Как видим, Шувалов здесь без труда совмещает роль своеобразного провокатора, и через много лет с нескрываемым удовольствием вспоминающего о том, как он устраивал скандальные встречи поэтов, с ролью миротворца, ценящего приятную беседу44.
Тимковским41), однако трудно и не заметить, что данная точка зрения не отменяет иных, не менее традиционных42 и даже восходящих к тому же источнику представлений о мотивах, которыми руководствовался Шувалов, развлекая себя и своих гостей перепалками поэтов, отнюдь не склонных ограничиваться «приятными и полезными» беседами43, ср. в частности: «В спорах же чем более Сумароков злился, тем более Ломоносов язвил его; и если оба не совсем были трезвы, то оканчивали ссору запальчивою бранью, так что он высылал или обоих, или чаще Сумарокова. Если же Ломоносов занесется в своих жалобах (говорил он), то я посылаю за Сумароковым, а с тем, ожидая, заведу речь об нем. Сумароков. услышав у дверей, что Ломоносов здесь, или уходит, или подслушав, вбегает с криком: не верьте ему, ваше превосходительство, он все лжет; удивляюсь, как вы даете у себя место такому пьянице, негодяю. – Сам ты подлец, пьяница, неуч, под школой учился, сцены твои краденые! – Но иногда мне удавалось примирить их, и тогда оба были очень приятны» (Тимковский 1874, 1453—1454; впервые: Москвитянин. 1852. Кн. 2
Через два года после статьи Живова вышла в свет заметка М. Л. Гаспарова, который показал, что «собственные оды Сумарокова развертываются ничуть не более связно и логично, чем оды Ломоносова. И те и другие строятся одинаково – из блоков по нескольку строф: зачин, концовка, в кульминации – картина («я зрю», в небесах является Бог, или Россия, или Премудрость, или Петр I, и гласит величие адресата оды), в промежутках – изображение России (часто), изображение государыни (редко), иногда воспоминание о ее воцарении, всегда изображение торжества и ликования, при надобности – картины войн или апофеоз наук. Все эти темы переходят из оды в оду и лишь каждый раз монтируются в ином порядке и пропорциях, у Сумарокова нимало не логичнее, чем у Ломоносова <…>. Оды Сумарокова могут казаться более цельными разве что потому, что они короче, то есть легче охватываются вниманием. Более того: когда Сумароков перерабатывает первые, пространные редакции своих од для «Разных стихотворений» 1769, а потом для «Од торжественных» 1774, то он немилосердно их сокращает <…> без всякого внимания к композиционной связности: ода превращается в россыпь изолированных строф. Как, критикуя Ломоносова, Сумароков сортировал его строфы на хорошие и плохие, так критиковал он и себя и отбрасывал непонравившиеся строфы, ничем их не заменяя40. Результатом был беспорядок еще больший, чем у Ломоносова. Все это, конечно, не значит, что межд
Ломоносов, по справедливости, может называться отцом нашей словесности: он первый составил русскую грамматику; вскоре за тем реторику или правила для сочинений, дал нам теорию слога и оставил многие образцы прозы, ввел новое тоническое стихосложение и представил м
Лирическая поэзия до него заключалась в одних народных песнях и некоторых духовных Псалмах Симеона Полоцкого и Св. Димитрия Ростовского. – Ломоносов первый показал образцы высоких торжественных Од, написал несколько Псалмов, которые доселе поются гражданами и поселянами. Он восхищался экзаметрами, но сам не употреблял их; писал только ямбамии хореями; и эти стопы в нашем стихотворстве оставались единственными почти до нынешнего столетия»
Русский язык обязан ему правилами, стихотворство и красноречие формами – тот и другие образцами» (
Лирическая Поэзия до него заключалась в однех народных песнях и некоторых духовных Псалмах, писанных силлабами, Симеона Полоцкого и Св. Димитрия Ростовского. Ломоносов первый дерзнул сию дщерь природы <…> возвысить до подножия Трона Русских Царей и с другой стороны, низвести ее от хоров Храма до торжищ и хижин, где его Псалмы доселе поются гражданами и поселянами <…>» (Глаголев, 4, 113—114); вариация этого текста: «Ломоносов почитается <…> творцом Русской классической поэзии. Он, дав юной поэзии нашей новые формы и меру стихов, испытал свои силы в роде Лирическом, Дидактическом, в Эпопее и Драме; – и образцами своими надолго утвердил в нашей Словесности формы разных стихотворений. Лирическая поэзия
Вероятно, и Меншуткин, и Князев помнят, отчасти разделяют (и стараются смягчить) существенно более резкие суждения об исторической ограниченности поэзии Ломоносова в статье Белинского «Русская литература в 1841 году»: «Б. – Вот Ломоносов – поэт, лирик, трагик, оратор, ретор, ученый муж… // А. – И прибавьте – великий характер, явление, делающее честь человеческой природе и русскому имени; только не поэт, не лирик, не трагик и не оратор, потому что реторика – в чем бы она ни была, в стихах или в прозе, в оде или похвальном слове – не поэзия и не ораторство, а просто реторика, вещь, высокочтимая в школах, любезная педантам, но скучная и неприятная для людей с умом, душою и вкусом… // Б. – Помилуйте!
Ломоносов – истинный поэт, а недостатки его поэзии (или то, что по прошествии лет может казаться недостатками) обусловлены исторически: «Ломоносов, несомненно, был в душе поэтом, как это видно по многочисленным, истинно поэтическим местам его стихотворений, и если его похвальные оды нередко кажутся лишенными поэтических достоинств, то необходимо принять во внимание те искусственные условия, которым они должны были удовлетворять, и те отношения <…>, в которых находились поэты того времени к своим покровителям.
Эстетическая ценность формы в искусстве определяется степенью легкости, с какою она вызывает в нашей душе процесс вчувствования или эстетическаго суждения, иными словами, мерою, в которой она говорит нам чтолибо, а лирика Ломоносова волновала и приводила в восторг современников, как никакие другие поэтические произведения века, восхищала возвышенною красотою содержания и слова несколько поколений потомков» (