автордың кітабын онлайн тегін оқу  Альтруистка

Анна Пушкарева

Оглавление

Часть 1

Глава 1

— Здравствуй, моя гречанка! — Филипп впервые назвал её своей, и это не укрылось от её неискушенного слуха. Она почувствовала, как потеют ладошки, а по затылку и по кончикам пальцев от удовольствия рассыпаются колючие звёздочки. Но ей было не до кокетства, чутьё подсказывало, что они уже не наедине друг с другом, — что-то третье, враждебное, вклинилось между ними, причём стремительно и вероломно. Что-то, чего вчера ещё не было, или было, но в таком крохотном зачатке, что не разглядишь невооружённым глазом.

В воздухе, обычно пропитанным ароматом цветов, которыми изобиловал город, стоял теперь навязчивый, потный и удушливый запах болезни. Она не была врачом, но многое улавливала интуитивно: возможно, благодаря младости лет, пока сознание ещё не затуманено различными предрассудками.

— Какая же я гречанка, Фил? Моя родина, как и твоя, — там, в загадочной России.

— Вот именно, загадочной… Когда теперь туда вернуться?

— Зная моего отца, это вполне возможно. Дела позовут, и мы снова пустимся в дорогу. Не то, чтобы я была этому совсем не рада… Но Россию я боюсь. Я была там всего пару раз, да и то очень маленькой, так что я уже ничего толком и не помню, кроме чувства какой-то огромности и нереальности происходящего.

— Ты говорила, что у тебя там бабушка и дедушка?

— Мамин отец и папина матушка, но не только они. Мой отец постоянно ведёт с переписку с разными учёными, отсылает им какие-то фотографии, гербарии. Недавно вот пришло письмо от принца Ольденбургского, чему папенька был несказанно рад. Весь вечер потом был шальной, как ребёнок… Мы поедем в Россию вместе, Фил, мы ведь хотели, помнишь?

Как по иронии судьбы, Филипп закашлялся, рождая в её неокрепшем, детском мозгу осознание чего-то страшного, с чем она не сможет справиться.

— Что-то мне подсказывает, что я уже больше не смогу вернуться в Россию, и золотые луковицы кремлевских храмов так и останутся для меня только на картинках, — с сожалением проговорил Филипп, ладонью стирая красноватую слюну с бледных губ.

Всего лишь несколько дней назад, эти губы, полнокровные, пышущие здоровьем и нежностью, дрожащие от переполнявших юношескую грудь чувств, едва касались её шеи, там, за мочкой правого уха, где кожа наиболее нежна и чувствительна. Она ощущала его пылкое дыхание и растворялась в этом моменте, не желая возвращаться в реальность. Ей было все равно, что бедняки-китайцы беззастенчиво рассматривают их, высунув гладкие круглые лица из чёрных окон своих фанз, накрытых, как грибы — шляпками, разваливающимися соломенными крышами. Ей было все равно, что под ногами нет-нет, да пробежит в поисках пропитания огромная серая крыса. Ничего этого не существовало сейчас, а реальными были только эти заросли цветов, источавших какие-то диковинные ароматы, и пальцы Филиппа, которые всё смелее сжимали её локотки и влекли-влекли куда-то назад, в бездну его объятий.

Она чувствовала его сильные руки и набиравшую мощь молодую грудь, но заставляла себя стоять, не поддаваться очарованию момента, — не потому что ей было страшно, что всё это происходит с ней и с ним в первый раз, а потому что ей как раз не было страшно, потому что она твёрдо верила и ему, и себе. Она хотела просто продлить момент, поднять его на предельно возможную высоту, ощутить предельную частоту колебаний своего чувства.

Филипп тихонько шептал ей на ухо, делая вид, что совершенно не собирается целовать её:

— Мы скоро вернёмся в Россию, и я… попрошу твоей руки. Мы поженимся. Утром в день нашей свадьбы ты выйдешь ко мне в прекрасном белом платье, а потом я увезу тебя, и ты родишь мне сынишку, Сашку, и будет он великий, как Александр Македонский! — говорил юноша, намекая, верно, на чудесное совпадение их имён.

Она рассмеялась, просто так, от счастья. Нужно было о чем-то говорить, но говорить как раз не хотелось. А хотелось всем своим телом превратиться в нерв, тот самый, на который попадало теперь его дыхание, жадно впитывать его тепло, подобно цветку, который раскрывает лепестки навстречу солнечному свету и готов корнями выпрыгнуть из земли, чтобы только воспарить к своему светилу. Хотелось дрожать в такт вибрациям тихого голоса, который лился сейчас, кажется, не из молодого горла Филиппа, не из его упругих голосовых связок, не из недр его юношеской груди, проделывая свой таинственный маршрут за начинающим обозначаться кадыком, — а откуда-то как будто из космоса, из другой вселенной!

— Не надо, как Александр Македонский, — заверила она. — Если не ошибаюсь, его отец плохо кончил.

— Мы будем умнее, — отозвался Филипп.

Каждому новому поколению на заре его вступления в силу и свои права кажется, что оно-то уж точно будет умнее, чем все предыдущие. Но жизнь смиряет всех одинаково.

— Ой, смотри! — вдруг вскрикнула девушка и от неожиданности даже подпрыгнула на месте и тут же плотно вжалась в Филиппа. — Что это с ней?

А с ней — то есть с большой серой крысой, которая неслась прямо на них, — действительно творилось что-то странное. В любом случае, обычно крысы себя так не ведут. Она не раз наблюдала, что даже при встрече с человеком крыса старается прошмыгнуть мимо и скорее исчезнуть из поля зрения. Человек крысе не столь интересен, как, например, содержимое его закромов, и лобовой встречи этот зверь, несомненно, постарается избежать.

В последнее же время крыс на улицах стало заметно, и это не могло не встревожить человека, тонко чувствующего, что какой-то вид, незаметно перейдя в наступление, угрожает его благополучию. Крысы всегда считались ночными животными, любящими сумерки и стремящимися не вылезать без нужды в светлое время суток, тем более что летняя жара воспринималась ими тягостно. А тут прямо на тротуары стали выходить целые стайки грызунов, которые кидались под ноги, словно потеряв ориентацию в пространстве.

Крыса, которая появилась сейчас в зоне их видимости, пошатывалась, словно пьяная. Вдруг она поднялась на задние лапы, судорожным движением понюхала воздух, сделала несколько скачков, сверкая лихорадочными глазками, затем завертелась на месте волчком, после пары своих виражей харкнула кровью и упала без дыхания.

Влюблённые смотрели на разворачивающееся зрелище широко раскрытыми от удивления глазами. Появилась вторая такая же крыса, но эта оказалась более резвой и проворно перебирала лапами, скобля когтями по булыжнику, пока, наконец, ни исчезла в трещине стены одной из фанз.

— Может не стоит, Фил? — взволнованно проговорила она, почувствовав, как юноша оторвался от неё, и, наблюдая, как он направляется к крысе, попутно выбирая под ногами, чем вооружиться. — Не надо, не трогай её, она, возможно, чем-то больна…

Поздно. Филипп, к своим восемнадцати годам еще не до конца утративший мальчишеского любопытства и безрассудного бесстрашия, уже ковырялся в крысе подобранной палкой.

— Интересно же! — сказал он, и глаза его заговорщически блеснули. — Что же все-таки с ней случилось?

— Какое тебе дело до крысиных болезней?

— В сущности, никакого… Ты видела, как её вырвало кровью? Это кишки?..

Подруга, видимо, не разделяла его восторгов от зрелища мертвой крысы. Как и всякая девочка, она опасалась вида крови и вывороченных наружу кишков, бессознательно придавая этому особый сакральный смысл. А Филипп ворошил трупик крысы без особых сантиментов, без ложной жалости, — всё-таки, что ни говори, но мужчина стоит ближе к смерти, чем женщина, и не должен трепетать перед ней. Он чаще соприкасается и с этой тематикой, и со всевозможными рисками, опасными для жизни. Если наступит скорбная минута, когда у него за плечами будут стоять слабая женщина, беззащитные старики или малолетние дети, он обязан принять первый удар, поэтому сызмальства приучается не бояться глядеть в лицо смерти, в самые её глаза…

Казалось, что он и теперь не боится, просто предчувствует грядущее и сожалеет, что для него всё так рано заканчивается. Когда она, безрезультатно ожидая встречи, пришла навестить Филиппа, её проводили в комнату, которую он делил вместе с младшим братом Феликсом. Оба лежали в своих кроватях, накрытые белыми покрывалами такого же цвета, как и их кожа. Стул для гостьи поставили между кроватями, так, что она могла протянуть руку и дотронуться до одного и другого.

Семья Филиппа была не очень состоятельной, хозяйка скончалась несколько лет назад, детьми занималась экономка, а отец вкладывал средства скорее в образование мальчиков, нежели в их содержание. Поэтому Филиппу и девятилетнему Феликсу приходилось довольствоваться спартанскими условиями, но это не вызывало в них никакого недовольства. Они были благодарны отцу за его вклад в их всестороннее развитие.

— Что у тебя болит? — осторожно спросила она, ерзая на краешке стула.

Филипп улыбнулся через силу.

— Пустяки.

— Мария Николаевна сказала, что вы слегли с температурой.

— Да, может, какая-то местная инфекция прицепилась.

— Вы уже давно здесь живете, — и должны были, наверное, уже приобрести иммунитет от всех местных инфекций.

— Значит, это что-то новенькое… И вообще, лучше тебе, наверное, пока идти домой, дождаться, пока мы выздоровеем.

— Нет, я хочу остаться и помочь Марии Николаевне ухаживать за вами.

На столике напротив, между кроватями братьев, стояли несколько семейных фотографий. На одной из них была запечатлена мать Филиппа, красивая, утонченная женщина, на которую он был очень похож. Феликс пошёл скорее в отца, в его облике было больше мягкости, какой-то округлости, тогда как старшего брата отличала почти аристократическая тонкость. Рядом стояла фотография Филиппа в военной форме. Он никогда не служил, проживая вдали от родины, и эту форму ему позволил примерить какой-то заезжий друг семьи. Форма села на Филиппа, как влитая, ему не хотелось её снимать, и он упросил товарища позволить ему сделать снимок в фотоателье, на память. Филиппу очень нравилась эта фотография, хотя он не упускал случая подтрунить над самим собой, человеком без родины, который при всем своём желании не может отдать ей обычный мужской долг.

— Да, посмотри на меня такого. Лучше запомни меня таким, красивым, а не вот таким, каким видишь теперь…

— Не говори глупостей, ты обязательно поправишься! Что вы мужчины за народ такой — стоит подхватить насморк, как вы уже себя хороните! Мой отец точно такой же.

Филипп снова улыбнулся, слабенько и как-то бесцветно: было заметно, что улыбка даётся ему с большим трудом. Сам он чувствовал такую слабость, что не мог, пожалуй, оторвать руки от постели, — но ни при каких обстоятельствах не признался бы в этом любимой девушке. Жар волнами ходил по его телу: пока голова горела, ноги были словно во льду, а потом наоборот, в груди что-то булькало при каждом вдохе.

— Ты была права, — наверное, не стоило мне тогда ворошить ту крысу…

— А при чём тут эта крыса? — ужаснулась девушка.

— Да нет, ни при чём… просто так, подумалось…

Филипп стал говорить совсем тихо, у него, по всей видимости, начинался бред и ему с трудом удавалось сохранять последние капли ясного сознания.

— Фил, нет… Пожалуйста, не надо… — её глаза наполнились бессильными слезами. — А как же Россия? Как же Александр Македонский? Ты обещал…

Самые заветные мечты спутывались и плавились в жаре лихорадки, чтобы больше никогда не обрести былых форм. Тогда она ещё не знала об этом и только чувствовала какую-то щемящую остроту внутри себя, словно бы ей в грудь загнали железный шип, — не вынуть его, не переварить. Так некоторые солдаты всю жизнь носят в теле не извлечённую пулю. И она обречена была жить с этим остриём. Облик мёртвого Филиппа навсегда запечатлелся у неё в мозгу, её пронзило и пригвоздило к этому воспоминанию, хотя юноша ушёл тихо, не издав ни единого стона, только легко прикрыл глаза и глубоко вздохнул, отчего кровавая струйка, наконец, вырвавшись наружу, медленно потекла из уголка его губ, похожая на маленькую красную змейку.

Ей хотелось дотронуться до него, она занесла над его лицом руку с дрожащими пальцами, поводила ею над приоткрытым ртом Филиппа, словно надеясь уловить хоть малейшее движение воздуха, но тщетно. Подумать только, всего лишь несколько дней назад эти губы дотрагивались до её кожи, легонько, деликатно, как будто незаметно, при этом производя в ней целую бурю эмоций. Филипп ни разу не поцеловал её в губы, длил время, наслаждаясь той недозволенностью, которую сам для себя установил. А она не торопила, полагая, что у них ещё вся жизнь впереди.

— Не трогайте, пожалуйста! — голос Марии Николаевны резанул, полоснул не хуже острого ножа. — И лучше сейчас же уходите домой!

Экономку Горюнов не сразу удалось узнать из-за марлевой повязки, которую она зачем-то надела на лицо.

— Почему?

— Дома оботрите все части тела, которые были обнажены, спиртом. Одежду прокипятить! Не задавайте лишних вопросов и не теряйте времени!

Позже она узнала, что Феликс умер на следующий после Филиппа день. Мария Николаевна скончалась в конце той же недели.

Глава 2

Если бы ни отец, Оля прожила бы, наверное, жизнь скучную и тривиальную, а она этого для себя не хотела. Поэтому Олимпиаду Шишкину или, как её ласково называли дома, Олю можно было смело пробудить посреди ночи и позвать… да куда угодно позвать! Неумытая и растрёпанная, через пять минут она была уже в полной боевой готовности. Маменька заходила, бывало, к ней с гребнем, но Оля быстро научилась самостоятельно наводить на голове порядок, не чураясь простой косы, свернутой на затылке в кукиш и скреплённой шпильками. Такая крестьянская причёска, надо признать, очень шла Оле, хотя маменька и вздыхала втайне, потому что мечтала наводить своей дочке пышные локоны и замысловатые причёски.

Имя Оле дал отец, страстный путешественник, естествоиспытатель, любитель истории, который повсюду возил жену и дочку, невзирая на женские слабости и малоподьемные тяжести кочевой жизни. Со временем матушка смирилась, а Оля заинтересовалась. К тому же, глава семьи не злоупотреблял безропотностью своих дам, отчего они могли осесть и подолгу оставаться то в Греции, то во Франции, то в Китае.

1894 год как раз застал семью в Кантоне, столице провинции Гуандун. Будучи в ту пору единственным китайским морским портом, имевшим разрешение вести торговлю с другими странами, Кантон развивался особенным, ускоренным темпом и спокойно впитывал в себя европейский характер. Кантоном назвали местные земли португальцы, но Оля упрямо слышала в этом названии что-то французское, тем более что французы селились здесь с большой охотой после капитуляции Цинской империи. Англичане и французы вели с местными властями войну, получившую название Опиумной, именно с целью установить господство над этой лакомой территорией и получить возможность вести никем и ничем не ограниченную торговлю, в том числе и опиумом. Выйдя победителями из этой схватки, европейцы установили здесь сеттльмент, который не подчинялся китайским властям.

Несмотря на очевидную европеизацию, расслоение общества на богатых и бедных процветало в Кантоне столь же ощутимо, как и на остальной территории Поднебесной. Оля пропускала через себя картины увиденного с присущей её юному возрасту остротой и болью. В один прекрасный день она, конечно, проснулась с желанием перевернуть мир. Выбить из него пыль, как из старой подушки; перекроить его, как вышедшее из моды платье; надавать пощёчин старому укладу жизни, — и, может быть, тем самым вразумить его. И, конечно, она пока никому не сказала о своём жгучем желании, позволив ему медленно кипеть у неё внутри. Этот невидимый остальным жар, лихорадка, похоже, необходимы молодым людям в шестнадцать лет, являя собой как бы их внутреннее топливо. И вот что особенно интересно: этому топливу, как лаве в недрах спящего вулкана, просто необходимо бродить и набираться нужной температуры, но если вдруг невзначай рассказать об этом хоть кому-нибудь, будет тот же эффект, что снять крышку с кипящей кастрюли. Поэтому Оля и скрытничала, даже с маменькой, — хотя та была в высшей степени эмпатична и сострадательна — не решалась поделиться сокровенным.

На самом деле, маменька была для Оли эталоном женщины, но именно из-за этого дочь боялась обнажить свои душевные страсти, — вдруг бы они показались Ирине Федоровне не идеальными? Оля старалась подражать матери, но не знала, с какой стороны к этому подражанию подступиться. Ей казалось, что она идёт в обратную от матери сторону. Вкупе с частыми переездами, сменой места жительства, порой кардинальной и крутой, пейзажей, окружения, знакомых, которые крутились перед глазами девочки какой-то сумасшедшей вереницей, с необходимостью изучать, чтобы хоть как-то изъясняться с местными, разные, зачастую абсолютно непохожие друг на друга языки, окунаться в чужеродные обычаи, у Оли сформировался особый тип поведения, независимый и даже непокорный.

«Чтобы чего-то добиться, я должна уметь говорить нет, даже самой себе», — похоже, со временем это стало негласным девизном девочки.

Она с большим любопытством осматривала местные достопримечательности и фанзы бедняков. Раньше эта культура была совсем чуждой Олимпиаде, и перед переездом в Китай она была уверена, что ей никогда не удастся полюбить его культуру и обычаи. Еда здесь была странная и даже порой отвратительная для европейца, привыкшего к совершенно иной кухне. Хорошо, что папа привёз сюда их повара, который из местных продуктов делал вполне сносную и привычную для них еду. Будучи подростком, Оля ела немного. Её отказ от еды походил на капризы, но есть ей действительно не хотелось, особенно в летнюю жару. Девушка вполне могла подкрепиться сырой морковкой или огурцом. И всё больше гуляла, смотрела, впитывала, ища, как бы полюбить своё новое место жительства и куда бы приложить свою неуёмную энергию.

Куда только ни заводило Олю её желание быть полезной вкупе с жаждой сделать этот мир лучше и прекраснее! Начала она с вполне благовидного занятия: помогала в лавке, ассортимент которой наполовину состоял из книг, и наполовину — из чая и местных сувениров. Лавка пользовалась успехом, — она находилась в самом центре города, — и туда любили заглядывать путешественники, сходившие в порту, а также местный бомонд, которому нужно было как-нибудь скоротать время. Владелец лавки собственноручно заваривал для гостей чай, переливая ароматную жидкость различных оттенков из прозрачного чайничка в глиняный и обратно. По сути, никакого другого смысла в этих манипуляциях не было, кроме как потешить публику. Иногда он просил Олю переводить своё витиеватое повествование о каком-нибудь сорте чая, и девочка, не совсем разбираясь в тонкостях искусства чаепития, несла околесицу, выдуманную на ходу. Но гости оставались довольны, хваля напиток и интереснейший рассказ, погрузивший их в «аутентику»… выдуманную русской девочкой, которая была рождена на берегу Эллады в семье русских путешественников.

Нередко захаживали матросы с кораблей, просто поглазеть на содержимое витрин. Они не особо раскошеливались, берегли деньги на местных проституток. В такие моменты китаец приказывал Оле спрятаться под прилавком и сидеть там, как мышка, — он клятвенно пообещал отцу Оли, что будет оберегать девочку от мужского внимания. Сам он услужливо стоял, то и дело отпуская короткие поклоны в сторону гогочущих матросов, с неизменно приветливой улыбкой на губах, которая ещё значительнее вычерчивала «гусиные лапки» в уголках его раскосых глаз. Оле, честно сказать, становилось жаль старого китайца, который был весь изранен в стычке с английским отрядом у моста Балицяо в 1860 году и лишь чудом избежал смерти, — а теперь вынужден заискивающе улыбаться иностранным матросам, которые, думая, что владелец ничего не понимает, злостно шутили над его лавочкой. Сама Оля, скрючившими в неудобной позе под прилавком, понимала многое, и грубые насмешки матросни разжигали в ней желание подняться во весь рост и надавать пощёчин по их небритым брылям.

Вскоре, как бы ни нравился Оле внутренний мирок лавки с его особым запахом: от бодрящего аромата зелёного чая до терпкого, источающего запашок костра и вяленой колбасы, красного; с его переливчатой игрой света и тени, посреди которой оседали крохотные пылинки; с его разноголосьем, привозившим и увозившим приветы в разные точки мира, — она ушла оттуда. Это было не то, к чему стремилась её мятежная душа. Оля была здесь нужна, но её не удовлетворяло стояние за прилавком, она хотела приносить какую-то более значительную пользу. Она хотела приносить себя в жертву. А жертвы в букинистической лавке не очень-то получилось.

Глава 3

— Пап, я устроилась в Кантонскую больницу, — сообщила Оля с полыхающими от восторга щеками во время одного из ужинов.

— М-да? — мурлыкнул отец, отложил в сторону альманах по истории Цинской династии и внимательно, испытующе воззрился на дочь. Он всегда так на неё смотрел, полагая, что лучшим образом демонстрирует свою заинтересованность в дочери, а Оля внутренне вся трепетала под этим взглядом, чувствуя какую-то неподъёмную ответственность перед этим невысокого роста и в силу своего возраста уже слегка одутловатым человеком. — Ты уже больше не работаешь в книжной лавке?

— Нет.

— Тебе разонравилось? Жаль, потому что там были живые люди, а живые люди, это как книги с голосом, которые сами расскажут тебе массу занимательных вещей, притом абсолютно бесплатно. Люди любят говорить и особенно любят, если их слушают. Не стоит пренебрегать этим, Оля, — внимательному и наблюдательному человеку живое общение с людьми открывает целые вселенные!

— За всеми этими историями можно и себя легко потерять.

— Нельзя, если иметь трезвую голову на плечах. Ну а что же с бюро переводов? Тоже надоело?

Оля молчала, вдруг испытав жгучий стыд оттого, что её подозревают в недобросовестности. Да, бюро переводов ей тоже быстро наскучило. Она мечтала быть проводницей, поводырём людей, чьё незнание языка делало их незрячими и уязвимыми в мире другой культуры. Поначалу это показалось Оле величайшей миссией, — словно маяк, разрезающий тьму световым мечом, нести людям утешение и уверенность, подводя их к твёрдой почве, на которую не страшно ступить ногами. Идиллия была вероломно нарушена руководителем бюро, который, когда не было заказов, распоряжался Олей как уборщицей, секретарем, почтальоном, — одним словом, разнорабочей, — и эйфория от осознания себя великим переводчиком и просветителем мгновенно сошла на нет. Ещё некоторое время Оля помучилась, буквально приказывая себе идти на свою переводческую голгофу, но однажды собрала волю в кулак и закрыла за собой эту дверь, как ей казалось, навсегда. Оля была уверена, что это решение сделало её сильнее, а, оказывается, со стороны это выглядит проявлением слабости и непоследовательности и очень похоже на очередной каприз. Ей захотелось убедить отца, что её решение было осознанным, взвешенным и взрослым.

— В Кантонской больнице, мне кажется, я смогу найти себя.

— Это замечательно! — подхватила мама, послав в сторону отца короткий укоризненный взгляд. — Что тебе там поручили?

— Я — санитар, мы осуществляем до- и послеоперационный уход за больными, дезинфицируем инструмент, — а это очень ответственно, — у меня поначалу руки все время дрожали и казалось, — даже снилось по ночам, — что я плохо что-то обработала, поэтому по утрам, пока ещё не начали оперировать, я вставала и бежала всё перепроверить! — Оля просияла от восторга. — Что ещё? Кормим больных. Больница существует под эгидой американского миссионерского общества врачей.

— Да, я слышал об этом: её основателем был некий Питер Паркер, кажется… Ох уж эти янки, как искусно они подделываются под обстоятельства!

— И это говоришь ты, закоренелый филантроп? — улыбнулась мама.

— В этом как раз и проявляется мои филантропические убеждения, Ириша! Ибо я, имея богатый опыт жизни в разных странах, глубоко убеждён, что каждый народ, даже самый малочисленный, имеет право на самоопределение и не должен быть вероломно «утоплен» другой, пусть и более сильной нацией. Это недопустимо! Что же делают тут янки со своей больницей? Они играют на самых насущных потребностях человека, — например, в здоровье. Страдающий человек готов на всё, чтобы получить избавление от муки. Вспомни, Ириша, как разболелся у тебя Париже зуб и как удачно там оказался по случаю конгресса доктор Лимберг, — так ты потом бегала за ним и готова была ему руки целовать! Так и тут: больница была открыта не только с гуманной целью врачевания, но и с задачей привлечь местное население, очаровать его и через это — подчинить! Паркер — протестант и хочет нести свою религию в массы, «просветить», так сказать, местное население, которое им там, на западе, кажется малограмотным и отсталым. А рядовые китайцы и рады стараться: за простые и порой весьма дешевые блага она готовы поступиться великими убеждениями и памятью предков. Однажды я наблюдал картину, от которой мне сделалось досадно и стыдно, хоть сам я не китаец. Американские пилигримы, одетые в белые сорочки и новомодные таксидо, доставали из карманов леденцы, а бедные китайские ребятишки окружили их и шумели наперебой. Каждый норовил подставить свою ладошку так, чтобы добрый дяденька положил карамельку именно ему. Дети, которые только что мирно играли вместе, теперь смотрели друг друга недобро посверкивающими глазёнками, норовили протиснуться вперёд, грубо отпихнув товарища. Братство, вызвавшее было у меня умиление, рассыпалось, как песчаный замок, слизанный морским прибоем. Конечно, это всего лишь дети, падкие на лакомство, но взрослые, разве не ведут они себя точно так же? У взрослых свои лакомства, но ради них они готовы забыть о своей национальной гордости и заложить брата. Русские, к сожалению, столь же падки на разного рода вознаграждения и поощрения, как и китайцы. Покажи русскому пухлую стопку ассигнаций, — и он уже забыл, что он — русский и православный, и что брат его — тут, а не за океаном. Мы, конечно, вынуждены идти с нашими иностранными партнерами плечом к плечу, но никогда не сможем на это плечо опереться или в это плечо поплакаться.

— Пап, я встретила в больнице врачей, которые ничего не берут за свой труд и строго-настрого запрещают носить им подарки…

— Зачем им эти побрякушки? Я не говорю о дешевых стеклянных бусах, амулетах и жертвенных баранах. Я говорю о влиянии! Влиянии, которое достигается такой вот безвозмездной благотворительностью.

— Зачем ты все это говоришь Оле? Вспомни себя в юности — как ты был склонен идеализировать всех вокруг! А твои преждевременные развенчания могут нанести вред её ещё столь юной душе.

— Это избавит её от заблуждений в жизни.

— Послушай, но ведь и у тебя в её возрасте имелись заблуждения. Сколькие из тех, кого ты идеализировал, на деле не оказались проходимцами и негодяями? Но тебе, между прочим, оставляли право на приобретение личного опыта.

— Зачем тогда вообще нужен отец? Я предпочитаю сам научить собственную дочь вместо того, чтобы это сделали другие люди и непонятно какие жизненные обстоятельства.

— Хорошо. И каким, по-твоему, должен быть человек? — спросила матушка, а Оля навострила уши. Отец ответил не раздумывая и как-то даже резко, как будто ответ уже давно созрел у него внутри, и он сам, Алексей Петрович Шишкин, старался координировать свою жизнь с выработанным правилом.

— Человек должен быть… альтруистом. Да, альтруистом, Оля. Если он, конечно, хочет прожить жизнь не бесполезную. Кто-то сказал: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода. Я считаю это высказывание в высшей степени великим! Можно умереть скоропостижно, и дай нам Бог, чтобы это случилось за родину, или за честь, или за жизнь слабого. А можно умирать ежедневно, посвящая себя человечеству, расходуя себя по крупицам и не претендуя на их восполнение. Отдавай себя там, где ты поставлен, тем людям, которые тебя окружают, будь честен, даже если тебя никто не видит: не бери ни из общего котла, ни из чужого, — лучше остаться голодным, чем съесть украденный хлеб. Больница, возвращаясь к ней, не должна иметь никаких связей с политиками и лоббировать чьи бы то ни было интересы, кроме интересов людей, обратившихся туда за помощью.

— Я не вижу ничего страшного в том, чтобы взять деньги у тех, кто их может дать, и потратить на благое дело, Алёша. Врачи тоже должны иметь средства к существованию. Всякий труд должен быть оплачен, и, если больница ведёт бесплатный приём, нужно же из чего-то платить жалование персоналу.

— О, поверь мне, персонал там не бедствует! Давай проведём эксперимент: завтра Оля спросит любого врача оттуда, готов ли он пожертвовать жизнью для своего пациента? Многие скажут, да, конечно, с самым проникновенным взглядом и гримасой презрения к опасности. Но во что превратится этот герой, если сказать ему, что он сейчас вот лишатся своего жалования? Без жалования нет героев! Без денег нет борцов за справедливость, потому что с ними поступают несправедливо, если не оплачивают их борьбу! Самоотверженность сегодня приходится стимулировать.

Оля закусила губу и почти не дышала, напряженно обдумывая всё, что теперь слушала из уст отца.

— А самоотверженность, — тем временем продолжал он, — это самоумаление до смерти: ты не боишься ни голода, ни холода, ни страданий, если это может помочь другому человеку. Потянут они это, твои бесхребетные врачи? Не стоит искать выгоды за счёт другого человека, надеяться на нём навариться, пополнить свой кошелёк за то «добро», которое с горем-пополам сумел ему сделать. А что, если быть как добрый родитель: разве добрый родитель попросит у своего ребёнка компенсацию за заботу о нём? О нет, забота эта совершается естественно, по любви. Но в нас слишком мало любви к другому человеку, другой вызывает в нас отвращение, в лучшем случае — снисхождение, но никак не любовь. И посвящать себя другому мы никак не хотим, какая-то мизерная милость уже рассматривается нами как великий подвиг, за который следы наши должны посыпать розами…

Глава 4

Оля, хоть и не подавала виду, долгое время находилась под впечатлением услышанного от отца. Как это там было? «Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет… то останется одно; а если умрет… то принесет много…» Эти слова беспрестанно крутились у неё в голове, и она снова и снова возвращалась к их обдумыванию. Интересно, кто это сказал? Оле непременно захотелось узнать, кто автор этих строк, которые как нельзя лучше и точнее отвечали её внутреннему состоянию. Надо же, как трудно ей было придать форму своим переживаниям и облечь в слова неуловимые, тающие тона своих чувств — а вот этому мыслителю удалось отыскать такое мощное сравнение с маленьким зерном…

После смены в больнице наступает вечер, неся в себе усталость, от которой испытываешь непередаваемое удовольствие. День прожит не зря, всё это время ты был кому-то полезен. Дыхание замедляется, но дышится легче, чем в дневной беготне и суете. Треволнения улеглись, кровь может пульсировать спокойно по расслабленным венам, грудь — медленно сокращаться и вздыматься, неспешно совершая свой цикл. Вдох-выдох. Никакая внезапная новость или необходимость бежать с этажа на этаж не сможет застать тебя врасплох. Блаженство…

Олимпиада расстегнула ворот льняной сорочки, отметив, как неприятно льнет к пальцам потная кожа на груди. Эти весенние дни выдались жаркими и, помноженные на трудовые подвиги, стали настоящим испытанием для организма. Оля стянула с головы косынку и засучила по локоть рукава, взяла таз, наполнила его прохладной водой и стала обтирать лицо и открытые участки тела сначала спиртовым раствором, а затем смоченной в воде марлей.

Процесс обеззараживания проходил весь персонал после окончания смены. Оля, не имея медицинского образования, аккуратно прислушивалась к требованиям врачей и строго исполняла все предписания. Ей нравилась аскеза в профессии врача, и она, хотя и была простой помощницей, всеми силами старалась соответствовать возложенной на неё миссии.

С улицы донеслись молодые голоса; весёлые, смешливые, они так и тянули к ним присоединиться, но только не Олю. Не теперь: теперь она очень устала и пойдёт домой, чтобы там, спрятавшись за непрозрачными белоснежными шторами, побыть наедине с собой, обдумать события дня или просто вознаградить себя порцией хорошего чтения. Именно поэтому Оля позже всех пришла в комнату для персонала, где можно было умыться и переодеться.

Неожиданно туда вошёл Филипп, внеся коробку с бинтами и ванночку с чистым инвентарем, прикрытую плотной салфеткой, от которой приятно пахло хлором.

— Не решила пойти с нами?

— Нет, спасибо.

— Почему?

— Устала. Вернусь домой — и сразу лягу спать.

Её извинение выглядело не слишком правдоподобно, но Оля не хотела признаваться, что, даже будучи на пределе своих сил, она вернётся домой и, поужинав стаканом воды, с жадностью развернёт на коленях французский альманах по медицине, который одолжил ей старый знакомый — китаец из букинистической лавки. Ей хотелось знать больше, чем знали другие, — те молодые люди, которые, как и она, пришли в качестве добровольцев в Кантонский госпиталь. Олю охватывало какое-то грандиозное чувство, восторг, когда она могла продемонстрировать остальным что-то сверх того, что от неё ожидали.

Филипп, расставляя по полочкам инвентарь и что-то неспешно рассказывая, бросал на Олю мимолётные взгляды. Они познакомились сегодня, она была на два года младше его, но при своём невысоком росте и миниатюрном телосложении поражала неутомимостью и крайней работоспособностью. Она всегда была под рукой у персонала больницы, удивительным образом сочетая в себе умение молниеносно прийти на помощь, при этом не мешая и не навязываясь. Со сверстниками говорила мало и как бы нехотя, словно бы любые праздные разговоры, — которые в великом множестве ведутся среди молодёжи, — отвлекали её от того, ради чего она была здесь. Многим она показалась холодной выскочкой, и с ней пресекали доверительное общение.

Филипп вдруг почувствовал, как что-то зацепило его и упрямо влечёт к этой девушке. Он старался смотреть ей в лицо, как и положено при доброжелательной беседе, но вдруг поймал себя на том, что видит Олю какими-то кусочками, и эти картины начинают будоражить его воображение, брать за живое и не отпускать. Он видел, как приоткрылись её коралловые губы, когда она что-то в очередной раз ответила ему. От его пылкого взора не ускользнуло, как вздымается тоненькая ключичная косточка, выглядывая из-под грубоватой льняной сорочки серого цвета. Наконец, эти загорелые руки, оголенные до локтя…

Неужели он никогда не видел голых запястий у прекрасного пола? Видел. Возможно, не столько, сколько его приятели, похваляющиеся многочисленными победами над девичьими сердцами, — но видел же! А, может, весь секрет в том, что он видел, но не смотрел? Его отличала природная целомудренность, которую сам Филипп почитал за застенчивость. Но вот настал, похоже, тот день, когда Филиппу не захотелось больше стесняться; он открыл, что смотреть на очертания Олиных губ, тонких рук и суетящихся пальчиков, — доставляет ему не меньшее удовольствие, чем прошвырнуться с приятелями по улицам, пострелять из рогатки или пойти на рыбалку. И даже большее.

Детство с его нехитрыми предпочтениями начало ускользать, рассеиваться, уступая место другим, волнующим своей новизной желаниям. Филипп пока ещё не подпускал эти желания на близкое расстояние, но его капитуляция перед ними была лишь вопросом времени.

— Ну что, вы идёте? — спросил Михаил, бочком протиснувшись в дверь.

Миша и Фил были давними друзьями и компаньонами во всех затеях. Миша, со свойственной ему аккуратностью и скрупулезностью, конечно, помнил, при каких обстоятельствах они познакомились, а вот Фил забыл. Вот бывает такое, — как провал в памяти, — но Миша не напоминал, отчего казалось, что они знают друг друга с пелёнок, хотя встретились они в общем-то не очень давно, когда семья Угрюмовых обосновалась в Кантоне. Мишин отец-священник был направлен в Китай вместе с русской православной миссией. Над Филиппом Горюном и Михаилом Угрюмовым по-доброму шутили, намекая на созвучность их фамилий и называя эту парочку не иначе, как «суровыми нордами».

Пойти освежиться холодным лимонадом после жаркого трудового дня было идеей Михаила. Он пригласил всю молодёжь, подрабатывающую в госпитале, сказав, что сегодня они уж точно это заслужили.

— Мы пойдём с удовольствием, если ты угощаешь! — последовал смешливый ответ.

— Хорошо, — пожал плечами Михаил, про себя прикидывая, сколько юаней накануне оставалось у него в кошельке.

— Ничего себе! С каких это пор русская православная миссия такая богатая? — пошутил кто-то.

Михаил пропустил шутку мимо ушей, лишь улыбнувшись в ответ, то ли своему собеседнику, то ли собственным мыслям. У него в голове тут же завертелась любопытная игра слов: «Конечно, православная миссия — БОГатая, даже если денег вечно не хватает»…

— Можно я позову новенькую? — подсел к Михаилу Фил и по-дружески подтолкнул того локтем в бок.

— Олимпиаду? Конечно, зови! — просиял Михаил.

И вот теперь Филипп, направляясь в смежное помещение, чтобы умыться, бросил оттуда Михаилу:

— Прости, друг! Наверное, сегодня не получится. В другой раз…

Олимпиада даже не заметила, как исчез Михаил; она вообще обращала мало внимания на мальчишек, они казались ей какой-то одной безликой массой, вечно нестриженой, долговязой и занудной. Которая интересуется только тем, чтобы прошвырнуться с приятелями по улицам, пострелять из рогатки или пойти на рыбалку. И вот теперь, когда, закончив все дела и напоследок обведя вокруг себя удовлетворённым взглядом, Оля направилась домой, как будто мощная невидимая рука, поймав её за шиворот, заставила остановиться в дверном проёме.

В прямоугольнике, который вдруг показался Оле самой лучшей, самой совершенной формой, стояла, высвеченная лучами вечернего солнца, обнаженная до пояса фигура вчерашнего мальчишки, которая теперь, сама того не осознавая, стала распускаться особой красотой, приобретая мужские очертания. Филипп стоял к Олимпиаде спиной, склонившись над тазом с прохладной водой. Неизвестно, намеренно ли захотел он сделать её свидетельницей своего омовения, или же, напротив, думая, что Оля уже ушла, тихонько проскользнув мимо двери, дал себе полную свободу освежить уставшее тело. Какое это было наслаждение — почувствовать прикосновение прохладной влаги к утомлённой коже, поплескаться пусть и в маленьком тазике, поежиться, покрыться гусиной кожицей, которую затем растереть грубым льняным полотенцем!

Оля стояла поражённая, невольно рассматривая сокращение каждой мышцы, зрачками ловя каждый перелив света и тени на белоснежной спине Филиппа. Это зрелище напомнило ей игру жемчужных мамин бусин, которые та в полумраке медленно тянула из своей чёрной палехской шкатулки — дорогой сердцу сувенир о России. Движение бусин, постепенное подсвечивание каждой из них, одна за другой, превращение маленького серого камушка в великолепный перламутровый шарик, завораживало Олю, которая в остальное время была абсолютно равнодушна к драгоценностям. Непонятно почему в её памяти сейчас всплыло такое воспоминание — возможно, что по остроте переживания, по глубине и интимности эти две картины оказались схожи и дарили какую-то завораживающую усладу для глаз. Оля не понимала, что за странное щемящее тепло рождалось в самой сердцевине её маленького тела, в районе пупка, и спиралью расходилось в разные стороны, размывая неприступную Олю-недотрогу, которая и не смотрела в сторону мальчишек, считая их слишком грубыми и недалёкими. Испугавшись нового переживания, Оля бесшумно повернулась на своих маленьких каблучках и на цыпочках вышла из здания больницы.

На эспланаде уже никого не было, молодёжь удалилась веселиться, а вместе с ней удалился и весь шум-гам, уступив место приятной тишине, которая баюкала изнурённую зноем листву.

Олимпиада напоследок обернулась и окинула взглядом Кантонский госпиталь, — как делала всякий раз, когда прощалась с ним до следующей смены. Она уже успела полюбить это строгое здание, своими фасадами создающее ощущение полной защищённости и уверенности, — настолько монументальными и мощными вырастали они перед зрителем. Впечатление неприступной крепости скрашивали разбитые по периметру сады, зелёные насаждения украшали также крышу основного корпуса, где можно было прогуливаться и отдыхать в беседке, возведённой в стилизованном китайском стиле, с шатровой крышей.

Помпезные главные входы были украшены белоснежными колоннами, поддерживающими просторные балконы, с которых открывался прелестный вид на город. Балконы и балкончики были забраны белыми рядами пузатых балясин. Большие застекленные окна и двери позволяли солнцу и воздуху проникать в помещение, тем самым создавая благоприятный климат для пациентов. С внутренней стороны створки были снабжены занавесками, от запаха которых Оля всегда приходила в восторг, как и от запаха чистой медицинской формы, фартуков и полотенец.

Но особенно нравилось Оле каменные наличники на окнах первого этажа. Неизвестно, о чём думал архитектор при создании своего проекта, но Оле эти окна неизменно напоминали элементы древнерусского терема. Округлые с небольшим защипом наверху, они повторяли форму православного купола-луковки. Чем вдохновлялся их зодчий? Возможно, как и у Оли, у него была какая-то таинственная связь с Россией?

Маменька, по-женски наставляя Олю, говорила, что оголять торс для мужчины — вульгарно. «Видно, он действительно думал, что я уже ушла. Какой стыд! Получается, что я за ним подглядела?!» С мыслями о Филиппе Оля, сама того не осознавая, не расставалась всю дорогу домой. «Хотя… стыдно ли мне на самом деле?» Оля с удивлением обнаружила, что ни капельки ей не стыдно и что она снова и снова возвращается к воспоминаниям о Филиппе с каким-то жгучим наслаждением. Интересно, какое впечатление у Филиппа сложилось о ней, интересна ли она ему, ведь именно он первым подошёл к ней знакомиться?

Оля вернулась домой задумчивая и загадочная, поужинала, как обычно, в рассеянном состоянии. Так как это было привычное её поведение за столом, никто не заметил ничего подозрительного. Потом, как и собиралась, села читать альманах, в котором ровным счётом ничего не поняла, перечитывая одну и ту же строку по десять раз. Как ни заставляла себя Оля, не могла сосредоточиться на смысле прочитанного, мысли постоянно сбивались в сторону.

Вдруг она услышала глухой стук в окно (её комната находилась на первом этаже их небольшого дома), — как будто кто-то легонько ударил пальцами в стекло или по железному отливу. Оля отбросила альманах в сторону и поспешила к окну со свойственным её возрасту бесстрашием. За окном никого не оказалось: может, кто-то решил похулиганить и, постучав, сразу убежал. Может, прячется теперь в кустах или присел под окном, вне зоны видимости Оли. Досадная гримаска набежала на лицо девушки, но тут же растаяла, потому что с той стороны на окне лежал букет великолепных пионов, четыре розовых и один снежно-белый, с редкими розовыми прожилками в самой сердцевинке. Оля открыла ставню и трепетно взяла букет в руки, — неземное благоухание в секунду окутало девушку, заполнив ноздри и отозвавшись сладостью на языке. Прижимая букет к груди, Оля выглянула в окно, — никого! Ну и ладно: она всё равно догадалась, от кого эти цветы. Надо же, оставив друзей, он последовал сюда, чтобы узнать, где она живет, совсем как герои старых баллад, распеваемых трубадурами… Оля почувствовала, как в сердце её кольнула раскалённая иголочка, отчего-то захотелось танцевать, и девушка, вальсируя, прошлась по комнате. Это был первый букет в жизни Оли, и пионы, которые раньше казались ей обыкновенными цветами, отныне стали самыми любимыми.

Глава 5

Однажды в Кантонский госпиталь привезли китайца с повреждённым глазом. По слухам, он служил моряком и, поскользнувшись на мокром пирсе, упал и напоролся глазом на металлический штырь. Когда его доставили, он оказался пьян, и, по намекам дежурного врача, это было опиумное опьянение. Оля смотрела на этого пациента с изумлением: потеряв глаз, он очнулся и вёл себя, как ни в чем не бывало, — словно бы и не лишился жизненно важного органа. Ел с аппетитом, бодро прогуливался по эспланаде госпиталя, со всеми здоровался и заговаривал, шутил, говоря: «У меня ведь есть ещё второй глаз, — если потеряю его, тогда и буду думать, что дальше делать!»

Олю поразило, насколько легковесно он отнёсся к своему увечью. В самом начале она даже восхитилась этим человеком, которого звали Пинг — «твёрдо стоящий на ногах» — из-за чего она действительно приписала ему твёрдость духа, стойкость и несгибаемо