, как милее ты, смиренница моя. О, как мучительней тобою счастлив я, когда… Ты предаешься мне, нежна, без упоенья. Стыдливо-холодна…». Даринька была воистину «смиренница». И вот смиреннице и выпало искушение.
И она ему открыла душу, все ему сказала про всю ту ложь, какой ее опутали, что я ее бросаю, что та со мной в Петербурге, мы опять сходимся и предлагаем «отступного».
Даринька глядела на него в испуге. Такой же был и ее сон, вчерашний, новогодний, верный.
Он стал перед нею на колени, взял за руку, она испугалась, хотела встать. Он ее успокоил, сказал, что склонился не потому… не перед женщиной, а поклонился чему-то в ней, чего не встречал ни в одной из женщин… что поразило его в тот день, когда они встретились впервые… что влечет к ней неодолимо, чего не выразить… единственные в мире ее глаза.
Он называл Пушкина «мира сего провидец» и приводил стихи не в оправдание своего «очертяголовства», а с горестным признанием, что человек может и «чумою» упиваться. Он бичевал себя, чтобы еще больше закрепить в себе дорогое-найденное, – постигнутую планомерность жизни. Во всем, что случилось с ним и с Даринькой, виделся ему как бы План, усматривалась «Рука ведущая», – даже в грехопадении, ибо грехопадения неизбежно вели к страданиям, а страдания заставляли искать путей. Но, не щадя себя, он горячо оправдывал Дариньку
Открыла форточку, сунула руку, помахала, – метет-то как! Радостно стала одеваться.
– Все мы любим метель и половодье любим, – рассказывал Виктор Алексеевич, – но в Дариньке метель вызывала какое-то бурное веселье, что-то больное даже. Метель для нее закрывала все. Как метель, она порывалась скорей на волю, ее влекло. «Так бы и побежала, побежала… куда – не знаю!» И какая-то светлая мечта пробегала в ее глазах. Она всегда говорила, что «все другое, когда метель… все надоевшее пропадает… и вдруг что-то сейчас откроется другое». Куда-то ее влекло в метели. Когда, после, мы жили в Мценске, – только, бывало, пойдет метель, мы всегда запрягали в пошевни и катили куда глаза глядят. Только, бывало, просит: «Дальше, дальше… куда-нибудь!» В метели, за метелью – что-то ей чудилось, новый какой-то мир. Надо было видеть ее глаза: бурный восторг, до экстаза. Я ее так и называл – Снегуркой.
Все мучительное закрылось непобеждаемым – «да будет воля Твоя». А впереди светилось: «Батюшка Варнава не оставит, укажет путь».
Тут глубокий психологический закон, древний, как откровение: взывай, от себя уйди, – «и умирится с тобой небо и земля», как говорит Исаак Сирин. Странно это звучит, но тут как бы некий «закон механики», механики человеческого духа: переход звука в душевное движение. Взывание молитвой как бы сталкивается с душой, и получается как в механике, теплота — успокоение. Этот закон материи применим и к духовной сфере, подвижники разработали его до чуда. Вспомните «Иисусову молитву».
«Я не молилась тогда словами, а стенала моя душа, взывала. И я получила облегчение. Я еще не знала тогда, как научили подвижники молиться: забыть про себя, как бы муравейником стать пред Господом, как бы дитей лепечущим.
Помню, в тот снежный вечер, когда я была еще чистая, за всенощной под Николу-Угодника, Виктор Алексеевич смутил меня
- Басты
- ⭐️Приключения
- Иван Шмелев
- Пути небесные
- 📖Дәйексөздер