— Ну а ты. Скажи «птичка».
— Типочка.
— Так, теперь ты попробуй.
— Типочка.
— А ты? Сможешь сказать «птичка»?
— Типочка.
— Хорошо. Последний шанс (дочке № 3) — скажи «птичка».
— Голубь!
— Эй, ребята! Давайте учиться произносить трудные слова по-русски. Ну вот ты — скажи «птичка».
— Типочка.
какой больше нравится? (Предлагает девять вариантов.)
— Боже, да они все идеальны. Сколько времени ты на это потратил?
— Неделю.
— А тебе заплатят?
— За что?
— Да за работу. Ты знаешь, сколько бы они заплатили профессиональному графику? А тебя просто используют бесплатно.
— Деньги? Да я об этом и не подумал. Вообще разве человеку свойственно думать о деньгах?
— Мама, я тут рекламные плакаты сделал к школьному вечеру. Тебе
Мама, мама, моя любимая жилеточка больше на мне не застегивается.
— Ну, значит, самое время отложить ее в сторону для твоего младшего брата.
— Зачем это для брата? У меня же будут свои дети — вот пусть они ее и носят.
И это не о жадности, но о желании (уже в три года) увековечить себя в живом продолжении, потому что так-то он обычно щедро всем делится.
Пошла с детьми гулять в парк. Встретили там моего коллегу — ведущего ежедневной программы на ТВ, заядлого бодибилдера.
Сын ему:
— Какие у тебя мускулы! Вау! А ты, случайно, не хочешь жениться на нашей маме?
Коллега опешил, но тут в разговор вмешивается второй мой сын, адресуясь к первому:
— А зачем ему жениться на нашей маме?
— Чтобы он ее защищал. Видал, какой мощный?
— Неее, нашу маму защищать не надо, наша мама сама кого хочешь защитит!
Не рвите это сочинение. В нем не чужие мысли, а мои личные!».
Вот тут-то в игру и вступила моя классная руководительница.
И не тем, что упорно продолжала оценивать двойками мои сочинения, заставляя меня делать их все более и более длинными и витиеватыми, что и сейчас видно по моему стилю.
И не тем, что в какой-то момент она начала рвать эти мои опусы вместе с оставшимися в тетради чистыми листами — пусть это и не соответствовало культивируемому в нас навыку быть экономными под стать советской экономике, чем спровоцировала меня впредь сопровождать их стандартными постскриптумами: «Пожалуйста!
все равно закипала — чуяла, что принципы демократии и социального равенства нарушены и в этой странной формулировке отказа.
А начиная с четвертого класса учитель литературы и по совместительству наш классный руководитель регулярно ставила мне двойки за сочинения.
— Почему? — вопрошала я в недоумении.
— Потому что нечего списывать!
Я, конечно же, не списывала, но внутренний борец за справедливость заставлял меня выстраивать оборону не вокруг этой вопиющей клеветы, а вокруг все того же принципа равенства и братства.
— Все списывают, — бросалась я в атаку. — Но имеют твердые четверки.
— Да, — кивала она. — Потому что каждый сверчок должен знать свой шесток. Они получают четыре, так как списывают с учебников. А ты, зазнайка, — с академических изданий!
Вот, например, были у нас в классе мальчик и девочка: Леня и Лена.
Леня был изнежен, неспортивен и вязал на спицах.
Лена коротко стриглась и серьезно занималась фехтованием.
Так вот, вызывая их к доске или произнося их имена и фамилии при рядовой перекличке, учительница регулярно меняла буквы, превращая Леню в Лену, а Лену в Леню.
День за днем, год за годом.
А меня, в том числе и за возмущение по этому поводу, отказалась рекомендовать к приему в пионеры.
Потому что «все дети как дети, а ты обособляешься».
И хотя я в свои девять понятия не имела, что обозначает этот глагол,