пресёк попытки перечить его собственной линии.

— Генерал, — отчитывал столичного эмиссара Пелисье, — в армии нет адъютантов императора, хранителей его идей и планов, есть только главнокомандующий и подчинённые. Вы — один из последних и должны повиноваться. Если вы будете так продолжать, я приму самые строгие меры и удалю вас из армии. Кроме того, запрещаю вам сноситься с императором помимо меня.

Севастополь встречает новое начальство. О смерти Николая I в Севастополе узнали, как это ни странно, от вражеских войск, которые получали известия по телеграфу, протянутому из Константинополя, в то время как Петербург только начинал осваивать электрическую связь — несколько линий, возведённых немецким «Сименсом», связывали город на Неве с Кронштадтом, Царским Селом и Москвой, а через Москву также и с Киевом. Поскольку телеграфные столбы, как до этого башни оптического телеграфа, или семафора, который соединял у нас Питер с Варшавой, ставились на холмах, про передаваемые по проводам депеши говорили: послать верхами. В целом же пока приходилось обходиться дедовскими методами — курьерами и фельдъегерями, неделями трясшимися по пыльным ухабистым трактам или увязавшими в непроходимой грязи весенней распутицы. В самом лучшем случае новости из Киева, где оканчивались электрические провода, доходили до Севастополя за четыре дня. Неудивительно, что одним из первых повелений Александра II стало требование в кратчайшие сроки обеспечить его телеграфной связью с крымскими войсками.

Вместе со сменой руководства страны произошли изменения и в российском командовании. Когда отстранённый ещё покойным государем Александр Меншиков, последние месяцы больше интересовавшийся обострившимися у него старческими болячками, чем состоянием дел, покинул полуостров, то временно возложил обязанности начальника севастопольских войск на генерала Дмитрия Остена-Сакена, чья полковая жизнь, по свидетельству очевидцев, «заключалась в чтении акафистов, в слушании обеден и в беседах с попами». Религиозность графа дала повод шутить, что, мол, оставляя Севастополь на Остен-Сакена, светлейший фактически вручал судьбу города в руки самого господа бога. Впрочем, уже скоро в Крым прибыли назначенный на пост главнокомандующего генерал Михаил Горчаков, прежде стоявший во главе Южной армии, и его начальник штаба Павел Коцебу.

Осада Севастополя не была полной — неприятель обложил лишь южную его часть, а северная, отделённая бухтой, сохраняла связь с внешним миром, однако с учётом того, что ни пороху, ни снарядов, ни обмундирования толком не подвозили, это давало повод для шуток, что с севера город блокируется отечественным интендантством, которое разводило руками и ссылалось на отсутствие железных дорог, как бы нивелируя то преимущество, что мы сражались на своей земле.

Вид, открывавшийся взору вновь прибывавшего в Севастополь человека, был зарисован молодым писателем и артиллерийским офицером Львом Толстым в его рассказах, написанных на месте событий. Сначала казалось, что город живёт своей будничной жизнью, а о том, что где-то идёт война, напоминали только отголоски разрывавшихся в отдалении снарядов. Даже про неприятеля говорили — «он», «у него», — как бы избегая называть вещи своими именами. А вот между собой переговариваются прогуливающиеся по бульвару офицеры из числа аристократии, составлявшие местное благородное общество:

— А ведь странно подумать, что мы здесь в осаждённом городе: фортаплясы, чай со сливками, квартира такая, что я, право, желал бы такую иметь в Петербурге.

— А как же наши пехотные офицеры, которые живут на бастионах с солдатами, в блиндаже и едят солдатский борщ, — как им-то?

— Вот этого я не понимаю и, признаюсь, не могу верить, чтобы люди в грязном белье, во вшах и с неумытыми руками могли бы быть храбры. Этак, знаешь, cette belle bravoure de gentilhomme [этой прекрасной храбрости дворянина], — не может быть.

— Да они и не понимают этой храбрости.

Светский мирок с его интригами, мелкими страстями и презрением к простым смертным существовал и тут, но главными участниками творившихся здесь событий являлись не его представители, а те самые «люди в грязном белье» на бастионах и в лазаретах.

«Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжёло раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас… Теперь, ежели нервы ваши крепки, пройдите в дверь налево: в той комнате делают перевязки и операции. Вы увидите там докторов с окровавленными по локти руками и бледными угрюмыми физиономиями, занятых около койки, на которой, с открытыми глазами и говоря, как в бреду, бессмысленные, иногда простые и трогательные слова, лежит раненый под влиянием хлороформа. Доктора заняты отвратительным, но благодетельным делом ампутаций. Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и проклятиями раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, — увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знамёнами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем её выражении — в крови, в страданиях, в смерти…

Выходя из этого дома страданий, вы непременно испытаете отрадное чувство, полнее вдохнёте в себя свежий воздух, почувствуете удовольствие в сознании своего здоровья, но вместе с тем в созерцании этих страданий почерпнёте сознание своего ничтожества и спокойно, без нерешимости пойдёте на бастионы…

«Что значат смерть и страдания такого ничтожного червяка, как я, в сравнении с столькими смертями и столькими страданиями?»»

Лазареты, перевязочные пункты и госпитали — хозяйство военного хирурга Николая Пирогова, которое он нашёл здесь безнадёжно запущенным и всю войну пытался поставить медицинскую часть севастопольской армии на уровень современного развития науки. Основоположник отечественной школы военно-полевой хирургии, он первым из русских врачей стал применять эфирный наркоз, усовершенствованные бинтовые и гипсовые повязки, а также метод сортировки раненых, при котором в первую очередь на операционный стол попадали тяжёлые пациенты, в то время как поступившие без непосредственной угрозы для жизни получали первичную помощь и направлялись для дальнейшего лечения в тыловой госпиталь, а безнадёжным предоставлялось паллиативное лечение, призванное облегчить страдания. Ему же принадлежит первенство в сберегающей тактике операционного вмешательства: если обычным делом для тогдашних эскулапов была ампутация повреждённых конечностей, то гуру нашей хирургии по возможности старался ставить солдата на ноги для последующего возвращения в строй. В Севастополе Пирогов трудился не покладая рук, но при этом опирался на помощь вверенной ему бригады сестёр милосердия. Инициатива направить на фронт две с половинной сотни добровольных санитарок принадлежала великой княгине Елене Павловне, слывшей сторонницей либеральных реформ и покровительницей искусств, — и это тоже было новым словом для военно-полевой медицины, хотя нечто подобное имелось и у англичан.

Несмотря на усилия наших медсестёр и хирургов, почти ежедневно в осаждённом городе от ран и болезней выбывали из строя сотни человек. Смерть стала настолько привычным явлением, что на корчащихся от безнадёжных ран солдат и матросов никто не обращал внимания — и обычно офицеры, особенно армейские, просто проходили мимо. Одного из них окликнул кто-то из лежавших на земле, истекавших кровью нижних чинов:

— Ваше благородь… ваше благородие.. я не для себя… Скажите, адмирал Нахимов не убит?

— Нет.

— Ну, слава богу! Теперь могу помереть спокойно.

Самым опасным местом считался четвёртый бастион, вокруг которого ходило множество легенд.

«…вы хотите скорее идти на бастионы, именно на четвёртый, про который вам так много и так различно рассказывали. Когда кто-нибудь говорит, что он был на четвёртом бастионе, он говорит это с особенным удовольствием и гордостью; когда кто говорит: „Я иду на четвёртый бастион“, — непременно заметны в нём маленькое волнение или слишком большое равнодушие; когда хотят подшутить над кем-нибудь, говорят: „Тебя бы поставить на четвёртый бастион“; когда встречают носилки и спрашивают: „Откуда?“ — большей частью отвечают: „С четвёртого бастиона“. Вообще же существуют два совершенно различные мнения про этот страшный бастион: тех, которые никогда на нём не были и которые убеждены, что четвёртый бастион есть верная могила для каждого, кто пойдёт на него, и тех, которые живут на нём, как белобрысенький мичман, и которые, говоря про четвёртый бастион, скажут вам, сухо или грязно там, тепло или холодно в землянке и т.д.»

Разгадка тайны заключалась в том, что четвёртый бастион был выдвинут далеко вперёд и открыт для обстрела сразу с трёх сторон, попадая под перекрёстный огонь англичан и французов, занимавших при этом господствующие высоты.

Потеря контр-апрошей (май-июнь 1855). Итак, с наступлением весны союзники заметно оживились, намереваясь-таки приступить к штурму русской твердыни. Войска осаждающих были усилены 25-тысячным французским и 15-тысячным сардинским корпусами, сохранив численное превосходство. Русские военачальники видели, как большие океанские пароходы неприятеля «везли и везли новые дальнобойные мортиры, и огромные запасы снарядов, и большие пополнения людьми». Как писал Сергеев-Ценский, «об этом говорили дезертиры и пленные, но об этом писали также весьма откровенно, не считаясь ни с какими военными тайнами, корреспонденты английских газет». С другой стороны, севастопольские защитники знали и то, «какие древние пушки выволакивались из хранилища адмиралтейства и ставились на бастионы взамен подбитых, но прозорливое высшее начальство требовало, чтобы из этих музейных старух палили умеренно не только потому, что они были почти безвредны для атакующих, но и по недостатку пороха и снарядов, что стало обычным».

Как уже было сказано, в начале апреля неприятельские войска возобновили артиллерийский обстрел Севастополя. В мае последовала третья по счёту бомбардировка, после которой противник предпринял наступление на передовые укрепления русских войск — два редута (Селенгинский и Волынский) и один люнет (Камчатский). Не овладев контр-апрошами, нельзя было приблизиться к Малахову кургану, а без последнего — проникнуть в сам Севастополь. Как раз накануне состав передовых русских частей был ослаблен мудрым распоряжением Иосифа Жабокритского, старого ветерана, назначенного новым командованием на должность начальника обороны Корабельной стороны. Узнав о том, что неприятель готовит штурм, 60-летний генерал сказался больным, покинул позиции и, не сделав никаких распоряжений, бросил своих подопечных на произвол судьбы.

Устоять перед вражеским напором было трудно — французы двинулись на контр-апроши с трёх сторон, обладая десятикратным превосходством в живой силе, опрокинули поредевшие русские войска и оставили заветные редуты за собой.

В разгар боя на позиции прибежал Нахимов, блестя адмиральскими эполетами и демонстрируя присущую ему невиданную выдержку. Пожалуй, последние месяцы измученный и обескровленный гарнизон держался исключительно его примером. Как обычно, не обращая внимания на свистевшие мимо пули и осколки, он привстал на выступ банкета и высунул голову из укреплений. Казалось, что потопивший свои корабли флотоводец твёрдо решил умереть вместе с городом.

— Павел Степанович, ведь бесполезно ваше пребывание, всё, что можно сделать для защиты люнета, будет исполнено, — офицеры, пригибаясь к земле от грохота разорвавшегося неподалёку снаряда, умоляли его сойти со ступени бруствера.

— Сойдите сами, если хотите. Я вас не держу.

Вражеская пуля пощадила Нахимова и в этот раз, но контузию адмирал получил. После падения редутов и люнета он вновь пытался ободрить войска:

— Нет-с, у нас тут нет уныния и быть не может. Я бы на месте главнокомандующего расстрелял того, кто приводит в уныние. А что они будут теперь бить наши корабли — пускай бьют-с, не конфектами, не яблочками перебрасываемся. Вот меня сегодня самого чуть не убило осколком. Спины не могу разогнуть, да это ничего ещё, слава богу, не слёг.

Вскоре пришёл царский указ о назначении Нахимову аренды — фактически пожизненной пенсии за исключительные достижения.

— Да на что мне аренда? Лучше бы они мне бомб прислали! — воскликнул раздосадованный Павел Степанович. Возмущение было искренним — не имея семьи, которую ему заменяла корабельная команда, он всегда почти всё своё офицерское жалование «спускал» на помощь матросам.

А когда адмирал узнал, что Горчаков ведёт подготовку к эвакуации войск, его негодованию и вовсе не было предела.

— Видали вы подлость? Готовят мост через бухту! Ни живым, ни мёртвым отсюда я не выйду! Исполню мой долг и лягу здесь — могилу я себе уже выбрал.

Первый штурм (июнь 1855). В развитие успеха с захватом русских передовых укреплений противник наметил генеральный штурм Севастополя. Инициатива шла от Пелисье, который, тешась желанием порадовать императора, спешил взять город аккурат в годовщину битвы при Ватерлоо. План такой. Французы берут бастионы Первый, Второй и Корниловский, последний — на Малаховом кургане, англичанам же отводилось овладеть Третьим бастионом. Затея была настолько дерзкая, что после совещания у главкома офицеры выбегали с бледными лицами:

— Теперь остаётся только дать себя убить. Позаботьтесь о моих детях!

После интенсивного, продолжавшегося почти сутки артобстрела, в ночь на 6/18 июня французы и англичане бросились на Малахов курган, но уже к семи утра, понеся тяжёлые потери — до десяти тысяч убитыми и ранеными — были вынуждены отступить. Земля за отступающими была вся покрыта трупами. Русские расстреливали их в упор. Эта неожиданная победа наших войск запечатлена на панораме Франца Рубо.

Оказалось, что за час до выступления Пелисье в одностороннем порядке изменил диспозицию боя, не посчитав нужным уведомить своего английского коллегу — фельдмаршала Фрицроя Раглана. Обиженный лорд ввёл британские войска в дело лишь тогда, когда стало ясно, что штурм не удался — и то лишь затем, чтобы избежать обвинений в провале операции. Впрочем, этого ему не удалось. Пелисье ожидаемо всех собак повесил на англичанина. От обиды престарелый полководец — ему было под восемьдесят — заболел и умер спустя неделю.

Произошедшее у стен севастопольских бастионов воспринималось в союзных столицах не иначе как катастрофа. На Даунинг-стрит царила растерянность. Тюильри стоял на ушах от гнева императора. В тоне венских дипломатов внезапно исчезла былая категоричность и уверенность.

Наш дипломат Фёдор Иванович Тютчев, цензор и поэт, чутко следивший за всеми политическими новостями, когда ознакомился со скупым на детали телеграфическим сообщением о первом поражении союзников, испытал двоякие чувства.

— Получаешь истинное наслаждение, читая в их подлых газетах подробности этого разгрома, которые против их воли пробиваются наружу, сквозь всё недоговаривание и враньё. На сей раз столько было пролито крови, что она просачивается сквозь их лукавство, и, несмотря на все ухищрения редакции, ничего не удаётся скрыть, — говорил стихотворец, но тут же прибавлял: — Но ещё более поражаешься, наблюдая, как мы здесь поддерживаем их ложь и их утайки пошлым смирением наших бюллетеней и непостижимым старанием преуменьшить потери врага в наших донесениях. Так, например, в последнем бюллетене не решились сказать, что в этом деле они оставили в наших руках 1100 пленных, из коих 400 сдались без боя, точно так же, как не посмели сознаться, что по всем собранным сведениям неприятель потерял в общей сложности свыше 15 000 человек. А когда этих идиотов спрашивают о причине всей этой сдержанности, они вам говорят, что это для того, чтобы не раздражать общественного мнения. Так, например, на днях бедный Мальцов вообразил, будто ему будет дозволено в какой-то невинной статье для «Journal de St-Péteгsbourg» сказать, что англичане «ведут пиратскую войну у наших берегов». Представь, канцлер Нессельроде заставил его вычеркнуть это выражение, как слишком оскорбительное. И вот какие люди управляют судьбами России!

В свою очередь в Париже Луи-Наполеон испытывал крайнее раздражение самоуправством Пелисье, который оправдывался испорченным телеграфом и перекладывал вину за провал операции на англичан. Угрюмый император, сидя за столом в кабинете, продолжал читать бумаги, когда его лицо вдруг стало озаряться хитрой улыбкой. Французская разведка — через прусских агентов, имевших доступ в аристократические петербургские салоны — доносила, что русские держатся из последних сил. Мол, в царской армии нет пороха и снарядов, не хватает живой силы, в целом вся оборона построена на самоотверженном героизме солдат и офицеров, а в придворных кругах начинают шептаться о необходимости заключения мира, даже путём позорных уступок. Немецкие дипломаты подслушали эти разговоры на одном из многочисленных светских приёмов, где охочая до политических сплетен и новостей знатная публика мусолила последние слухи, не особо следя за языками. Конечно, ещё в Библии сказано, что, мол, всё тайное рано или поздно становится явным, но в государственных делах не в меру длинные языки принято укорачивать, чтобы остальные держали их за зубами, а особо чувствительные вещи всё же хранить за семью печатями. Выходит, права была мадам Жермена де Сталь, в своё время слывшая центром оппозиции первому из Бонапартов, когда говорила, что в России всё тайна, но ничего не секрет.

Как выразился историк Евгений Тарле, в июне 1855 года прозвучало три удара «погребального колокола», предвещавшего оставление Севастополя. Первым стала потеря контр-апрошей, что приблизило противника к Малахову кургану, вторым — тяжёлое ранение Тотлебена, на котором держалось руководство фортификационными сооружениями, составлявшими основу нашей обороны, а третьим и самым роковым — гибель от шальной пули Нахимова, благодаря кому в войсках сохранялся высокий моральный дух. Павла Степановича похоронили, как он и хотел, рядом с его учителем — адмиралом Михаилом Лазаревым, а также соратниками Корниловым и Истоминым во Владимирском соборе — главном храме черноморского флота.

Чёрная речка (август 1855). Барон Павел Вревский, внебрачный сын одного знатного вельможи, офицер с боевым опытом и военный чиновник, близкий ко двору, любил писать записки. После тщательного анализа сложившегося в Крыму положения директор департамента пришёл к выводу, что Севастополь — это бездонная бочка, которая поглощает материальные и человеческие ресурсы. После затопления кораблей колыбель черноморского флота лишилась своего военно-стратегического значения, её сохранение теперь являлось скорее вопросом политического престижа. Сколько ещё продержится 75-тысячная русская армия перед 175-тысячным войском французов, англичан, турок и итальянцев, к которым, глядишь, присоединятся и австрийцы? Короче говоря, в одной из своих бумаг генерал стал внушать военному министру необходимость перехода осаждённых войск в наступление. Эта мысль легла на настроения императора, до которого стали доходить сведения о том, что англо-французы, зализав раны и оправившись от июньской катастрофы, готовят на август решающее наступление.

Александр II слабо верил в возможность победы и желал одного — поскорее выйти из войны. Горчаков уже давно плавно подводил его величество к мысли о том, что Севастополь придётся оставить, оправдываясь тяжёлым «наследством», доставшимся ему от Меншикова, а также большими потерями — к июню вражеские снаряды и пули выкашивали по 250 человек ежедневно. По его приказу инженеры уже готовили понтонный мост для эвакуации войск на Северную сторону, а после гибели Нахимова, который и слышать не хотел об оставлении города, вернее его Южной части, эти приготовления лишь ускорились. Однако после российской победы 6/18 июня момент для отступления был потерян. В дело вмешивалась большая политика, которая, как известно, выше стратегических соображений военных. Прежде всего, такой шаг был бы не понят в патриотической среде, да и если развить успех, можно надеяться на укрепление переговорных позиций. Поэтому царь стал требовать от главнокомандующего «решительных мер», а в помощь ему послал агитировавшего за наступление барона. Государь писал:

«Ежедневные потери неодолимого севастопольского гарнизона, всё более ослабляющие численность войск ваших, которые едва заменяются вновь прибывающими подкреплениями, приводят меня ещё более к убеждению о необходимости предпринять что-либо решительное, дабы положить конец сей ужасной бойне».

Другими словами, от Горчакова требовалось нечто в духе генерального сражения. Хозяин престола вроде бы и не приказывал, как бы отдавая решение на откуп главкому, но отказаться от настойчивой рекомендации с самого верха тоже было нельзя. По подсказке императора Михаил Дмитриевич, не веря в успех затеваемого предприятия и желая размазать ответственность за его исход, собрал военный совет. В ходе «совещания больших эполет» против бессмысленной вылазки высказался только один человек — набожный комендант города Дмитрий Остен-Сакен. Обычно вся его деятельность сводилась к ежедневным молитвам и ограничивалась стенами войсковой церквушки, но тут его прорвало. Правда, остальные присутствующие молча согласились с волей начальства.

— Сие наступательное движение — в видах государя императора, и притом необходимо для удовлетворения общего мнения России, — пояснял главнокомандующий.

Вопрос, который предстояло решить военачальникам, состоял лишь в определении направления главного удара. Сошлись на необходимости атаковать противника в районе Чёрной речки.

Как впоследствии пелось в шуточной солдатской песенке, в составлении которой поучаствовал начинающий писатель и молодой офицер Лев Толстой:

Не входи со мною в ссору,

Не то донесу».

Собирались на советы

Все большие эполеты,

Даже Плац-бек-Кок.

Долго думали, гадали,

Топографы всё писали

Сражение на Чёрной речке представляло собой попытку штурма укреплённых противником Федюхиных высот. Оно было обречено, но тем не менее состоялось, сразу пойдя не по плану.

Рано утром 4/16 августа 1855 года 60-тысячная русская армия по особому сигналу должна была форсировать водную преграду в районе моста и смести 30-тысячный отряд неприятеля с господствующей высоты. Левым флангом командовал Павел Липранди, правым — Николай Реад. На часах — четыре утра, в помощниках — густой утренний туман. Суетливый Горчаков, переживая, что войска развёртываются слишком медленно, подозвал адъютанта, велев передать генералам, что «пора начинать».

— Главнокомандующий только что отдал приказ начать сражение, — доложил прибывший на место адъютант. Он прискакал в момент, когда русские пушки уже вели огонь по позициям французов и итальянцев. Соответственно, его слова были восприняты как то самое особое распоряжение.

— Я понимаю, это значит атаковать. Скажите князю, что я атакую и прошу прислать подкрепления, — повиновался Реад и тут же отдал соответствующие указания.

Удивлённый такой поспешностью начальник штаба генерал Пётр Веймарн возражал, доказывая, что наши войска ещё не выстроены в линию, а назначенный в поддержку пехоты кавалерийский полк и вовсе отсутствует.

— Я не могу ждать. Имею приказание от князя.

Один из ординарцев, наблюдая за тем, как русские части устремились в узкое горлышко переправы через реку, расспрашивал Веймарна:

— В чём смысл этот безнадёжной затеи?

— Нужно отвлечь противника от Севастополя, на время, пока не готов мост через Севастопольскую бухту, — неуверенно отвечал генерал и, поразмыслив, добавлял: — Правда, даже в случае успеха, если мы овладеем высотами, то к ночи всё-таки должны будем отступить.

Итоги сражения были неутешительны. Наступавшие войска потеряли не менее двух тысяч убитыми, ещё тысяч восемь ранеными, после чего, не причинив противнику почти никакого значимого ущерба, отступили.

А Липранди: «Нет-с, атанде,

Нет, мол, не пойду.

Туда умного не надо,

Ты пошли туда Реада,

А я посмотрю…»

Вдруг Реад возьми да спросту

И повёл нас прямо к мосту:

«Ну-ка, на уру».

Веймарн плакал, умолял,

Чтоб немножко обождал.

«Нет, уж пусть идут».

На Федюхины высоты

Нас пришло всего три роты,

А пошли полки!..

Наше войско небольшое,

А француза было втрое,

И сикурсу тьма.

Ждали — выйдет с гарнизона

Нам на выручку колонна,

Подали сигнал.

А там Сакен-генерал

Всё акафисты читал

Николай Реад был кадровым военным с большим опытом и некоторыми заслугами, боевую карьеру начал ещё в войну с французами, дрался против мятежных поляков, венгров и горцев. Бой на Чёрной речке стал его последним сражением. Поскольку мёртвые сраму не имут, а самое главное — уже не могут никому ответить, главнокомандующий, изначально выступавший против этого выступления, но не нашедший, по собственному его признанию, мужества перечить пожеланиям царя, вину за поражение повесил на убитого генерала. Мол, тот атаковал без приказа, чем и запорол гениальную диспозицию начальства. Звучало неубедительно. Престарелый фельдмаршал Иван Паскевич, два десятка лет простоявший над князем, после ознакомления с отчётом о баталии сокрушался:

— Он пошёл напролом, по-русски на-авось атаковать позицию, которая, как он сам говорит, сильнее севастопольских укреплений. Вывод печальный. Сражение принято без цели, без расчёта и без надобности и, что хуже всего, окончательно лишило нас возможности предпринять что-либо впоследствии.

Генеральный штурм (август-сентябрь 1855). Уже на следующий день, 5/17 августа, неприятель повёл новую — шестую — бомбардировку, не прекращавшуюся три недели. Осаждённый и обескровленный город пылал. Огонь не успевали тушить, бастионы — восстанавливать, а раненых — отвозить в лазареты. Потери в эти дни достигали двух тысяч человек в сутки. Наконец, 27 августа (8 сентября) последовал очередной штурм Севастополя. Дата — не Ватерлоо, но почти годовщина Бородина. Шесть приступов были отбиты. Французам удалось захватить только Малахов курган, ту самую Зелёную сопку. Острожное командование, получив сведения, что русские собираются взорвать Корниловский бастион, велело отступить с занятой высоты, однако «виновник успеха», командир дивизии Патрис де Мак-Маго́н, как гласит легенда, наотрез отказался выполнять директиву начальства:

— J’y suis, j’y reste. Здесь стою, здесь останусь — так и передайте вашему генералу.

Эвакуация. За пять часов сражения, принёсшего Пелисье звание маршала, с каждой стороны было потеряно по десять тысяч человек. В разгар боя Горчаков принял решение оставить Севастополь — вернее его Южную сторону, превращённую в дымящиеся руины. Получив приказ, разгорячённые весьма успешным боем матросы отказывались верить свои ушам.

— Как это? Нам нельзя уходить, мы никакого распоряжения не получали. Армейские могут уходить, а у нас своё, морское начальство, мы от него не получали приказания, — рассуждали они. — Да как же это Севастополь оставить? Разве это можно? Ведь штурм везде отбит. Только на Малахове остались французы, да и оттуда их завтра прогонят; а мы здесь на своём посту!

— Ну, и сидите тут, пока неприятель заберёт вас, ведь говорят вам, что Севастополь очищают.

— То есть, это значит — отдают неприятелю. Об этом мы не слыхали. Армейское начальство этого не может разрешить, потому что у нас здесь всё морское, доки, магазины, мало ли ещё чего. Мы здесь должны помирать, а не уходить. Что же об нас в России скажут?

Всю ночь войска переходили по наведённому через Севастопольскую бухту понтонному мосту на Северную сторону. Шли молча. Тишину нарушал только грохот рвущихся пороховых погребов.

Одним из последних уходил главнокомандующий — ему подали катер. Спустившись по ступенькам на пристань, он задрал голову кверху и посмотрел на ясное ночное небо.

— Je vois mon étoile de malheur, — сказал князь по-французски, не желая, чтобы его поняли матросы. Он говорил, что видит свою несчастную звезду. — Ужасно, генерал, ужасно! — восклицал главком, хватая за руку своего начальника штаба.

Неприятель, опасаясь, что город заминирован, зашёл в него лишь через сутки — но делать там было нечего: «победителя» встречали горящие развалины.

Русская оборона держалась 349 дней. 11 месяцев под огнём бомб и снарядов. Каждый месяц службы в осаждённом Севастополе засчитывался за год — согласно указу покойного государя. За это время наши войска потеряли убитыми и умершими от болезней почти сто тысяч человек, англо-французы — чуть меньше.

«Вы ясно поймёте, вообразите себе тех людей, которых вы сейчас видели, теми героями, которые в те тяжёлые времена не упали, а возвышались духом и с наслаждением готовились к смерти, не за город, а за родину. Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский…» — говорил Лев Толстой в своих рассказах, писанных непосредственно на месте событий и опубликованных в журнале «Современник». А советский писатель Сергей Сергеев-Ценский, посвятивший этой войне монументальный роман-эпопею, напишет спустя восемь десятилетий:

«Это были подвиги народа, а не отдельных людей, того народа, который неторопливо, исподволь хозяйственно занял на планете Земля столько удобных и неудобных просторов, сколько вошло в естественные границы от Белого моря до Чёрного и Каспия, от Балтийского до Тихого океана, так, чтобы хватило этих просторов не только для праправнуков, но и для праправнуков праправнуков тоже. Севастополь со всеми его бастионами был не больше, как точка в этой неизмеримости, но какая точка зато!»

Важно понимать, что с падением Севастополя война не закончилась. Русские войска — как и армии противника — остались на полуострове. Однако фактически, не считая мелких вылазок неприятеля, в боевых действиях наступило затишье.

Александр II, для которого падение «священного города» (так с греческого переводится название «Севастополь») стало неприятным «подарком» ко дню его именин 18/30 августа, трагические известия воспринял с христианским смирением и остальных призывал покориться воле Всевышнего:

— Не унывайте, а вспомните 1812-й год и уповайте на Бога. Севастополь не Москва, а Крым не Россия. Два года после пожара московского победоносные войска наши были в Париже. Мы те же русские, — бодрился самодержец.

Спустя несколько недель, в конце сентября, он уже был в Николаеве, побывал в ставке русских войск в Крыму и даже посетил Северную сторону Севастополя.

В ноябре на закавказском театре была взята турецкая крепость Карс — как бы компенсируя потерю Севастополя, в будущем она послужит своего рода разменной монетой для усиления переговорных позиций. Переговоров пока не было — венская конференция послов, на которой никто и не собирался договариваться по-настоящему, умерла сама собой с началом весенне-летней кампании. Однако с наступлением осени из австрийской столицы наш посол Александр Горчаков сообщал, что французы проявляют заинтересованность в наведении дипломатических мостов. На этот раз всерьёз.

Конец войне? Дело в том, что хотя Франция и играла в этом конфликте первую скрипку, но дирижировали оркестром с берегов Темзы. Со взятием же Севастополя Луи-Наполеон достиг своего — некогда существовавшая антифранцузская коалиция расколота, взят реванш перед русскими за великого дядю, а воевать дальше — значит усиливать позиции англичан. Однако ссориться с островитянами тоже не с руки, поэтому сближение с Петербургом должно идти исподволь и скрытно от чужих глаз. В общем, в ход пошла тайная дипломатия. Граф Шарль Морни, брат императора французов, через доверенных парижских и венских банкиров довёл до российского дипломата в качестве своего «личного мнения» мысль о том, что неплохо бы заключить мир между Францией и Россией — ведь в интересах двух стран по большому счёту нет никаких серьёзных противоречий. А если так, то из-за чего они воюют? Неформальные контакты по линии Морни — Горчаков набирали обороты, пока из Петербурга не пришла инструкция эту самодеятельность прекратить. Ларчик открывался просто: министр иностранных дел Карл Нессельроде решил взять инициативу в свои руки и через зятя, женатого на его дочери барона Лео фон Зеебаха, который служил саксонским послом при французском дворе, установил контакт с главой тамошней дипломатии — Александром Валевским. Граф был внебрачным сыном Наполеона от одной варшавской графини, в молодости участвовал в польском восстании, после неудачи которого находился на французской дипломатической службе. Его главная заслуга состояла в том, что он добился от британцев признания Луи-Наполеона императором. Валевский был при парижском дворе фигурой тоже влиятельной, но с меньшим политическим весом, чем Морни. Как бы то ни было, в конце концов об этих негласных, происходивших за спиной у англичан сепаратных франко-русских контактах стало известно в Вене, на которую всю свою карьеру (вот уже сорок лет) ориентировался и буквально молился российский мининдел. Очевидно, что утечка произошла то ли по чьей-то глупости, то ли кто-то намеренно слил эту информацию в своих целях. Доподлинно неизвестно. Как бы то ни было, российско-французское сближение не на шутку встревожило австрийцев и заставило их пойти на крайний шаг. В конце декабря 1855-го — начале января 1856 года Петербургу был предъявлен ультиматум: Россия должна принять «пять пунктов», на основе которых начнутся мирные переговоры. В случае отказа Австрия вступает в войну.

Для выработки решения Александр II собрал совещание в Зимнем дворце, которое состоялось 20 декабря (1 января 1856 года). Тон задавал министр иностранных дел Карл Нессельроде, ему вторили военный министр Василий Долгоруков, министр государственных имуществ Павел Киселёв, шеф жандармов Алексей Орлов, бывший кавказский наместник Михаил Воронцов, фактически вышедший в отставку за старостью лет, но формально состоявший при особе государя, а также брат императора великий князь Константин Николаевич.

— Ваше величество, — докладывали вельможи, — силы на военном театре неравны. Усиливается недостаток оружия и запасов. Нейтральные государства склоняются на сторону наших противников. Шаткое положение складывается в наших внутренних областях, недавно присоединённых и ещё не успевших полностью интегрироваться в государство. Финляндия тяготеет к Швеции, Польша восстанет как один человек, как только военные действия союзников дадут ей такую возможность. В народе ходят слухи, что французы и англичане хотят объявить вольность. Лучше пожертвовать немногим.

Почти все сановники — можно сказать, глыбы николаевского царствования — высказывались однозначно против продолжения войны. Оппонировал только Дмитрий Блудов, который под влиянием своей дочери Антонины, придворной славянофилки, категорически выступил против уступок супостатам. Сошлись на том, чтобы принять ультиматум частично, отбросив размытый пятый пункт, подписаться под которым означало дать карт-бланш на любые претензии в свой адрес. Когда в Вене Александр Горчаков попытался вручить этот ответ Буолю, тот даже слушать не стал: мол, условия должны быть приняты безоговорочно. На второе заседание в Зимнем дополнительно пригласили барона Петра Мейендорфа. Бывший николаевский посол в Пруссии и Австрии — в общей сложности провёл в двух немецких столицах полтора десятка лет, женился на сестре австрийского канцлера Карла Буоля и приобрёл славу тонкого знатока габсбургской политики, а при новом царе был назначен в члены Госсовета. Его голос не выбивался из общей тональности мнений, а лишь подкреплял уже сделанные выводы: дальнейшее продолжение войны неминуемо ухудшит положение. Внутренних резервов для победоносного её окончания нет, более того, нельзя исключать, что разорённый народ начнёт хвататься за вилы и пускать помещикам красных петухов. Ситуация на внешнеполитическом контуре тоже не предвещает ничего доброго — прояви мы какую-нибудь слабость на поле боя, непременно столкнёмся с расширением неприятельской коалиции за счёт шведов и пруссаков. Наконец, в случае поражения условия, на которых всё-таки будет заключаться мир, окажутся жёстче, чем предлагаемые сейчас. Формула вырисовывалась такая: мир похабный, но и война — безнадёжная.

— Что ж, не умели вести войну, нужно заключить мир, — вынужден был согласиться с общим хором голосов Блудов.

Реакция общества (январь 1856). Патриоты из числа придворных и общественных кругов, в среде которых бал правили славянофилы, негодовали. «Драться надо, драться до последней капли крови», — призывали они. Для них целью войны было освобождение славянского мира из-под турецкого и австрийского ига, его объединение под скипетром русского царя и водружение православного креста над Святой Софией. Разумеется, Константинополь — Царьград — и проливы должны отойти Петербургу. А тут оказывалось: мало того, что ни одной из этих фантазий не суждено сбыться, так ещё нужно распрощаться с русским влиянием на Балканах.

В середине января в театре давали «Дмитрия Донского» — знаменитую, александровских времён патриотическую пьесу Владислава Озерова.

— Ах, лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный! Так предки мыслили, так мыслить будем мы, — донеслись со сцены слова актёра и… потонули в грохоте оваций. Зал разразился громом рукоплесканий.

Шеф жандармов Алексей Орлов грозился арестовать вожаков театральной выходки, но его осадил Александр Николаевич:

— За что бы вы их, граф, арестовали? Разве только за то, что они пошли в театр в такое тяжёлое время?

Князь Михаил Семёнович Воронцов действовал хитрее. Он принялся писать ходившие по рукам письма, в которых агитировал в пользу принятого государственным ареопагом решения. Сергей Аксаков, отец славянофильского семейства и хозяин главного литературного салона старой столицы, сетовал в разговоре с сыном:

— По Москве ходят письма князя Воронцова, который с чего-то вообразил, что он пользуется авторитетом в России, и особенно в Москве. Он поучает нас, как мы должны радоваться миру, и всех, недовольных им, заранее клеймит именем преступных глупцов. А всё потому, что продолжение войны угрожало их карману и в России и в Англии, родственной им по деньгам, духу и крови. Но чёрт с ними.

Зато приободрились либеральные салоны и высшие слои петербургской знати.

— Поздравляю вас, графиня, весной вы будете в Париже? — говорил с радостным видом князь Долгорукий на светском рауте у императрицы.

— Поздравим друг друга, мы поедем в этом году к вам есть макароны, — обращался к одному итальянскому артисту министр иностранных дел Карл Нессельроде.

Фрейлина Анна Тютчева, дочь дипломата и поэта, полагая, что государя обманули, пыталась повлиять через его супругу — императрицу Марию Александровну.

— Почему люди, — вопрошала придворная славянофилка, — которые отстаивали этот мир, вместо того чтобы испытывать стыд и унижение от позора страны, принимают торжествующий и сияющий вид, как будто они одержали над ней победу?

— Наше несчастье в том, — со вздохом отвечала императрица, — что мы не можем сказать стране, что эта война была начата нелепым образом, благодаря бестактному и незаконному поступку, — занятию княжеств, что война велась дурно, что страна не была к ней подготовлена, что не было ни оружия, ни снарядов, что все отрасли администрации плохо организованы, что наши финансы истощены, что наша политика уже давно была на ложном пути и что всё это привело нас к тому положению, в котором мы теперь находимся. Мы ничего не можем сказать, мы можем только молчать…

Парижский конгресс (февраль-март 1856). В общем, ультиматум был принят. С одним условием — мирные переговоры должны состояться не в Вене, а в Париже.

Во главе российской делегации Александр II поставил одного из самых видных сановников николаевского царствования, шефа жандармов Алексея Орлова, а ему в помощники назначил российского посла в Англии — барона Филиппа Бруннова, который в бытность нынешнего царя наследником престола преподавал его высочеству азы внешней политики, а затем вёл переговоры о женитьбе великого князя на гессенской принцессе. Во-первых, граф Орлов был давним сторонником сближения с Францией, в отличие от министра иностранных дел Нессельроде, для которого существовала только Австрия — даже после её «коварной неблагодарности». Во-вторых, у его сиятельства за плечами имелся опыт деликатных дипломатических поручений, которые он обделывал с изрядной ловкостью. Наконец, двадцать пять лет назад двум этим вельможам уже приходилось работать в одной связке при заключении международного трактата. Впрочем, теперь всю черновую работу граф взвалил на плечи напарника, а сам предпочитал блистать в роли «светского льва».

В день заселения российского посольства в гостиницу дверь комнаты, где расположилась «золотая молодёжь» из орловской свиты, задребезжала от неистового стука — это был чем-то встревоженный метрдотель.

— Мon Dieu, messieurs, quel malheur, le comte est devenu fоu, — закричал француз. Он говорил: «О боже! Господа, какое несчастье, граф сошёл с ума!»

Оказалось, что служащий отеля прибежал из номера Алексея Фёдоровича, которого он застал «в какой-то странной позе, с канделябрами в руках и выделывающим необыкновенные движения». Пётр Альбединский, молодой полковник и подающий надежды флигель-адъютант императора, поспешил проверить, в чём дело. Войдя в комнату к Орлову, он действительно увидел перед собой изумительную картину: с одной стороны — граф, с другой — его камердинер. Вооружившись подсвечниками, хозяин и его слуга «наступали друг на друга, как будто для смертного боя».

— А, это ты, — равнодушно посмотрел глава делегации на вошедшего адъютанта и пояснил: — Ты нас застаёшь за нашею обыкновенною игрой.

— Какая же это игра?

— Посмотри, пожалуй, можно начать снова.

«При этом, — утверждал мемуарист, — Орлов садится на диван, камердинер вертится вокруг него, тыкает его пальцем в бок, в спину; вдруг Орлов вскакивает, оба хватают канделябры и целую четверть часа фехтуют ими с исступлением, затем камердинер бросается на колени и жалобным голосом просит пощады».

— Мы вот так с ним часто забавляемся, — сказал граф, — для моциона хорошо, к тому же и развлечение.

Что поделать — барская прихоть. Большому вельможе иной раз не зазорно и почудачить, потому как мнение нижестоящих в социальной иерархии для него ровным счётом ничего не значит. Но когда доходило до дела, Алексей Фёдорович сразу становился тонким и прозорливым политиком, чутко улавливая все нюансы развития ситуации, что и проявилось, когда Альбединский доложил ему о просьбе вдовствующей императрицы: перед отъездом на конгресс Александра Фёдоровна вручила ему письмо для передачи княгине Ливен. Дарья Христофоровна — вдова бывшего российского посла в Лондоне и родная сестра графа Бенкендорфа, грозного шефа жандармов и предшественника Орлова на этом посту. В Париже она доживала старость и уже долгие годы держала модный политический салон, служивший местом сборищ для антинаполеоновской оппозиции. Во время войны эта влиятельная гостиная прямо служила российским интересам, а теперь, когда французы брали на себя роль главных миротворцев, её существование становилось неудобным, грозя возможными политическими осложнениями. В общем, превратилась в ненужный раздражитель на пути франко-русского сближения. Понимая это, эмиссар царя оборвал своего помощника на полуслове и строго-настрого приказал:

— Сам я к ней не поеду и запрещаю появляться у неё всем членам посольства. Что касается письма, узнай, когда её не бывает дома, и отвези в это время.

Разумеется, великосветская старушка, через чьи руки когда-то проходили невидимые нити больших политических интриг и дипломатических тайн, возмутилась: неслыханное нарушение всех мыслимых приличий. Весточки от царствующих особ с лакеями — как это сделал от греха подальше Альбединский — не доставляют. Дело могло принять дурной оборот. Всё-таки дама с большими связями. Того и гляди — пожалуется в Петербург. Намёк на это содержался в переданной от княгини записке, которую Альбединский и показал Орлову.

— Устраивайся с этою сумасбродной бабой как хочешь, — ответил ему граф, — только оставь меня в покое.

Алексея Фёдоровича ждали великие дела. В первые же дни своего пребывания в Париже Орлов был принят в Тюильри — роскошном королевском дворце на набережной Сены. Его рандеву с Луи-Наполеоном, включавшее протокольную часть и беседу тет-а-тет, предрешило исход ещё не открывшегося конгресса.

— Вы знаете, что империя — это мир, — приветствовал француз посланника русского монарха. — Лично я желаю только мира. После его подписания нам следовало бы установить личные, более интимные отношения на уровне государей.

— Сир, со своей стороны могу заверить, что его величество Александр II хочет справедливого и прочного мира и стремится укрепить симпатии, возникшие между Россией и Францией, — отвечал граф.

— Передайте в Петербург, что это — и моё желание.

Обменявшись любезностями, собеседники перешли к существу.

— Ваше величество, буду честен, — начинал Орлов. — Отбросив в сторону всякие хитрости и дипломатические извороты, могу прямо сказать, на что мы согласимся и что вынуждены отвергнуть. Мы не возражаем против того, что Дунай будет свободен для плавания торговых судов любых наций. Чёрное море будет объявлено нейтральным — там не будет ни российских, ни турецких, ни каких-либо других военных кораблей, проход которых через проливы будет запрещён. Что касается границ между Молдавией и Бессарабией, полагаем, что этот вопрос можно было бы вынести на отдельное рассмотрение; притом обращаю внимание вашего величества, что российские войска занимают часть турецкой территории, включая Карс.

Последнее было сказано в качестве намёка на размен взаимных уступок: мол, мы возвращаем крепость османам, но оставляем за собой все бессарабские владения. Однако сочувствия этот заход не встретил: войска союзников тоже продолжали находиться в Севастополе, делая город предметом торга.

— А согласились бы вы не возобновлять постройки Бомарсунда? — спросил император про укрепления на Аландских островах. Этот небольшой балтийский архипелаг, расположенный в море между Швецией и Финляндией, запирал вход в Ботнический залив и создавал постоянную угрозу спокойствию Стокгольма. Во время войны главная крепость островов была взята штурмом и оказалась в руках союзников, которые теперь добивались демилитаризации данной территории.

— Я знаю, что ваше величество придаёт важность этому пункту. Поэтому я не колеблясь заявляю, что мой августейший государь не выдвинет в этом деле никаких препятствий.

Следующий вопрос монарха застал русского уполномоченного врасплох.

— Хотелось бы знать ваши соображения относительно венских соглашений 1815 года, — повёл Наполеон III речь о злополучном трактате, запрещавшем Бонапартам восседать на французском престоле. — Обстоятельства с тех пор существенно изменились. Что думают в Петербурге о пересмотре договора?

— Этот сюжет затрагивает интересы всех европейских держав, поэтому могу высказать лишь моё личное мнение, — ушёл от ответа граф: полученные им перед отъездом инструкции ничего не говорили на этот счёт.

— Но ведь это простой разговор! — махнул рукой француз, затем и ввязавшийся в эту войну, чтобы положить конец разговорам об узурпации власти. Он был уверен — итоги конгресса станут новой точкой отсчёта в системе координат международных отношений.

Следующим пунктом затронули Италию. Наполеон хотел подарить Ломбардию и Венецию, находившиеся под управлением Австрии, сардинско-пьемонтскому королю Виктору-Эммануилу, вокруг которого начинала объединяться Италия, и даже пригласил для участия в форуме итальянского представителя. России до этого большого дела нет, но лишний раз уколоть неблагодарных австрияков было бы отрадно. Дело шло и к тому, что два Дунайских княжества, Молдавия и Валахия, должны объединиться в единое государство — Румынию. Это была бы вторая шпилька в сторону Австрии. Для Франции этот вопрос не имел принципиального значения, зато России было жизненно важно скомпенсировать утрату влияния на Дунае. Пускай нам придётся оттуда уйти, но и усиления австрийских позиций мы не допустим. Разговор шёл как по маслу, но внезапно соскользнул на Польшу.

— Там нарушаются права католиков, — жаловался император, на штыках которого, к слову, с некоторых пор держалась светская власть папы римского.

— Не могу поручиться за немцев, которые всячески притесняют поляков, а у нас они пользуются свободой вероисповедания, — дипломатически сглаживал углы царский эмиссар, в то же время чётко очерчивая российские интересы.

Француз не настаивал — ему важно было «отработать», просто «проговорить» обязательный пункт, чтобы потом было чем прикрыться перед многочисленной польской эмиграцией, уже давно облюбовавшей Париж. Конечно, его любимая супруга, дочь воевавшего на стороне французов испанского гранда Евгения Монтихо, ярая католичка, любившая вмешиваться в проводимую государем политику, могла закатить скандал, но в это время ей было не до того — её величество вовсю готовилась произвести на свет долгожданного наследника престола.

В заключение император предложил Орлову «в трудных случаях» обращаться напрямую к нему.

— Я дал Валевскому все необходимые инструкции. На публике он будет сохранять приверженность нашему союзу с англичанами — это не должно вас пугать. Не обращайте внимания и продолжайте гнуть свою линию. Вместе с тем, если возникнут какие-либо затруднения, помните, что двери моего дворца для вас всегда открыты.

О праве на покровительство турецким подданным султана, по поводу которых было сломано столько копий, никто и не упомянул.

На встрече с главой французского МИД графом Валевским, чьё ведомство недавно переехало на левый берег, в здание на Кэ д'Орсе, граф Орлов узнал подробности того, что скрывается под таинственным пятым пунктом.

— Граф Кларендон, представляющий на конгрессе Англию, намерен поставить под вопрос все русские территориальные владения по ту сторону Кубани. По мысли островитян, эти земли должны получить независимость или перейти в турецкое владение. Не беспокойтесь! Император отказался помогать англичанам в этом домогательстве, — спешил успокоить собеседника министр, видя, как меняется выражение лица его гостя.

Вообще-то англичане хотели продолжать войну. Итоги двух предыдущих кампаний, 1854 и 1855 годов, ничего путного не принесли, по крайней мере не позволяли предъявлять жёсткие требования, а потому расчёт был на то, что новый 1856 год даст более осязаемые результаты, отталкиваясь от которых уже можно будет вести серьёзный разговор. Золотое правило дипломатии: если нет весомых аргументов, добавляющих веса вашей позиции, этакого козыря, который в нужный момент можно вынуть из рукава, или рычага, позволяющего надавить на болевую точку, то нечего и садиться за стол. Чем будете крыть заходы оппонентов? Однако французы, как уже было сказано, решили, что своего достигли, а без них британцы вести сухопутную кампанию не могли. Кто платит за банкет, тот и заказывает музыку. Теперь надежда была разве что на злополучный пятый пункт, который английская делегация во главе с министром иностранных дел Джорджем Вильерсом, он же — граф Кларендон, намеревалась продвигать в связке с австрийцами, которых представлял канцлер Карл Буоль.

В свою очередь Наполеон III, сохраняя формальную солидарность с союзником, на деле обещал оказать максимально возможную поддержку российской стороне: усиление Англии в его планы не входило. Кроме того, он уже наметил удар по Австрии за счёт Италии, а также Румынии, для чего требовалось согласие с Россией. Тем более что по существу расхождения в интересах между Парижем и Петербургом отсутствовали.

Таким образом получалось, что работа конгресса должна была вращаться вокруг двух соперничающих центров тяжести — партии франко-русской и англо-австрийской.

По ходу мероприятия русский представитель не раз приглашался французским государем в свою резиденцию. После обеда они в кабинете императора, рассевшись в мягких креслах, с глазу на глаз подолгу дымили сигарами. Об этих походах Орлова в Тюильри было известно всем, в том числе англичанам. Их настрой менялся в пользу всё меньшего сопротивления складывающимся обстоятельствам по мере того, как становилось ясно, что, во-первых, французы окончательно выходят из войны, а во-вторых, что британский парламент согласен поумерить свои аппетиты и не грозит премьер-министру отставкой. Одни австрийцы не могли взять в толк, зачем на конгресс пригласили итальянцев.

Основная борьба развернулась вокруг Дунайских княжеств, поскольку на этот вопрос был завязан целый ряд других комбинаций. Дело в том, что Австрия издавна владела Трансильванией, — венгерско-румынским «залесьем», расположенным на равнине перед юго-западными склонами Карпат, — и надеялась проглотить также Валахию и Молдавию, где уже стояли оккупационные австрийские войска. Их туда пустили во время войны сразу после ухода русской армии. Впрочем, рассчитывать, что австрийцам отдадут эти провинции целиком, не приходилось: уже на первом заседании конгресса было принято решение о выводе иностранных войск. Поэтому Вена имела в виду интегрировать эти территории отдельными кусками, а значит выступала против их объединения. Далее — устье Дуная. До недавних пор оно находилось в руках России. Дунай, несущий свои воды через Вену, Братиславу, Будапешт и впадающий в Чёрное море, в идеале для габсбургской монархии должен был стать внутренним австрийским водоёмом. Это важная торговая артерия. Ещё до конгресса было решено, что дунайское устье у русских заберут — вместе с правом иметь черноморский флот. Ещё дальше, между Дунаем и Прутом, пролегает Бессарабия (сегодняшняя Молдова), тоже часть Российской империи. Поскольку Дунайские княжества в то время были отрезаны от выхода к морю, на перспективу нужно было обеспечить им этот выход, а сделать это можно было, выкроив небольшой прибрежный коридор за счёт бессарабских владений России. Австрийцев в этом устремлении поддерживали англичане, в свою очередь рассчитывавшие заручиться австрийской поддержкой при отделении от России территорий на Кавказе. Однако, как мы помним, решающее слово оставалось за французскими хозяевами конгресса. Опираясь на закулисные договорённости, Алексей Орлов так твёрдо стоял на своём, что спровоцировал гнев Карла Буоля, возглавлявшего австрийскую делегацию.

— Вы забываете, что Россия побеждена! — вскричал потерявший самообладание канцлер.

— России не мудрено это забыть, потому что она не привыкла быть побеждённой. Другое дело вы, так как вас всегда все били, с кем только вы ни воевали.

Впрочем, отстоять целостность Бессарабии не удалось. Карс пришлось разменять на Севастополь. Наполеон III полагал, что с Петербурга хватит того, что он сохранит за собой Кавказ.

Под занавес мероприятия в зал заседаний пустили пруссаков, чтобы те поставили подпись под новой конвенцией о проливах. Это был ещё один булавочный укол англо-австрийской связке, которая категорически протестовала. А в самом конце слово дали итальянскому делегату — премьер-министру Камилло Кавуру, который стал что-то говорить про Ломбардию и Венецию и австрийское присутствие в Северной Италии. Только тут Буоля осенило. Орлов, наблюдая за выражением лица австрийца, лишь усмехался. Габсбурги не только не получили Дунайских княжеств, но и, исполнив почётную функцию затычки в антироссийской коалиции, были поставлены перед перспективой потери итальянских провинций. Впрочем, сами виноваты, ведь французы им никогда ничего и не обещали, они лишь молчали, улыбались и кивали головой, когда австрийцы заговаривали о своих экспансионистских амбициях. Как говорится, если мотив не положен на ноты…

Согласно условиям подписанного в марте 1856 года Парижского мира Россия: лишалась Южной Бессарабии* (коридор Кагул — Измаил — Болград, обеспечивающий Дунайским княжествам выход к морю), дельты Дуная и острова Змеиный (Фидониси); теряла влияние над Молдавией и Валахией, а также Сербией, но и не отдавала их австрийцам; и возвращала занятые русской армией турецкие крепости Карс, Баязет и Ардаган, получая обратно захваченный неприятелем Севастополь. И самое главное — нейтрализация Чёрного моря. Россия утрачивала право держать там военно-морской флот, крепости и арсеналы. Соответственно, проход военных кораблей всех прочих держав через турецкие проливы также оказывался под запретом — в мирное время.

* Будет возвращена уже в 1878 году.

— Никак нельзя сообразить, ознакомившись с этим документом, кто же тут победитель, а кто побеждённый, — недоумевали в кулуарах европейские дипломаты.

Общее мнение было таково: русские очень легко отделались. Особенно ясно это читалось по физиономиям британских политиков, которые испытывали крайнее недовольство. Главным победителем выходил император французов — он похоронил ненавистную его династии Венскую систему, которая так сильно ущемляла самолюбие французских монархов.

Петербург встретил весть о заключении мира пушечными залпами с Петропавловской крепости и благодарственными молебнами в храмах и церквушках. Граф Алексей Орлов был принят Александром II как триумфатор. Да, подписанный им трактат — весьма похабный, но ведь могло оказаться куда как хуже. За свои заслуги бывший шеф жандармов получил титул князя и место председателя Государственного совета и Комитета министров (1857—61).

Пусть нерадостна песня, что вам я пою,

Да не хуже той песни победы,

Что певали отцы в Бородинском бою,

Что певали в Очакове деды,

— напишет потом поэт Алексей Апухтин.

Александр II, чья мать была немецкой принцессой, любил дядюшку Вильгельма, который ещё не был королём, но уже держал в своих руках вожжи прусской политики, а глава российской дипломатии Карл Нессельроде, занимавший этот пост уже сорок лет, в любых условиях ориентировался на Вену. Однако в Париже дипломаты великих держав не просто подписали очередной договор, а подвели черту под Венской системой, которая уступила место новому периоду международных отношений, весьма краткосрочному и турбулентному, известному под названием системы Крымской. Священного союза больше не существовало, ушла в прошлое и политика легитимизма, в основе которой лежала христианская солидарность между монархиями, стремившимися не допустить революций, конституций и республик. Впредь российская дипломатия должна была руководствоваться лишь национальными интересами, а австрийский престол ещё долгие годы будет вызывать у обитателей Зимнего дворца стойкую политическую аллергию. Главной задачей отечественной внешней политики становилась борьба за пересмотр унизительных статей Парижского мира и создание условий для внутреннего восстановления и развития страны, которой сейчас требовалась передышка. Добиваться этих целей предстояло новому министру иностранных дел — князю Александру Михайловичу Горчакову. Одним из первых его актов стала рассылка циркулярной депеши, содержание которой российские посольства должны были довести до европейских столиц. «Россию упрекают в том, что она изолируется и молчит перед лицом таких фактов, которые не гармонируют ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, что Россия сердится. Россия не сердится, она сосредотачивается», — утверждалось в телеграмме. La Russie ne boude pas; elle se recueille.