Редакционная политика «Нового журнала» в переписке М. Алданова и М. Карповича

Переписка Марка Александровича Алданова (1886–1957) и Михаила Михайловича Карповича (1888–1959) охватывает 18 лет (1940–1957). За эти годы в жизни каждого из собеседников и в мире в целом произошло множество событий, и письма замечательно отражают их, раскрывая новые грани отношений внутри эмигрантского сообщества. Но прежде чем рассказать о тематике писем, напомним о значении каждого из корреспондентов для российской истории и культуры.

Обозначим основные этапы жизненного пути Марка Алданова. Он родился в 1886 году в семье успешного сахарозаводчика Израиля Моисеевича Ландау, окончил Киевский университет, много путешествовал («только в Австралии не был»). Работал химиком в Сорбонне в лаборатории Виктора Анри, во время Первой мировой войны применял свои знания для защиты западных границ России. В возрасте 33 лет эмигрировал через Константинополь в Европу, в 1924 году обрел постоянное место жительства в Париже (с 1930‑х годов подолгу жил и в Ницце). Активно писал, сотрудничал с «Современными записками», «Последними новостями» и рядом других изданий. Вторая мировая война вынудила его перебраться за океан на семь лет, однако друзья, воспоминания и привычки остались во Франции, поэтому с 1948 года и до своей смерти в 1957‑м Алданов жил в Ницце на авеню Жорж Клемансо.

В первую очередь Алданов известен как писатель. Его перу (хотя справедливее, конечно, будет сказать, что пишущей машинке) принадлежат около двух десятков романов и повестей на исторические сюжеты, а также множество очерков, преимущественно портретного характера. Среди его литературно-эстетических ориентиров традиционно отмечается Л. Толстой, а тематически Алданов тяготеет к переломным моментам истории, в первую очередь революциям. Его роман «Истоки» наиболее выпукло демонстрирует одну из ключевых интенций алдановского творчества — рефлексию над причинами и динамикой развития кризисных и трагических исторических событий. Все художественные произведения написаны им уже после революции, поэтому рискнем утверждать, что классическая эмигрантская травма изгнания оставила в творчестве Алданова заметный след. Отсюда вытекает и сквозящий в его произведениях скептицизм, отмечаемый многими критиками и исследователями [1].

Среди других ипостасей писателя необходимо отметить политическую: он был членом Трудовой народно-социалистической партии и входил в ее Заграничный комитет. Среди постулатов партии выделялось равенство всех рабочих классов и интеллигенции. «Энесы» отрицали террор как средство политической борьбы, что делало их весьма уязвимыми в кровопролитной революционной борьбе той поры. Отметим, что Алданов покинул Россию как раз по политическим мотивам. В эмиграции политические дискуссии активно продолжались преимущественно на страницах прессы и на небольших собраниях, их влияние на жизнь метрополии сводилось в основном к усилению репрессий, но накала страстей это не убавляло. В газетах и журналах Алданов размещал преимущественно художественные тексты, а основную политическую деятельность вел более кулуарно — в различных комитетах, при личных встречах и, разумеется, в переписке.

К политике примыкала и общественная деятельность, в которой можно выделить несколько магистральных направлений. Во-первых, поддержка нуждающихся коллег-писателей. Близость Алданова к благотворительным фондам (Толстовский фонд, Фонд помощи русским ученым и писателям, Бахметевский фонд, Общество ремесленного труда — ОРТ) позволяла ему обращать внимание меценатов на писателей, испытывавших трудности. Многочисленные архивные письма — ему от просителей и его письма влиятельным соотечественникам — позволяют видеть в нем успешного посредника, к мнению которого прислушивались меценаты и которому доверяли менее удачливые друзья и коллеги. Во-вторых, масонство. Участие в собраниях «вольных каменщиков» с 1920‑х годов (ложа «Северная звезда», затем «Свободная Россия», в США — «Россия») способствовало установлению связей с другими неравнодушными людьми и рефлексии по множеству общественно-политических и философских вопросов. Реальный практический эффект от подобных собраний, впрочем, вряд ли может быть адекватно оценен, в том числе и потому, что большинство документов до нас не дошло. В целом можно утверждать, что общественная деятельность Алданова — это культура салонов Серебряного века, партийных заседаний и масонских лож, дополненная ныне уже забытой культурой переписки.

Редакторская деятельность, наиболее полно представленная в настоящем издании, — также значительная, но еще не до конца изученная грань алдановской личности. «Новый журнал» стал закономерным продолжателем традиций «толстого» русского журнала. Проект Алданова и М. Цетлина (вдохновленный И. Буниным) оказался очень успешным и жизнеспособным, пережив своего «старшего товарища» — газету «Новое русское слово». Вскоре после открытия журнала Алданов отошел от редакторских обязанностей сначала номинально, продолжая принимать решения о составе номера и работе с авторами; но после возвращения в Европу и конфликта с М. Цетлиной в конце 1947 года дистанцирование от журнала состоялось и фактически.

Михаил Карпович родился в Тифлисе (Тбилиси) в 1888 году. Во время учебы в гимназии увлекся историей и политикой, из‑за чего примкнул к партии социалистов-революционеров (эсеров) и получил повышенное внимание охранки. Поступил на историко-филологический факультет Московского университета, который окончил в 1914 году. Весной 1917 года стал личным секретарем Б. А. Бахметева, посла Временного правительства в США, но из‑за Октябрьского переворота возвращение в Россию стало невозможным. В 1927 году начинается академическая карьера М. Карповича в Гарвардском университете: профессор А. Кулидж приглашает его прочитать курс лекций по русской истории. Многолетняя работа в университете приводит к получению должности доцента (associate professor) в 1933 году, профессора истории в 1946‑м и заведующего кафедрой славянских языков и литературы — в 1949‑м. В отставку М. Карпович уходит в 1957 году, всего за пару лет до своей смерти от туберкулеза [1].

Наибольшей заслугой М. Карповича традиционно признается создание школы славистики и воспитание целой плеяды влиятельных американских ученых — Р. Пайпса, М. Малии, Л. Хаймсона, Н. Рязановского, З. Бжезинского, М. Раева, Ф. Каземзаде и др. Этому способствовало сочетание высокого профессионализма и эрудиции с такими личными качествами, как отзывчивость, умение объяснять и увлекать, демократизм, объективность. Отличный уровень английского языка сыграл в этом далеко не последнюю роль. Карпович вел три курса в Гарварде: «Введение в историю России», «История идейных течений в России» и «Русская литература». Наиболее успешные и увлеченные студенты могли стать его аспирантами, и тогда уровень поддержки молодых талантов становился максимальным. Страдавшему от нехватки денег Ф. Мозли Карпович предложил подработку при университете, писавшего диссертацию об эсерах О. Радки он познакомил с М. В. Вишняком и В. М. Черновым, испытывавшему проблемы с жильем Н. Рязановскому предложил пожить у себя. Таким образом, установки и ценности множества американских специалистов по России были подготовлены Карповичем и его учениками.

Несмотря на колоссальную загруженность педагогическими и административными вопросами, М. Карпович написал несколько значимых исторических трудов. К их числу относятся «Imperial Russia, 1801–1917» («Имперская Россия, 1801–1917»), а также написанная в соавторстве c В. Боуденом и Э. Ашером «Economic History of Europe since 1750» («Экономическая история Европы после 1750 г.»). Редактирование трехтомных «Очерков по истории русской культуры» П. Н. Милюкова также можно упомянуть в качестве научных достижений Карповича. Из нереализованных, опять же по причине нехватки времени, проектов отметим десятитомную «Историю России» — написанными оказались только начальные тома, порученные Г. В. Вернадскому.

Согласно историческим взглядам М. Карповича, пути развития России и Европы сближаются. Используя компаративные методы, он доказывал, что обе эти культуры были частью западной традиции, что в XX веке Россия успешно двигалась к реализации своего политического и экономического потенциала, и лишь революция 1917 года отрезала ее от Европы. Либерализация и развитие капиталистических связей в дореволюционные годы прерываются захватом власти Советами, которые являются скорее тормозом в развитии России, нежели ее двигателем. Сама революция не воспринималась им как неизбежное явление — напротив, прогресс отдалял вспышку насилия, но война нарушила эту динамику и сделала возможным государственный переворот.

С «Новым журналом» М. Карпович был связан с момента его основания. Дав обещание, что будет сотрудничать, только что прибывшему из Франции Алданову, он вскоре оказался полностью вовлечен в редактирование издания, получив после смерти М. О. Цетлина единоличное руководство. Его преемник на этом посту Роман Гуль отмечал, что Карповичу-редактору были присущи высокая интеллектуальная и духовная культура, подлинное чувство литературы, профессионализм, благожелательное отношение к авторам, а также стремление к объективности, выражающееся в предоставлении площадки для выступления авторам с различными взглядами.

«Новый журнал» был не единственным изданием, которое редактировал М. Карпович. Вместе с У. Чемберлином и Д. Мореншильдом он выпускал журнал «The Russian Review», ставший со временем одним из ведущих периодических изданий для славистов. С 1941 по 1947 год Карпович был заместителем главного редактора, а следующие два года — главным редактором. Изначально журнал был ориентирован на достаточно широкую публику, во многом благодаря позиции Д. Мореншильда: в первых номерах журнала были опубликованы эссе В. Набокова о Лермонтове, очерки Алданова «Граф Витте», «П. Н. Дурново», «Русская коммуна в Канзасе»; только в 1974 году при участии профессора Т. Эммонса журнал приобрел свойственную ему сейчас академическую направленность.

Содержание переписки

Предлагаемый корпус переписки содержит 374 письма: 165 — М. Алданова и 209 — М. Карповича. В примечаниях впервые публикуются 56 писем к третьим лицам и от них. Большинство материалов хранится в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк, США), 14 писем находятся в фондах Дома-музея Марины Цветаевой в Москве. Временные рамки: с 1940 по 1957 год. Из 18 лет эпистолярного общения наибольшей интенсивности переписка достигает в 1944–1946 годах.

Общение между М. Алдановым и М. Карповичем завязывается в январе 1941 года, когда перебравшийся в Америку Алданов начинает активно выстраивать связи с местными деятелями культуры и искусства — во многом ради создания в США «толстого» журнала, который наследовал бы «Современным запискам». Карпович обещает «всемерное сотрудничество» в этом деле, которое полностью совпадает с его собственными планами. Еще в 1935 году в письме к М. Вишняку он отмечал:

Трудно представить себе большее несоответствие, чем то, которое существует между численностью здешней русской эмиграции и скудостью ее культурных сил и ресурсов [1].

Огромная волна беженцев из Европы в начале 1940‑х годов дает США множество громких имен, готовых на новом месте продолжать свою деятельность, поэтому момент для нового начинания наиболее подходящий. На первом этапе Карпович предлагает составить воззвание к потенциальным спонсорам [2], а Алданов выражает надежду на деятельное участие М. Цетлиной в работе с «друзьями журнала». Еще один вопрос, неоднократно поднимающийся Алдановым в первых письмах, — документы для его родственников Полонских, оставшихся во Франции.

До середины 1943 года переписка не слишком интенсивная. Причиной тому болезни, бытовые неурядицы, загруженность каждого из корреспондентов. При этом в письмах не раскрывается, как М. Карпович получил статус редактора «Нового журнала». Наиболее вероятно, что основное предложение было сделано при личной встрече с М. Алдановым в Нью-Йорке. В одном из писем Алданов напоминает: «…ведь именно я Вас упросил стать редактором „Нового Журнала“». С этого момента переписка переходит в основную фазу — с описанием редакционной кухни, включавшей в себя формирование новых номеров «Нового журнала» и поиск средств для их выпуска, работу с авторами и многое другое.

Ключевые события биографии корреспондентов и истории журнала находят отражение в этой переписке.

Последние годы жизни сооснователь журнала М. О. Цетлин проводил, работая над своими текстами о символистах и редактируя журнал. Однако диагностированный еще в юности туберкулез костей постепенно приковал Цетлина к постели, и начиная с 1944 года его состояние не позволяло ему руководить «Новым журналом». У Алданова и Карповича появляется потребность в нахождении возможной замены Цетлину. Карпович пишет:

Очень Вы меня огорчили сообщением о безрадостном положении М. О., хотя я и был к этому подготовлен. Ведь он с начала лета не выходил из больницы и бо́льшую часть этого времени, по-видимому, лежал в постели! Для меня это настоящее личное горе, т.<ак> к.<ак> я очень люблю и ценю М. О. Заботит и судьба журнала. Нелегко нам будет заместить его. <…> Да что-то такое нужно делать даже и независимо от исхода его болезни, поскольку он сейчас, как Вы пишете, окончательно отошел от дела. Тут несколько вопросов. 1) Я не могу и не хочу оставаться единоличным редактором журнала. Согласитесь ли Вы дать свое имя вместо имени М. О.? 2) Если нет, то кто будет вторым официальным и третьим фактическим редактором? Я возвращаюсь к мысли о Денике, который во многих отношениях кажется мне человеком наиболее подходящим (я приводил Вам свои доводы). Но я не знаю, согласится ли он, и не знаю также его «удельного веса» в глазах большинства наших сотрудников: насколько «общепризнан» его авторитет — в той мере, в какой это можно сказать о каждом из нас троих? Если не Денике, то кто? Я боюсь и Николаевского, и Зензинова — боюсь избытка «принципиальности» и упрямства и в том и в другом случае. Тимашев? Но это, пожалуй, придаст журналу слишком «правый» характер. Понимаю, что по существу это нелепость, но тактически, м.<ожет> б.<ыть>, все-таки лучше иметь кого-нибудь из социалистического лагеря.

Безусловно, «правый» крен также не устраивал Алданова, и он в целом меньше Карповича спешит с поиском новой кандидатуры (ведь основной объем работы по журналу лежит все же не на нем):

Вашему предложению о Ю.<рии> П.<етровиче> Денике (его соредакторство) я очень рад (хотя Вера Александровна <Александрова>, по-моему, работала бы больше и успешнее). Но Марья Самойловна убедительно просит нас «не торопиться».

Кандидатура В. А. Александровой появляется в переписке неоднократно, перед отъездом в Европу Алданов снова пишет:

Мое мнение остается прежним: единственным редактором должны остаться Вы, но для помощи Вам надо бы найти человека в Нью-Йорке. Я думаю, что наиболее подходящим человеком была бы Вера Александровна. Она работница, труженица и сняла бы с Вас три четверти забот.

Более серьезное обсуждение потенциальных кандидатов прошло уже во время одной из личных встреч в Нью-Йорке, и, судя по тому, что новый редактор не появился до самой смерти М. Карповича в 1959 году, решение, устраивающее всех, так и не было найдено. Вера же Александрова в дальнейшем успешно проявит свои редакторские способности в Издательстве имени Чехова.

Еще одним значимым событием становится отъезд М. Алданова в Европу в 1946 году. Бо́льшую часть жизни в эмиграции Алдановы провели во Франции, где жили их друзья (Бунины, Зайцевы) и родственники (Полонские). Бегство от нацистов в США стало вынужденной мерой, поэтому пересечение Атлантики обратно было лишь вопросом времени. Алданов неоднократно подчеркивал преимущества жизни на Лазурном берегу:

Месяца через полтора мы уедем в Ниццу опять: там климат гораздо лучше, жизнь спокойнее и дешевле, что, к сожалению, имеет для нас большое значение;

Пароходных билетов в Нью-Йорк нет <…>, но я не слишком огорчаюсь <…>. Жизнь здесь и вдвое дешевле, чем в Америке <…>;

Надо возвращаться в Нью-Йорк, и, каюсь, мне не хочется, хотя я очень люблю Соединенные Штаты: никогда у меня не будет там такого досуга для работы, как теперь, и, вероятно, я никогда не буду так много работать, как в одиночестве Ривьеры.

М. Карпович предполагал, что поездка может быть эмоциональной, и рассчитывал на скорое возвращение «соредактора»:

Очень завидую Вам, что Вы едете в Париж. Вы, вероятно, удивитесь. Но, хоть я и отдаю себе отчет в том, что там сейчас мало радостного, все-таки тянет посмотреть. Думаю, что и встречи с русскими эмигрантами будут и радостные, и печальные, м.<ожет> б.<ыть>, больше печальных, чем радостных. С нетерпением буду ждать Вашего возвращения — не только потому, что тогда кончится мое редакционное одиночество (не смущайтесь — оно не слишком меня пугает), но и потому, что смогу услышать от Вас рассказ о Ваших впечатлениях.

Первый отъезд планировался недолгим: отплывая в августе, обратный билет Алданов предполагал взять на октябрь. Однако, как он сокрушался затем,

с этим билетом вышла печальная история. В Нью-Йорке обратные билеты продаются только на аэропланы. Приехав сюда, я записался в три агентства. Оказалось, что немногочисленные пароходы совершенно переполнены, и мне ровно ничего не обещают. Я готов был пойти на двойной расход: купить аэропланный билет. Мне предложили на январь! Этого я никак не ожидал.

Нет ничего постояннее временного, поэтому оказаться в США у Алданова получится лишь в апреле 1948 года. В июне того же года он ставит точку на своем американском этапе жизни: «Я сегодня продал Скрибнеру две книги, в том числе том рассказов. Теперь дела в Америке кончил», — и через несколько недель сигнализирует о скором отъезде: «Если не произойдет ничего в Европе, мы уедем 17 августа». За оставшиеся восемь с половиной лет своей жизни Алданов приезжал в Нью-Йорк лишь два раза: в 1951 году (март — июль) и в 1953‑м (июнь — октябрь).

Если у уставшего от Америки Алданова была возможность уехать в близкую его сердцу Францию, то у Карповича таким «местом силы» была его дача в Вордсборо в Вермонте, «штате зеленых гор». Бо́льшую часть свободного времени он проводил там с семьей и нередко гостившими у него друзьями. Однако свободного времени было невероятно мало. Это приводило к постоянному напряжению из‑за обилия дел, нужно было расставлять приоритеты и жертвовать какими-то из задач. Карпович редко делился такими деталями, однако в этой переписке несколько раз встречаются его жалобы на усталость и здоровье. Алданов замечал:

Немного меня встревожило Ваше сообщение, что у Вас было нечто вроде нервной депрессии. Не слишком ли Вы себя переутомляете? У меня тут и «угрызения совести»: ведь именно я Вас упросил стать редактором «Нового Журнала»,

на что Карпович резонно возражал:

Напрасно Вы себя в чем-то упрекаете в связи с тем количеством времени, которое я трачу на общие наши журнальные дела. Во-первых, делаю я это вполне добровольно и, в общем, не без удовольствия, т.<ак> к.<ак> дело это для меня интересное. Во-вторых, взявшись за какое-либо дело, надо его делать как следует.

Со временем, однако, дела только накапливаются, и в последних письмах ссылка на постоянную занятость звучит часто:

…как это теперь часто со мной бывает, я опять запутался в разнообразных делах и невольно запустил свою корреспонденцию;

Ничего нового в моем положении нет, но, как и раньше, я как-то не умею справляться вовремя с разнообразными текущими делами и потому нахожусь в перманентном кризисе — недоконченных дел, невыполненных обязательств и неотвеченных писем (я уже не говорю о ненаписанных статьях и книгах!). Меня это, признаться, очень тяготит, и потому я все больше и больше мечтаю о приближающемся сроке моей университетской отставки (кроме текущего академического года мне остался еще один).

В последнем из имеющихся писем Карповича к Алданову этот мотив также присутствует:

Много раз сам собирался писать Вам и чувствую себя очень перед Вами виноватым (как, увы, и перед многими другими), что так долго не привел это намерение в исполнение. Оправдываться не стану, а только попрошу Вас поверить мне на слово, что никаких других причин, кроме той суеты, в которой я живу, для моего молчания не было.

Одна из ключевых проблем, с которой традиционно сталкивались почти все эмигрантские инициативы, — финансирование. Первоначально деньги на несколько номеров были даны Б. Бахметевым и С. Либерманом, с развитием журнала находились и новые спонсоры, однако ситуация неопределенности сохранялась почти всегда. Карпович сетовал:

Но у нас вообще все 4 года нет никакой финансовой «базы»: мы ведь существуем от книги к книге <…> Марья Самойловна, как всегда, говорит, что мы будем существовать «вечно». Я далеко не так в этом уверен.

Несмотря на мрачные предчувствия, деятельность по поиску средств велась им энергично. В наиболее тяжелые периоды устраивались и специальные мероприятия:

Тем временем положение у нас довольно трудное. В последний мой приезд в Нью-Йорк должно было состояться у М. С. собрание «спонсоров» с моим участием, но, кроме Атрана и Шуба, никто не пришел. Атран ограничился тем, что обещал написать Столкинду, чтобы тот из Франции письменно оказал воздействие на других «спонсоров». Шуб опять отстаивал свою старую идею о создании оборотного капитала в пять тысяч долларов. Решили начать кампанию по сбору этих средств. Я уже написал ряд «убедительных» писем, а осенью предполагается устроить концерт или банкет, или и то и другое вместе.

В 1947 году положение журнала стало настолько шатким, что Алданов задавался вопросами:

С большим нетерпением жду книги «Нового Журнала». Когда же она выходит? Выйдет ли 17-ая? В крайнем случае всегда можно, не закрывая журнала, превратить его из периодического издания в непериодическое: наберутся деньги — выйдет книга. Но, разумеется, это именно «крайний случай».

Карпович в ответ подтверждал нерешенность финансовых проблем:

Вы пишете, что всегда можно превратить журнал из периодического в непериодический и выпускать книгу, когда наберутся деньги. Но ведь, в сущности, мы это и делаем. Перед каждой книгой вопрос о деньгах встает перед нами снова. И ведь уже был случай, когда мы выпустили только 2 книги в год. Признаться, меня это очень угнетает. Даже и с тремя книгами по 304 стр.<аницы> мне не хватает места, и у меня завал материала. При неуверенности насчет срока выхода книги нельзя ее планировать, трудно заказывать статьи. Мне неудобно перед авторами!

В 1951 году журнал получил субсидию Фордовского фонда, что решило финансовые проблемы журнала и освободило его от влияния М. Цетлиной.

Среди других журнальных забот, раскрывающихся в переписке, встречается смена типографии и переход на новую орфографию. Первые одиннадцать номеров были выпущены в «Гринич Принтинг» («Grenich Printing Corp.»), однако в конце 1945 года Алданов сообщал из Нью-Йорка:

Марья Самойловна окончательно поссорилась с Гринич Принтинг. Они безобразно затягивали работу, — это правда. Все же мне жаль, что мы от них уходим.

Новая типография братьев Раузен («Rausen Bros.») «клятвенно обещала» обеспечить быстрые сроки набора, и, несмотря на некоторые шероховатости вначале («Я удручен гомеопатическими дозами, в которых приходит корректура. Где же все остальное? Чем Раузен объясняет их медлительность?»), сотрудничество ее владельцев с «Новым журналом» длилось более двух десятилетий.

Выбор орфографии — это выбор в том числе и политический. Проведенная в 1918 году большевиками реформа русского языка, разумеется, была встречена большинством эмигрантов, особенно консервативных и знатных, в штыки. Несмотря на то что большевики лишь завершили начатый еще при царской власти процесс, обвинительной формулой было именно «революционное кривописание». Новые нормы охотнее принимали в демократических кругах, а также в среде сменовеховцев и евразийцев. В редакции «Нового журнала» сторонником новой орфографии был Карпович, чья эмиграция была результатом не столько личного выбора, сколько сложившихся обстоятельств (поэтому политической принципиальности было в нем значительно меньше):

…мне хотелось бы видеть по крайней мере бо́льшую часть журнала напечатанной по новой <орфографии>, во избежание излишней пестроты.

Изначально журнал, основанный старосветскими эмигрантами, придерживался дореволюционной орфографии, однако уже вскоре Алданов заметил:

Пятая свобода, свобода орфографии, провозглашена на обложке восьмой книги «Н. Журнала». По-моему, это хороший выход. Думаю, что Игнатьева следует печатать по старой орфографии <…>.

Некоторые из авторов настаивали на привычном им правописании, однако за двадцать лет, прошедших со времени их отъезда из России, порядки значительно поменялись и появился определенный советский энтузиазм, связанный с ходом Второй мировой войны. Все это привело к тому, что такой ценитель прошлого, как Алданов, после вопроса Карповича:

С некоторым трепетом хочу спросить Вас, не позволите ли Вы набрать Ваш рассказ по новой орфографии. Соображения у меня чисто практические: это сильно упростит набор и корректуру. Корректируя зайцевский отрывок, мне пришлось неоднократно менять новую орфографию на старую и, в частности, вставлять твердый знак, который наборщик пропустил во многих случаях. Вот И.<ван> А.<лексеевич> Бунин, которого мы печатали по старой орфографии, нашел же возможным печататься по новой и в парижских изданиях, и в «Новосельи», —

был вынужден пойти на уступки:

Не скрою, старая орфография мне приятнее. Но если это затруднительно и если я оказываюсь в единственном числе, то печатайте (в случае принятия рассказа) по новой.

Любопытна формулировка, с которой переход на новое правописание осуществила газета «Русская мысль» в 1956 году:

Все чаще поступают просьбы о переходе на новую орфографию. Они исходят как от новых эмигрантов, так и от молодежи, совершенно не знающей старого правописания. <…> Кроме того, Редакции известно, что отдельные номера газеты попадают в руки советских граждан, то есть категории читателей, наиболее интересной с точки зрения борьбы с большевизмом. Без взаимного понимания и доверия такая борьба немыслима [1].

Окончание Второй мировой войны привело к возникновению новой волны эмигрантов самого разного толка: как бывших советских граждан, открывших для себя европейскую жизнь, так и коллаборационистов, по разным причинам служивших захватчикам. Русское зарубежье и по этому вопросу не имело единодушного мнения, где провести границу между personae grata и personae non grata. Для журнала сотрудничество с невозвращенцами также имело свои плюсы и минусы, о чем рассуждал Карпович:

Казалось бы, мы должны хвататься за все, что идет из России, о внутренней жизни к<ото>рой мы так мало знаем. С другой стороны, при условиях тоталитарного режима, вероятно, других способов получать такой материал, кроме как от дезертиров, перебежчиков, невозвращенцев, у нас и быть не может. Какие другие «голоса из России» могут до нас дойти? Я не знаю поэтому, можем ли мы становиться на очень строгую точку зрения насчет личных моральных качеств авторов документов (для суждения о которых у нас к тому же и данных, в сущности, нет). Не должны ли мы расценивать этот материал только с точки зрения его аутентичности? К этому присоединяется и политический вопрос. Эти люди, какие бы они ни были, стремятся высказаться, хотели выступить публично против той диктатуры, с к<ото>рой и мы считаем нужным бороться. Где же им еще печататься, как не в [таких] органах свободной эмигрантской мысли?

В результате с помощью Б. И. Николаевского была придумана форма, в которой лучше всего это было сделать:

Он предложил нам открыть в журнале новый отдел (конечно, мы не были бы обязаны иметь его непременно в каждой книжке), назвав его «Документы эпохи» (или что-нибудь в этом роде). Помещая этот материал в первый раз, мы могли бы предпослать ему небольшое предисловие от редакции, в к<ото>ром указать, что мы видим в нем ценную информацию и в качестве таковой его и помещаем, что в этих документах могут быть политические суждения, с к<ото>рыми мы не согласны, но что мы берем на себя ответственность только за подлинность материала.

Алданов же относился к перспективам сотрудничества с потенциальными коллаборантами значительно более прохладно:

Дело идет никак не о фактах, а о том, можно ли печатать статьи людей, выражавших во время этой войны эти пораженческие настроения и проявлявших «положительное отношение к немцам». <…> Я решительно против того, чтобы, хотя бы в особом отделе и с редакционной оговоркой, печатать что бы то ни было, исходящее от людей, которые сочувствовали немцам или возлагали на них надежды. Такая информация, какую дал нам Гуль — Новиков, очень ценна и интересна. Но уже против Иванова-Разумника с его информацией я возражал бы.

Впрочем, не обошлось и без курьезных совпадений: первое появление положительной рецензии на Иванова-Разумника состоялось в 1953 году, в одном номере с окончанием алдановской «Повести о смерти». Постепенно, с отходом Алданова от редактирования и появлением в составе редакции Р. Гуля, политические симпатии авторов журнала стали гораздо более разнообразными.

Помимо притока неизвестных авторов, возобновление полноценного сообщения между Европой и Америкой могло привести и к появлению значительных имен со страниц «Современных записок» в «Новом журнале». Алданов был гораздо больше связан с европейскими писателями, поэтому Карпович рассчитывал на его помощь:

…нам надо более энергично привлекать сотрудников из Европы. Очень надеюсь в этом отношении на Вас и Марью Самойловну. Имею в виду в первую очередь Адамовича и Ремизова и поэтов.

Мнение Алданова было значимо при обсуждении возможных кандидатур:

Хочу спросить у Вас вот о чем. Недавно я получил письмо от Глеба Струве, к<ото>рый перечисляет в качестве возможных сотрудников следующих лиц, живущих в Англии: С.<емена> Л.<юдвиговича> Франка, его сына Виктора (историка), П.<авла> П.<авловича> Муратова, Н.<иколая> Метнера, С.<ергея> А.<лександровича> Коновалова, Н.<адежду> Городецкую.

Большинство упомянутых авторов так и не появились в журнале, но самые значимые «французы» (Адамович, Ремизов) не сразу, но все-таки в «Новом журнале» опубликовались. Особняком стоит сюжет с приглашением в журнал А. И. Деникина. Приехавший после войны в Америку, «больной и без гроша, в надежде жить литературным трудом», генерал был значительной фигурой в русской эмиграции, и его имя было способно привлечь к журналу немало читателей. Проблема состояла в том, что придерживавшийся активной жизненной позиции даже на склоне лет Деникин не только писал аналитические и мемуарные тексты, но и строил планы по объединению всех антисоветских сил. Предоставление площадки для политических деклараций не входило в планы редакции «Нового журнала», и интерес к сотрудничеству стал постепенно затухать. Вскоре после этого Карпович замечал:

Я продолжаю считать, что его декларативные статьи были бы для нас малоинтересны и малополезны. Но в разговоре с ним выяснилось, что у него есть, по-видимому, чрезвычайно интересный материал о власовцах. Статья об этом могла бы представить значительный интерес для наших читателей. В тенденции статьи можно не сомневаться.

Присланная генералом статья также содержала неудобный для публикации материал («…в очень резкой форме нападает на „соглашателей“ в Париже и на патриаршую церковь в России и, кроме того, цитирует свой манифест к добровольцам»), и несогласный на ее сокращение Деникин так и не был напечатан в журнале.

Достаточно быстро журнал приобретает значительный статус в эмигрантском сообществе, поэтому количество полученного материала начинает превышать вместимость одного номера (первые 11 номеров — 400 страниц, затем — 300). Редакции приходится расставлять приоритеты и лавировать между амбициями авторов. Вынесенная в заголовок книги фраза Карповича про «священное право редакции» отражает этот нерв выстраивания продуктивных для каждой из сторон рабочих отношений. Самое живое проявление эта стратегия находит в обсуждениях наиболее эмоциональных и восприимчивых, но при этом и авторитетных авторов «Нового журнала».

В отношении острополемичного М. Вишняка Алданов замечал:

Я не обижаюсь на Марка Вениаминовича, зная двадцать пять лет, что он иначе чувствовать не может; он о том, что его рецензия отложена, пишет приблизительно так, как если бы мы отравили его мать.

Долгое знакомство Вишняка и Алданова еще по парижским «Современным запискам» приводит к особому тону их бесед. Так, Алданов писал Карповичу:

Если с Вишняком опять будет политический торг об отдельных пассажах, то очень хотелось бы, чтобы Вы его взяли на себя. Почему-то на Вас он обижается всегда гораздо меньше, чем на меня и на Цетлина.

Еще одна напряженная ситуация, связанная с М. Вишняком, — полемика со статьей скончавшегося за два года до этого П. Н. Милюкова. Вопрос, стоявший перед редакцией, — уместность перепечатки из парижских «Последних новостей» статьи «Правда о большевизме» и дискуссии с человеком, который не может дать ответа на полемические выпады. Любопытно, что в письмах, отправленных одновременно («Наши письма скрестились»), редакторы демонстрируют противоположные позиции, не смягченные необходимостью найти компромисс с позицией собеседника. Алданов (при поддержке М. О. Цетлина) подчеркивает нежелательность подобной публикации:

Мы до сих пор никогда ничего не перепечатывали;

Из уважения к памяти Павла Николаевича <Милюкова> мы не могли бы цензурировать его статью <…>;

…совершенно неудобно вступать в полемику со скончавшимся человеком.

Аргументы Карповича также достаточно весомы:

…если мы не напечатаем статьи П.<авла> Н.<иколаевича>, нас могут обвинить в том, что мы замалчиваем и скрываем факт ее появления, потому что он в ней критикует статью, появившуюся в нашем журнале;

…мы не можем отказать М. В. <Вишняку> в его просьбе. Статья направлена прямо против него, и мы должны дать ему возможность высказаться;

Вы помните, что на собрании сотрудников мечтали о «скандале». Вот и накликали — если не «скандал», то «сенсацию».

Конфликт разрешается из‑за того, что Вишняк собирается продолжить дискуссию на страницах газеты «Новое русское слово», имевшей значительно больший тираж. Приведем и финальный штрих в этой истории, обнаруживающийся в письме Алданова:

Очередная обида Вишняка: я знал два года, что Милюков написал о нем эту статью, и не говорил ему, — это поступок «недружественный»!!! Я действительно знал это два года, но, очевидно, дружественным поступком было бы, если бы я сообщил ему все, что П.<авел> Ник.<олаевич> о нем писал и говорил.

Подобный «менеджмент обид» прослеживается и в общении редакции «Нового журнала» с А. Ф. Керенским. Обсуждая предложение Вишняка написать статью «Великий соблазн», Алданов отмечает восприимчивость всех связанных со статьей лиц:

Вчера я был у Мих. Ос., и мы долго обсуждали предложение Вишняка. Каюсь, я от него не в восторге, а Мих. Ос. еще значительно меньше рад ему. Разумеется, не хотим обижать Марка Вениаминовича.

И далее:

Но ведь дело сведется к полемике, — мы М. В-ча знаем;

Еще гораздо хуже, если это будет полемика против Керенского (т.<о> е.<сть> внутренняя полемика в журнале), тем более что Ал. Фед. чрезвычайно обидчив и чувствителен к полемике. Потерять его и взамен этого получить четвертую статью Вишняка было бы для «Н. Журнала» весьма невыгодным делом.

Карпович относился к перспективам возможных конфликтов значительно более расслабленно:

С благодарностью возвращаю Вам письмо Вишняка. Будет отлично, если А. Ф. <Керенский> даст нам и статью, и воспоминания. Единственное, что меня смущает насчет его статьи, это то, что он может не удержаться от соблазна внутрижурнальной полемики. Я по существу не так решительно против нее настроен, как Вы.

На основании этой и ряда других ситуаций хочется сделать вывод о разнице в восприятии журнала редакторами: если для Алданова это в большей степени рупор для определенных политических высказываний, то Карпович более склонен видеть в нем площадку для политических дискуссий.

Эта логика наблюдается и при обсуждении еще одного текста Керенского. Алданов относится к статье в достаточной степени прохладно:

Недоговорена и проникающая, к несчастью, А. Ф-ча ненависть к демократической Европе. Конечно, слава Богу, что все это недоговорено: иначе мы не могли бы поместить статью. Но из‑за этого она производит довольно странное впечатление. Со всем тем, ничего, кроме одной фразы, неприемлемого в статье нет, по-моему? В практическом отношении она нам будет полезна, — хоть с этим я не очень считался бы.

Карпович традиционно более решителен в принятии статьи в редакционный портфель:

…прочел статью А. Ф. — Поместить мы ее, конечно, должны. Во-первых, потому что это статья А. Ф. — Во-вторых, потому что она выражает точку зрения, противоположную той, что до сих пор преобладала на страницах Н. Ж. — audiatur et altera pars! [1] В-третьих, потому что она хорошо и с воодушевлением написана.

Керенский был одной из ключевых фигур русской эмиграции, поэтому редакторы «Нового журнала», несмотря на некоторые разногласия с бывшим главой российского Временного правительства, были вынуждены внимательно относиться к сотрудничеству с ним:

…«Встреча с ген.<ералом> Алексеевым» <Г. Я. Аронсона> очень интересна, но мы ее печатать не можем ввиду крайней чувствительности А. Ф. ко всяким писаниям на эту тему (а тут еще есть вещи для него неприятные). Я как-то забыл написать Вам, что даже безобидное, как мне показалось, упоминание о деле Корнилова в некрологе Юренева, написанном В. А. Оболенским, вызвало со стороны А. Ф. очень болезненную реакцию.

Еще одним «нотаблем» русской эмиграции, чьи потенциальные и действительные обиды определяли векторы движения журнала, становится Б. И. Николаевский. Оппонент и бывший приятель Керенского, он не уступал ему по принципиальности и остроте текстов. Впрочем, он был и очень увлеченным автором и нередко превышал выделенный на статью объем. Карпович возмущался:

В дальнейшем, однако, как я писал М. О., нам надо охранить свое редакционное право не помещать статей длиннее известного числа страниц (я стоял бы на 25 как за максимум). Это ведь элементарное право редакции, которая иначе не может «балансировать» номер. И вообще это совершенно неправильно, что мы в этом отношении зависели от воли сотрудников, как бы ценны они ни были. Если это сделать общим правилом (и объявить о нем), у Б. И. не будет оснований обижаться.

Впрочем, дипломатический талант Николаевского позволял ему получать необходимые результаты. Карпович сообщал Алданову:

В тот же вечер в Вермонте я виделся с Б. И. и в результате своего разговора с ним послал вчера (в воскресенье) special delivery [1] Михаилу Осиповичу, в к<ото>ром писал, что готов «капитулировать» перед Б. И., т.<о> е.<сть> высказался за напечатание его статьи целиком. Для меня решающим явились три момента: 1) острота чувств Б. И. по этому поводу — идти на конфликт с ним я не хотел бы; 2) то обстоятельство, что, по-видимому, он меня не понял — м.<ожет> б.<ыть>, и по моей вине <…>; 3) его категорическое заявление, что последняя глава этого отрывка не может быть соединена с дальнейшими, т.<ак> к.<ак> там начнется новая тема.

Отметим разность в подходах к редактированию у Алданова и Карповича, что можно объяснить в том числе и профессиональными факторами. Для Карповича-ученого первичны академические и, следовательно, объективные принципы отбора материала. Если статья актуальна, хорошо написана, не противоречит ключевым ценностям журнала, никак не связана ни с просоветской, ни с нацистской идеологией, то она заслуживает появления в номере. Разногласия могут лишь порождать диспуты, которые проверяют идеи на прочность и, в том числе, привлекают внимание как к проблеме, так и к журналу. Алданов — не только писатель, но и член Заграничного комитета партии народных социалистов, окруженный множеством друзей-политиков. Его позиция более ангажированная, а число оттенков приемлемых и, особенно, неприемлемых взглядов значительно более широко. И представители русского зарубежья, и его исследователи отмечают алдановское беспристрастие и стремление к объективности. Не отрицая множества проявлений этих качеств, заметим, что в переписке гораздо больше случаев, когда Алданов замечает «уклончики» в статьях и фильтрует предложенные тексты по политическим мотивам. Статус главного редактора избавлял Карповича от необходимости предлагать какие-то коррективы, поэтому инициатива в вынесении на обсуждение каких-то связанных с политикой и репутациями вопросов оставалась за Алдановым. Характер их взаимоотношений был обрисован Алдановым в одном из писем вскоре после смерти Цетлина:

Прежде всего: я ведь действительно считаю, что Вы теперь единоличный редактор журнала, а я Вам только помогаю. Вы все решаете, я лишь высказываю свое мнение.

В одном случае он выражал надежду, что в статье «будет некоторое „противоядие“ против взглядов Далина — Николаевского, гарантирующее нашу объективность». В другом — сообщал о репутации П. А. Сорокина в разных кругах эмиграции:

Одним словом, устная пресса о нем весьма неблагоприятная по всем линиям, обычно не совпадающим. Не знаю, какая будет печатная критика. Если такая же, то не окажемся ли мы в неприятном положении? <…> тем более что статья скучная.

Обмен репликами в письмах замечательно иллюстрирует позиции каждого из редакторов. 1) Алданов:

Если б Вы в Вашей статье чуть-чуть отгородили нас от этой парадоксально перегибающей палку правды?

Карпович:

…признаться, не очень боюсь «перегибанья палки». Теперь уже все знают, что среди наших сотрудников есть разные оттенки антибольшевистских настроений, и едва ли статья М. В. кого-нибудь удивит.

2) Алданов:

Еще другое. Мих. Ос. написал свою «передовую», и она не без основания вызывает у него политические сомнения. По его просьбе я смягчил ее «советский уклон», но он все еще сомневается (тоже не без основания) <…>.

Карпович:

В заметке М. О. я ничего «просоветского» не обнаружил. По-моему, он вышел из трудного положения с честью. Не во всем я с ним согласен, но Вы знаете, что я против «единогласия».

3) Алданов:

Решить должны Вы, — как теперь во всем. С той поры я заводил разговор о Кравченко с людьми разных взглядов и вынес очень определенное впечатление: помещение его статьи сильно повредило бы «Новому Журналу».

Карпович:

У меня нет такого определенно-отрицательного отношения к этому предложению, как у Вас.

Неоднократно случались и ситуации, когда Карпович приветствовал острые и полемические тексты:

Статья написана очень живо и интересно. Но исторически и политически она вызывает во мне большие сомнения. <…> Все это я пишу не для того, чтобы возражать против помещения статьи. Конечно, я за ее помещение и думаю, что она придаст интерес номеру;

Сегодня получил статью Федотова. Прочел ее с огромным интересом. Как всегда, она блестяще написана. В ней много интересных и правильных мыслей, но столь же много и вызывающих сомнение парадоксов. С рядом его исторических утверждений я решительно не согласен. Но, конечно, это нисколько не отражается на моем редакторском мнении о статье. Конечно, ее надо поместить — и я даже ничего бы не менял, никаких резкостей;

…и просить кого-нибудь написать что-нибудь более злободневное. Надеюсь, что и Денике выберет тему скорее острого и проблемного характера.

Справедливости ради отметим, что иногда Алданова тоже посещали подобные настроения:

Я почти не сомневаюсь, что в группе сотрудников «Н. Ж.» помещение его статьи вызовет холодок. О ней будут много говорить, это именно «гвоздь», но ругать его (и частью нас) будут все. Тем не менее я стою за помещение статьи — при непременном условии, что Вы напишете ответ (на что Вы согласны).

Разумеется, редакция старалась учитывать интересы всех своих авторов, но получалось это не всегда. Карпович восклицал:

Аронсон тоже прислал письмо, обижаясь, что его воспоминания не пойдут в июнь. Удивительные люди!

Рассуждая о возможности сотрудничества с только что приехавшим в Америку генералом Деникиным, Алданов пишет:

Относительно Деникина я тоже не знаю, как быть. Его еще менее хотелось бы обидеть. Но если мы поставим этот вопрос на собрании сотрудников, то это непременно до него дойдет, и тогда обида будет смертельная. Лучше поговорим <об> этом в очень тесной компании.

И в результате не желавший сокращать свою статью Деникин отказался от сотрудничества с «Новым журналом». Но в целом каких-то конфликтов, связанных с журнальной деятельностью, и Алданову, и Карповичу почти всегда удавалось избегать.

Завершая эту неприятную, но все же увлекательную тему, упомянем еще несколько сюжетов, где конфликт погасить не удалось.

Скандал, вызванный симпатиями Нины Берберовой к немцам в самом начале Второй мировой войны [1], имел большой резонанс из‑за ее активной защиты своей репутации. Реакция на ее письма была различной. Алданов из‑за своих еврейских корней отказывал Берберовой в реабилитации и видел единственным компромиссным выходом «амнистию» с непременными редакторскими комментариями:

В прежние времена, кстати, у нас бывали в отделе «Библиография и заметки» небольшие заметки редакции на самые разные темы. Отчего бы не поместить такую заметку и по этому вопросу? Можно было бы даже посвятить ее спору во французских литературных кругах: во Франции возник спор о «амнистии» писателям, занявшим в 1940–41 гг. печальную морально-политическую позицию, но в немецких изданиях не печатавшимся. Известные писатели, позиция которых была совершенно безупречна в течение всех лет оккупации, как Жорж Дюамель, Франсуа Мориак, Жан Полан, выступили в литературных союзах и в печати с призывом к снисходительности, к «амнистии» и к забвению менее тяжких грехов. <…> Редакция «Нового Журнала» в данном споре согласна с мнением Дюамеля, Мориака и Полана. — [Больше ничего] Что-либо в этом роде — без всяких высоких веских имен. Это объяснило бы позицию редакции, лишило бы возможности говорить, что мы обвиняем в «клевете» «Новое Русское Слово» и др<угих> или что мы реабилитируем коллаборационистов.

Карпович был менее категоричен:

Но по существу ее письмо произвело на меня некоторое впечатление. Конечно, то, что она пишет о своем настроении до осени 1940 г.<ода>, очень странно, но я готов согласиться с Адамовичем, что образ мыслей сам по себе еще не преступление;

Никакого враждебного чувства к Берберовой я не питал, серьезного значения ее «грехопадению» не придавал — поэтому мне было естественно ей наконец написать. <…> Насчет сотрудничества ее я написал, что лично я принципиальных препятствий к этому сотрудничеству не вижу, но не скрыл от нее, что могут быть трудности ввиду настроения других наших сотрудников.

Это обсуждение происходило в переломный для Алданова момент: в конце 1947 года он уже почти год как в Европе и невольно отдаляется от американских дел. Сказывается это и на интенсивности общения с М. Карповичем — объем писем становится значительно меньше. Вопросы, столь остро стоявшие еще два года назад, начинают утрачивать свой принципиальный характер, да и вряд ли Алданова можно назвать энергичным полемистом, поэтому дискуссия насчет возможности появления Берберовой на страницах «Нового журнала» приводит к более благожелательному вердикту Карповича:

Но боюсь, что я огорчу Вас сообщением, что после долгих (и довольно мучительных) размышлений я пришел к заключению, что никакого редакционного заявления нам печатать не следует. Мне кажется, что в этом была бы какая-то фальшь. «Qui j’excuse j’accuse» [1]. Можно было бы решить Берберову совсем не печатать. Но раз решили печатать, то лучше без оговорок. <…> Право, дорогой Марк Александрович, так будет лучше. «Амнистия» значит забвение и может быть и молчаливой. <…> Если будут вопросы, я ничего не имею против того, чтобы Вы отвечали, что я сделал это вопреки Вашему совету. Очень надеюсь, что Вы на меня не слишком рассердились.

Первая публикация Н. Берберовой, впрочем, все же была отложена на год, а сам Алданов избегал появляться в одном номере вместе с ней. Так, возобновление своих публикаций в «Новом журнале» он снабдил комментарием: «По некоторым обстоятельствам мы хотели бы это сделать с начала 1952 года <…>. Причины Вы частью угадываете <…>», — явно намекая на окончание публикации романа Берберовой «Мыс бурь» в конце 1951 года.

Наиболее значительный конфликт, начало которому положила М. С. Цетлина, происходит на рубеже 1947 и 1948 годов и приводит к прекращению сотрудничества Алданова и Бунина с «Новым журналом». Супруга сооснователя журнала поэта и критика М. О. Цетлина принимала участие в работе «Нового журнала» с момента его основания. В ее компетенцию входили финансовые и организационные вопросы: так, например, собрания сотрудников всегда проходили в апартаментах Цетлиных. Она была в курсе всех злободневных политических вопросов и имела свою позицию, которую нередко выражала в решительной манере. Узнав, что И. А. Бунин вышел из парижского Союза писателей, и связав это с его потенциальными просоветскими симпатиями, она пишет гневное письмо, в котором разрывает свои отношения с ним [2]. Справедливости ради, определенный интерес к возвращению в Россию Бунин имел, но вернуться он мог, увы, только в Советский Союз, который имел свои политические интересы в получении признания от столь значимой для эмиграции фигуры. Цетлинское письмо Бунину отправляется незапечатанным через Зайцевых, что интерпретируется «пострадавшими» участниками конфликта как публичный жест, гораздо более оскорбительный, чем укоры в запечатанном письме. Связав фигуру М. С. Цетлиной с «Новым журналом», Бунин разрывает с ней все отношения, в том числе и журнальные. Алданов в этой ситуации был вынужден взять сторону своего близкого друга и также уйти из журнала. Переписка с Карповичем демонстрирует стремление главного редактора удержать своих самых ценных сотрудников, а также в какой-то степени иллюстрирует алдановские наблюдения о роли случая в истории (в данном случае — истории журнала):

Я понимаю и чувства И.<вана> А.<лексеевича> <Бунина>, и Ваши, но все-таки не могу отделаться от некоторого горького недоумения. Если и для Вас, и, надеюсь, для И. А. (после моего письма и Ваших с ним разговоров) теперь ясно, что М. С. писала от себя лично и что журнал здесь ни при чем, то почему же от этого ее личного поступка все-таки должен страдать журнал, а следовательно, и я, как его редактор? Не считаю возможным Вас или И. А. переубеждать, но от этого своего недоумения все-таки отделаться не могу.

Вежливые, но непреклонные ответы Алданова приводят Карповича к одному из редких эмоциональных всплесков, в которых чувствуется колоссальная усталость, постоянно сопровождавшая его:

За последнее время, в связи с журналом, я вообще начинаю себя чувствовать без вины виноватым. Я все время страдаю (опять-таки не лично, а как редактор) от конфликтов, к которым не имею никакого отношения и которые, по моему убеждению, журнала не должны были бы касаться: то от распри в парижском союзе писателей, то от внутренних трений среди нью-йоркских меньшевиков. Нелегкое и без того дело ведения журнала от этого делается еще менее легким. Между тем я по совести считаю, что журнал, как он ведется, этого ряда ударов не заслужил. Я готов принимать во внимание критические указания принципиального характера, но эти рикошеты от столкновений личного характера (правда, вызванных политическими разногласиями, но разногласиями, которые возникают помимо меня и журнала) воспринимаются мною как несправедливые удары судьбы.

Оказавшись в ситуации, когда нет необходимости обсуждать журнальные дела, корреспонденты замолкают на два с половиной года. Прерывая молчание, Карпович винит в нем себя:

Мне очень грустно, что по моей вине наши с Вами отношения фактически прервались. Верьте, что для этого не было никаких других причин, кроме катастрофической неналаженности моей жизни и связанной с нею неспособностью поддерживать корреспонденцию. Эта, новая для меня, черта пугает меня самого своими патологическими размерами. Много раз собирался писать Вам — и вот так и не собрался. Теперь толчком явилось сообщение о Вашем приезде сюда. Я очень хочу видеть Вас и вместе с тем не решаюсь показаться Вам на глаза без этого предварительного письменного «покаяния».

Через полгода после возобновления переписки поднимается и вопрос о возвращении Алданова и Бунина в «Новый журнал», так как «М. С. Ц. больше никакого отношения к Новому Журналу иметь не будет». Ответ Алданова положителен: «Если так, то в самом деле у нас нет причины — не возвращаться в „Новый журнал“», — и вскоре там публикуются «Повесть о смерти» и «Бред».

Ярко раскрывается в переписке и литературная политика журнала. Зарекомендовав себя с лучшей стороны в первые годы существования, журнал решил проблему нехватки материалов, и более насущным стал вопрос о приоритетах в публикации тех или иных текстов. Одной из основных задач было поддержание «определенной высокой культурной линии» [1], поэтому и Карповичу, и Алданову приходилось выносить еще и эстетические вердикты, в том числе и своим друзьям. Звездный статус Бунина делал его тексты всегда желанными для редакции «Нового журнала»: «Очень рад, что пришли рассказы от Бунина. Это для нас настоящий праздник». Впрочем, тематика его рассказов периода «Темных аллей» была не всегда приемлема для благовоспитанной части читателей. «От Бунина получен рассказ <„Месть“> — не из лучших его рассказов и с эротическими вольностями, но все-таки, разумеется, более чем приемлемый», — сообщает в одном из писем близкий друг его Алданов. Карпович рассуждал в письме Цетлину:

Мне кажется, что мы не можем печатать «Второй кофейник». <…> Я не пурист и понимаю, что мы издаем журнал «не для Смольного института». Но всякая «рискованность» допустима только тогда, когда она художественно оправданна. Беру на себя смелость утверждать, что в этом рассказе она художественно не оправданна. На мой слух и глаз, в нем ничего, кроме этой «рискованности» в чистом непретворенном виде, — нет. <…> Еще раз набираюсь смелости, чтобы сказать, что, на мой взгляд, рассказ этот Бунину не удался. <…> «Мадрид», по-моему, много лучше. В нем есть и атмосфера, и замечательные (по-настоящему бунинские) подробности, и эту самую Полю видишь действительно «как живую». Оттого, я думаю, и «рискованность» рассказа так не бьет в глаза, как во «Втором кофейнике». Его, я думаю, мы могли бы напечатать.

Алданов также находил возможность критиковать некоторые из бунинских решений:

Мы, к большой нашей радости, получили письмо и три рассказа от Бунина. Первый, «Чистый понедельник», очень хорош. Длина: страниц 12–14. Одно неудобство: на мгновенье в рассказе появляется пьяный Качалов. Ничего оскорбительного нет, но не совсем приятно. Не заменить ли буквами?

Ответ Карповича, впрочем, спасает прославленного актера от анонимизации: «Качалов пьяный великолепен и не смущает меня нисколько». Всего Бунин опубликовал в «Новом журнале» двенадцать рассказов и два стихотворения, все они открывали номер (за единственным исключением в № 4, когда впереди был помещен фрагмент автобиографического повествования «Времена» скончавшегося М. Осоргина).

Еще одной литературной звездой «Нового журнала» был сам Алданов. К своим текстам он был настроен весьма критично: «Отрывок „Истоков“ почти готов, хотя и очень плох», «Очень ли ругали читатели „Астролога“?», «Добавлю, что я не слишком доволен и повестью, и романом». Отношение Карповича к алдановскому творчеству было гораздо более воодушевленным. Те же самые «Истоки» получали очень теплый прием:

Глава прекрасна. Впечатление очень сильное. Замечателен параллелизм тревоги — Перовской за Желябова, Юрьевской за Александра IIго. Гриневицкого трудно будет забыть.

По существу мне отрывок очень понравился. Я считаю, что народовольцы Вам очень удались. Думаю, что они именно такие и были. Возможно, что кто-нибудь из наших ревнителей революционной старины и найдет, что они недостаточно «романтичны». Но мне кажется, что Вам удалось показать их личную значительность (в смысле героизма, самоотверженности, мужества) и вместе с тем снять их с ходуль. Это не иконы, а живые лица. По-моему, ничего менять не надо.

В некоторых случаях исправлениям тексты Алданова все же подвергались; впрочем, это были преимущественно точечные лексические недочеты и опечатки:

С исторической точки зрения никаких возражений не имею. Но у меня есть несколько замечаний стилистического (простите мне мою дерзость) характера.

Сознательно ли Вы пишете «куполы» вместо «купола»?

В фразе, начинающейся вопросом «Враги?», как будто есть грамматическая неувязка.

Однако сам Алданов инициировал критическое прочтение своих произведений:

За все Ваши указания и советы, касающиеся моего романа, буду Вам, как всегда, чрезвычайно благодарен.

Большая просьба к Вам: прочесть с карандашом в руке.

В «Новом журнале» опубликованы роман «Истоки» (1943–1946), «Повесть о смерти» (1952–1953), «Бред» (1954–1955), три отрывка из романа «Начало конца» (1942–1943) и рассказы «Фельдмаршал», «Грета и Танк» (оба — 1942) и «Астролог» (1947).

Хорошие тексты не представляют собой проблему, требующую обсуждения, поэтому чаще в письмах встречаются недоумения по поводу произведений, не соответствующих ожиданиям. Б. Зайцев плодотворно сотрудничал с «Новым журналом», однако иногда алдановские оценки были такими:

Я уже писал Вам, что «Царь Давид» Зайцева чрезвычайно меня разочаровал. Но я надеюсь, что Вы не будете возражать против помещения этого рассказа: он почти заказан нами, и имя у Зайцева прекрасное, и он жестоко обиделся бы на нас и взял бы наверное назад свою другую вещь, которая, надо думать, будет лучше.

Карпович был настроен более благодушно:

«Царь Давид» растянут и скучноват, но все-таки лучше, чем я ожидал по отзывам М. О. и Вашему. Что-то в нем все-таки есть. И все-таки это много лучше, чем «Царь Саул» Тэффи.

По некоторым текстам мнение редакторов совпадало:

Рассказ Тэффи — плохой и скучный (помнится, и Вы его не одобрили). Начало романа Яновского более общедоступно, чем его прежние вещи, но зато и менее оригинально. Почти вульгарно. Я не в восторге.

Алдановское признание:

По секрету (не люблю ругать беллетристов), мне весьма мало нравится и Яновский. Думаю, что мы могли бы напечатать его главы лишь без малейшего обязательства печатать остальное.

Особой любви у редакторов Яновский не сыскал:

Трагедия с Яновским. Я его опять пропускаю, т.<ак> к.<ак> последний его отрывок требует основательной переработки. Там есть невозможный (довольно значительного объема) эпизод с американским госпиталем, к<ото>рый изображен как криминальное учреждение, причем госпиталь (в Нью-Йорке) назван по имени! За это меня могут посадить в тюрьму. Да и помимо того, весь отрывок проникнут яркой антиамериканской тенденцией. И вообще я больше не хочу печатать Яновского «вслепую». Я прошу его прислать мне весь роман до конца, чтобы я знал, что нас ожидает.

Однако Яновского часто печатали в «Новом журнале», признавая его талант и выраженную эмигрантскую тематику его произведений. Модернистская «физиологическая» эстетика хоть и отпугивала более классических и возрастных редакторов, но одной ее было недостаточно для отказа; как замечал Карпович, «лично я принадлежу к тому меньшинству, которое считает, что Яновский лучше Гребенщикова». В письмах можно обнаружить еще очень много оценочных суждений по поводу того или иного автора; полагаю, мои уральские коллеги оценят следующее высказывание Карповича:

Непонятны для меня восторги Владимира Михайловича <Зензинова> по поводу Бажова. Признаться, я этого автора не читал, но сужу по отрывкам, которые цитирует В.<ладимир> М.<ихайлович>. Никак не могу согласиться, что «такого русского языка, кажется, не было со времен Лескова»!

Яркие представители русской культуры, и Алданов и Карпович цитируют в своих письмах произведения русской классики. Отсылая на суд Алданову и Цетлину свою статью об окончании войны, Карпович открывает письмо сокращенной цитатой из письма Татьяны к Онегину:

Маска влюбленной девушки на опытном авторе добавляет игровой элемент в деловую корреспонденцию, а «высокий штиль» иронически прочитывается в бытовом контексте. Аналогичные приемы встречаются неоднократно. Извиняясь за сложности со статьей Николаевского, которые необходимо было уладить Карповичу, Алданов прибавляет: «Извините, что я Вас так мучил журнальными делами. „Но мучился я сам“. Больше не буду». Строчка из некрасовской поэмы «Русские женщины» — признание старого генерала княгине Трубецкой о горячем сочувствии ее страданиям и предложение помощи этой несгибаемой женщине — явно контрастирует тематически с журнальными хлопотами. В предновогоднем письме, переходя от горестей жизни к поздравлениям, Карпович использует фразу Чацкого «рассудку вопреки, наперекор стихиям», а печалясь о недостатке сил для осуществления всех своих замыслов, обращается к опере Н. А. Римского-Корсакова: «Часто вспоминаю „Куда же удаль прежняя девалась?“ и „Не узнаю Григория Грязнова“ из „Царской невесты“ <…>» Помимо литературной игры, в цитировании можно усмотреть и притяжение к культуре прошлого, утерянной как во времени, так и в пространстве эмиграции.

Завершая обзор содержания переписки, коснемся истории продажи алдановского архива Колумбийскому университету, в котором он хранится и по сей день. Судьбой своих черновиков и писем Алданов озаботился достаточно рано, перед отъездом во Францию в 1948 году он писал:

Борис Иванович <Николаевский> уехал, не простившись. Жаль, — я хотел условиться с ним насчет своего архива; теперь до моего возвращения в Нью-Йорк ничего отдать не могу. Впрочем, едва ли я мог бы разобрать свои бесчисленные папки в короткое время. Каюсь, я и не совсем уверен в своем праве отдавать в архив чужие письма, которых у меня скопилось огромное множество (пожалуй, больше всего их было от Вас). Как Вы думаете?

Вопрос этот оставался неразрешенным, и в свой очередной визит в Америку в 1953 году Алданов начал действовать:

Очень много поработал над приведением в порядок своего нью-йоркского личного архива: наша квартира здесь очень плоха, и мы решили ее ликвидировать; когда вернемся в Нью-Йорк, снимем другую, так как эту пересдать на время нашего отсутствия невозможно. В связи с этим пожертвую книги, которые у меня здесь накопились. Кому Вы, кстати, посоветовали бы?

Он интересуется возможностями архива в Колумбийском университете:

В связи с ликвидацией нашей квартиры передо мной очень настойчиво стоит вопрос о спешном устройстве моего личного архива. Я работал над ним много и вчера кончил работу. Один мой богатый приятель, имеющий недалеко от Нью-Йорка собственный дом, любезно предложил мне перевезти этот архив к нему. Но ведь теперь активно работает русский Архив Колумбийского университета. Отсюда у меня к Вам два вопроса, причем второй заключает в себе просьбу.

В первом вопросе уточнялась судьба этой переписки:

Мы с Вами в свое время были в очень частой переписке. Я теперь собрал Ваши письма ко мне и мои к Вам (я ведь всегда пишу на машине и сохраняю копии). Их оказалось очень много: Ваши письма ко мне составляют две толстые папки. Разрешаете ли Вы передать их в Колумбийский архив?

(Карпович согласился с помещением писем в архив и условием «при жизни моего корреспондента и моей запечатанные папки, если это понадобилось, могут быть вскрыты только с нашего общего согласия; после смерти одного из нас распоряжение переходит ко второму; после его смерти к Правлению Архива».)

Во втором вопросе представлена структура архива (A — письма Алданову «других лиц, в громадном большинстве известных. <…> Среди моих корреспондентов были, кажется, все известные писатели и политические деятели эмиграции. <…> Если будут историки русской эмиграции, то уж информация эта (обычно „закулисная“) им пригодится»; B — письма Алданова; C — рукописи книг, рассказов и статей) и выражалось желание получить за часть C деньги, так как «я состояния не имею, живу только литературным трудом, вероятно, буду в состоянии работать еще лишь недолго». Сумма не называлась, но упоминалось, что Бунину была предложена тысяча долларов. Карпович передал желание Алданова профессору Ф. А. Мозли (в переписке встречается и другое написание фамилии: Мосли), директору Архива, который проявлял живой интерес к получению алдановских бумаг; началась подготовительная и согласовательная работа, и в ноябре 1954 года решение было принято. Карпович цитирует письмо Мозли (Мосли), в котором Алданову предлагается 800 долларов за архив, на что получает ответ:

Разумеется, я прямо отвечаю профессору Мосли, что с радостью принимаю его предложение — уплатить мне за рукописи восемьсот долларов.

Письма, печатаемые в настоящем издании, хранятся в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк) и фонде Дома-музея Марины Цветаевой (Москва). Благодарю куратора Бахметевского архива Татьяну Чеботареву и его сотрудников — Катю Шрагу-Давыденко, Мелиссу Кабаркас, Вианку Виктор и Карен Грин — за гостеприимство и поддержку в ежедневной архивной работе осенью 2021 года. Благодарю главную хранительницу музейных предметов Дома-музея Марины Цветаевой К. А. Логушкину и хранительницу музейных предметов О. В. Самоцветову за помощь в работе с документами. Выражаю благодарность руководителю Архива Ельцин-центра Д. Пушмину за содействие при подготовке поездки в Бахметевский архив и Г. Вырве за поддержку во время поездки.

Большинство писем Алданова были напечатаны на машинке, в то время как Карпович писал свои от руки. Некоторые рукописные фрагменты так и остались нерасшифрованными, несмотря на коллективные размышления над значением того или иного штриха или узелка. Спасибо всем тем, кто принимал участие в текстологических раздумьях и в наборе текста: Елене Файфес, Виктории Ципилевой, Кристине Павлухиной, Александре Давидюк, Татьяне Михолович, Марии Евдокимовой. Отдельное спасибо Анне Субботиной.

Моя искренняя благодарность всем тем, чьи консультации помогли дополнить и уточнить комментарии к письмам: О. В. Будницкому, С. А. Ивановой, И. А. Левинской, М. М. Горинову‑мл., В. А. Потресову, О. А. Бобрик, Г. М. Иноземцеву, К. В. Мурашкиной, А. И. Пантюхиной.

В основной блок переписки включено несколько писем Карповича Цетлину, хранящихся в алдановской папке писем и тематически с ними пересекающихся. Ранее не опубликованные письма к третьим лицам и от них помещаются в комментарии в случае, если они дополняют текст письма или упоминаются в нем. В таком формате публикуются письма (либо их фрагменты) Алданову от Г. Я. Аронсона, А. Кнопфа, А. Ф. Керенского, Б. И. Николаевского, В. В. Набокова, С. П. Мельгунова, М. В. Вишняка, М. И. Ростовцева, С. В. Потресова (Яблоновского), Б. К. Зайцева, А. Д. Марголина, С. Васильева, Б. Уэллса (H. Bartlett Wells), Ф. И. Шаляпина, Г. М. Лунца, а также М. С. Цетлиной (к И. А. Бунину) и Б. И. Элькина (к Э. Л. Эльяшевой). Также публикуются письма Алданова Г. М. Лунцу, В. В. Набокову, С. П. Мельгунову, С. В. Паниной, Н. П. Вакару, В. Н. Ипатьеву, Н. В. Кодрянской, О. Н. Ушаковой, Я. М. Цвибаку, Д. С. Мореншильду, И. А. Бунину, С. А. Щербатову, М. А. Чехову, А. И. Коновалову, Л. Штильману и М. М. Колесову (?).

Все письма публикуются впервые [1] в полном объеме. Каждое письмо снабжено легендой, определяющей характер источника: автограф/машинопись, место хранения, если это бланк — его атрибутика, если это открытка — данные почтового штемпеля и адреса́ отправителя и получателя. Использованы три источника писем:

1) BAR. Karpovich; состав: 37 писем в пяти папках коробки 1 (Box 1) — оригиналы писем Алданова и несколько копий писем Карповича;

2) BAR. Aldanov; состав: оригиналы писем Карповича в коробке 4 (Box 4) в двадцати хронологически систематизированных папках и копии писем Алданова в двух папках «Carbons of Letters to Mikhail Mikhailovich Karpovich from Aldanov» («1941 — 17 April 1945», далее — Carbons 1, и «17 April 1945 — 1948, 1949, 1951, 1953, 1954», далее — Carbons 2);

3) фонды ДМЦ; состав: 14 писем Карповича и Алданова, одна телеграмма.

Большинство писем М. Карповича написано на бланке «HARVARD UNIVERSITY, DEPARTMENT OF HISTORY, CAMBRIDGE, MASS.». В дальнейшем содержание титула бланка раскрывается, только если оно отличается от данного. В некоторых случаях титул бланка зачеркивался или ставился в скобки, при этом от руки ставился реальный адрес отправителя. Это также отражается в легенде. Заключение писем Карповича «Ваш М. Карпович», разбиваемое им на две строчки, дается одной строкой.

Все рукописные вставки в машинописный текст представлены в виде полужирного курсива. Зачеркивания в письмах воспроизводятся с помощью квадратных скобок. Авторские выделения (разрядка и подчеркивания) передаются с помощью курсива. Старая орфография, свойственная большинству писем Алданова и некоторым письмам Карповича, приведена к современным нормам. Буква «ё» сохраняется в случае ее использования только при возможности двойного прочтения слова. Сокращения раскрываются в тексте повсеместно, за исключением наиболее частотных, которые представлены в Списке сокращений. Квадратные скобки используются также для реконструкции утраченных фрагментов текста. Сокращенные ссылки на один и тот же источник используются в границах одного года публикуемой переписки, причем этот принцип может не применяться по отношению к публикациям в периодических изданиях. Все переводы иноязычных текстов принадлежат публикатору и составителю книги.

Список сокращений

Лица

М. А., Марк Александрович — Алданов Марк Александрович

М. М., Мих. Мих., Мих. Мих-ч, Михаил Мих., Михаил Михайлович — Карпович Михаил Михайлович

А. Ф., А. Фед., А. Ф-ч, Ал. Ф., Ал. Фед., Ал. Федорович, Ал. Ф-ч, Алекс. Фед., Алекс. Федорович, Александр Федорович — Керенский Александр Федорович

Б. И., Б. Ив., Б. И-ч, Бор. Ив., Бор. Иванович, Борис Ив., Борис Иванович — Николаевский Борис Иванович

В. А., В. Ал., В. А-ч, Вас. Ал., Вас. Алекс., Вас. Алексеевич, Василий Алексеевич — Маклаков Василий Алексеевич

И. А., Ив. Алекс., Иван, Иван Алексеевич — Бунин Иван Алексеевич

М. В., М. В-ч, М. Вен-ч, Марк В-ч, Марк Вениаминович, Марк Веньяминович — Вишняк Марк Вениаминович

М. О., М. Ос., М. О-ч, М. Ос-ч, Мих. Ос., Мих. Осип., Мих. Ос-ч, Мих. Осипович, Михаил Осипович — Цетлин Михаил Осипович

М. С., М. Сам., М. С-на, М. С. Ц., Мария Сам., Марья Сам., Мария Самойловна, Марья Самойловна — Цетлина Мария Самойловна, жена М. Цетлина

Т. М., Татьяна Марковна — Алданова (Ландау) Татьяна Марковна, жена М. Алданова

Т. Н., Татьяна Николаевна — Карпович Татьяна Николаевна, жена М. Карповича

Издания

НЖ, Н. Ж., Н. Жур., Н. Журнал, Нов. Жур., Нов. Журн., Нов. Журнал — «Новый журнал» (1942 — наст. вр.)

НРС, Н. Р. С., Н. Р. Сл., Н. Р. Слово, Н. Русс. Слово. Н. Русское Слово, Нов. Р. Сл., Нов. Рус. Сл., Нов. Русс. Слово, Нов. Русск. Сл., Нов. Русск. Слово — газета «Новое русское слово» (1920–2010)

СЗ — журнал «Современные записки» (1920–1940)

Архивы

ДМЦ — Дом-музей Марины Цветаевой (Москва)

BAR — Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture, Rare Book and Manuscript Library, Columbia University (New York)

Фонды

BAR. Aldanov — BAR. Mark Aldanov Papers. Box 4

Carbons 1 — BAR. Mark Aldanov Papers. Box 4. Carbons of Letters to Mikhail Mikhailovich Karpovich from Aldanov, 1941 — 17 April 1945

Carbons 2 — BAR. Mark Aldanov Papers. Box 4. Carbons of Letters to Mikhail Mikhailovich Karpovich from Aldanov, 17 April 1945 — 1948, 1949, 1951, 1953, 1954

BAR. Karpovich — BAR. Mikhail Karpovich Papers. Series I: Cataloged Correspondence. Box 1

Переписка

№ 1. М. М. Карпович — М. А. Алданову

West Wardsboro, Vermont, U. S. A.

14–VII–40

Дорогой Марк Александрович,

Очень рад был узнать через Владимира Владимировича Набокова [1], который с семьей здесь у нас, что Вы на юге. Не знаете ли, где Илья Исидорович [2] и Григорий Максимович [3] с Анной Аркадьевной? [4] Где Павел Николаевич? [5]

Вчера в Нью-Йорк приехал Александр Федорович [6]. Владимир Михайлович [7] тоже ожидается здесь.

Если чем могу помочь, пожалуйста, напишите. Самый мой верный адрес: Department of History, Harvard University, Cambridge, Mass., U. S. A.

Шлю Вам горячий привет и крепко жму Вашу руку.

Искренно Ваш, М. Карпович

 

<На полях по вертикали, рукой В. Набокова> Дорогой друг, многое хотелось Вам написать, но ограничусь несколькими словами, чтобы не отягощать письма. Хочу Вам только сказать, что скучаю по Вам и люблю Вас. Шлем с женой самый горячий привет Вам обоим. Ваш В. Набоков.

Автограф. Подлинник. ДМЦ КП–764/1.

№ 2. М. А. Алданов — М. М. Карповичу

319 West 100 Str., New York

13 января 1941

Глубокоуважаемый Михаил Михайлович.

Незадолго до моего отъезда из Франции [1] я получил Ваше столь любезное письмо, очень меня обрадовавшее. Отвечать по почте не имело смысла: Ваше письмо шло бесконечно долго, а мой отъезд считался делом ближайших дней. Мы с женой все же несколько задержались из‑за транзитных виз. Позавчера обосновались в Нью-Йорке [2], чему я весьма рад. Работы пока никакой не имею. В ближайшие дни начну предлагать америк.<анским> издателям мой последний, только что законченный и весьма «актуальный» роман «Начало конца» [3], отрывки из которого Вы, быть может, видели в «Совр.<еменных> записках» [4]. Увидим. Четыре мои книги вышли в свое время в С.<оединенных> Штатах [5], продавались нормально, т.<о> е.<сть> ни хорошо ни плохо, на книжный успех «Начала конца» я надеюсь больше (отзывы и о тех книгах были в Америке неизмеримо лучше, чем тираж).

Занят я и другим делом. Мы с Буниным хотим начать издание в Нью-Йорке толстого журнала, продолжающего традиции «Совр.<еменных> записок», которые навсегда кончились с кончиной В.<адима> В.<икторовича> Руднева [6] (так я по крайней мере думаю). Бунин, вероятно, тоже переедет сюда, а если не переедет, то твердо обещал сотрудничество. Писать у нас будут «все». Вопрос в том, как найти деньги для этого дела. Я не скрываю от себя, что окупаться такой журнал не может, как не окупались «Совр.<еменные> записки» [7]. Нужна внешняя помощь. В необходимости такого дела, думается, сомнений быть не может: русским писателям, и переехавшим в Новый Свет, и оставшимся в Европе, больше на своем языке печататься негде. Если мы тут журнала не создадим, то негде будет и дальше. Бунин написал шесть новых рассказов и не знает, что с ними делать! Я говорил с гр.<афиней> С.<офьей> В.<ладимировной> Паниной [8] и А.<лександрой> Л.<ьвовной> Толстой [9], — обе они чрезвычайно сочувствуют идее создания журнала. Я привез письмо от Бунина к М.<ихаилу> И.<вановичу> Ростовцеву [10] по этому делу и сам ему написал. Теперь [и] обращаюсь и к Вам. Если можете, помогите нам, во-первых, советами по созданию журнала, во-вторых, сотрудничеством, если он создастся. Бунин возлагал надежды на субсидии организаций Рокфеллера, Карнеги, университетов (об этом он и пишет Ростовцеву), — думаю, что на это надеяться не приходится? Но, быть может, какие-нибудь пути найти можно? Пожалуйста, сообщите Ваше мнение. Поработать над этим стоит. Ведь все-таки в «Совр.<еменных> записках» было напечатано немало вещей, позднее переведенных на все иностранные языки [11]. Не погибать же всей зарубежной русской литературе. Заранее сердечно Вас благодарим.

Извините, что пишу кратко. Я еще очень устал, да и поглощен заботами о хлебе насущном. Если Вам нужны будут дополнительные сведения — я весь к вашим услугам. В дополнение к своим собственным делам, я очень озабочен поисками «аффидевит» [*] (так. — С. П.) для моего шурина Як.<ова> Бор.<исовича> Полонского, его жены (моей сестры) и их 15-летнего сына [12]. Кажется, Вы знаете Полонского? Он был редактором «Временника русской книги» в Париже. Не посоветуете ли и тут, как быть? Он долго работал с Г.<ригорием> М.<аксимовичем> Лунцем (который тоже находится теперь в Ницце) и, вероятно, тоже переедет сюда.

Шлю Вам, Вашей супруге и семье [13] самый сердечный привет. Не собираетесь в Нью-Йорк? Очень хотел бы повидать Вас.

Ваш М. Алданов

Машинопись. Подлинник. BAR. Karpovich. 13 Jan. — 11 July 1941.

№ 3. М. М. Карпович — М. А. Алданову

61 Brattle Street, Cambridge, Mass.

14 января 1941 г.

Дорогой Марк Александрович,

С большой радостью узнал о Вашем благополучном прибытии в Америку. Очень надеюсь в недалеком будущем Вас повидать. Я, во всяком случае, буду в Нью-Йорке около 10^го марта, и тогда мы уж непременно увидимся, если даже мне не удастся приехать раньше. Если я сейчас могу быть Вам чем-нибудь полезен, напишите непременно. Я Вам писал летом, как только узнал от Набоковых о том, что Вы на юге Франции. Послал письмо через кузину [1] Веры Евсеевны [2], но не знаю, дошло ли оно до Вас.

Не знаете ли чего про судьбу Лунцев? Я очень за них беспокоюсь. Крепко жму Вашу руку и шлю сердечный привет Вам и Вашей супруге [3] от себя и Татьяны Николаевны.

Искренне Ваш, М. Карпович

Автограф. Подлинник. BAR. Aldanov. Jan. 1941 — Oct. 1941.