Здание Московского художественного театра (Камергерский проезд, 3
А в середине прошлого столетия сюда въехал театр Оперетты. Там тоже случались истории. Борис Ардов писал — об эпохе сталинских репрессий: «В то самое жуткое время в Московском театре Оперетты шел политический митинг. Какой-то активист держал речь. Все было хорошо и правильно, но конец получился неожиданный. Оратор возгласил:
— Да здравствует наш вождь и учитель товарищ… Троцкий!..
В зале воцарилась гробовая тишина. Осознавши, что он произнес, несчастный впал в сущую истерику.
— Нет!.. Нет!.. — истошно завопил он, — Сталин!.. Сталин!.. Сталин!..
Его увели за кулисы, но истерика продолжалась. Бедняга бился в конвульсиях и кричал:
— Сталин!.. Сталин!..
От ужаса у него начался понос…
А тем временем кто-то позвонил на Лубянку, и через несколько минут оттуда приехали.
Но когда чекисты увидели корчащегося на полу, вопящего человека, от которого к тому же шла вонь, они им просто побрезговали и уехали восвояси».
Такая вот у этого не слишком-то большого дома богатая и почти исключительно театральная судьба
Дирижером у Мамонтова служил сам композитор С. Рахманинов. Не удивительно — ведь эта опера в то время была самой модной, самой знаменитой. В ней подвизались лучшие певцы и музыканты, включая итальянских див. А декорации там рисовали Левитан, Серов, Поленов, братья Васнецовы.
— У меня — художники, — любил похвастать Савва.
Даже Анатолий Луначарский признавал заслуги этого энтузиаста: «Внутренняя сила интеллигенции, — писал он, — нашла себе выход через Мамонтова. Его Частная опера с Шаляпиным во главе заставила оцепенелый Большой театр встряхнуться. Начался период, в который исключительную роль стала играть музыка Мусоргского».
в Кокоревское подворье, где в те времена живали художники
В этом театре состоялся московский дебют Ф. Шаляпина. Можно сказать, именно Мамонтов дал Федору Ивановичу «путевку в жизнь
Здание оперы Саввы Мамонтова (Большая Дмитровка, 6)
Значит, семьсот рублей в месяц отец тратил на свой и мой гардероб и на свои «карманные расходы» — из них оплачивались все вечера, из них он тратил на «в долг» (он очень много раздавал), на чаевые, извозчиков, на все развлечения и подарки. В общем, на радость жизни. Не откладывали ни одного рубля. Ничего «ценного» не покупали, даже книги и картины были все дареные. Жили от получки до получки, никакого «страхового фонда» не было. Если нужен был какой-нибудь экстренный расход, занимали у Марии Михайловны Блюменталь-Тамариной, у нее почему-то всегда были свободные деньги, и она охотно их одалживала.
Так же широко и беспечно жили, насколько я знаю, почти все члены компании. Все много зарабатывали и все, а некоторые больше того, что имели, проживали. Ни у кого из них не было ни дач, ни счетов в банке, ни ценных бумаг, ни бриллиантов (кроме тех безделушек, которые носили на пальцах и в ушах)».
Такая вот жизнь настоящей московской богемы
Но ничего, дом выстоял. А в короткий промежуток относительного спокойствия между двумя революциями вновь сделался одним из притягательнейших уголков Москвы
Кстати, удобное на первый взгляд местоположение дома Ностица в революцию вдруг обернулось неприятной стороной: «В декабре, когда началось вооруженное восстание, мы жили в самом центре города, дом наш смотрел на боковой фасад Большого театра, на боковой фасад Солодовниковского театра (где была опера Зимина) и на Благородное собрание (ныне Дом Союзов). И хотя окна нашей квартиры выходили во двор, место казалось уж слишком центральным и потому опасным. Говорили, что эсеры-боевики заняли Большой театр и укрепляют его, что верные правительству войска будут разносить его из пушек; говорили, что в Благородном собрании революционерами спрятана пушка, которая будет стрелять по войскам
Здесь, у Шверубовичей прятался от полиции Бауман