Оглавление

Моим дочерям посвящаю

Введение

Каждая семья хранит в памяти имена, которые не подвластны времени. Это не имена великих полководцев, вождей или писателей, о которых пишут учебники. Это имена людей простых, но сильных духом — тех, кто жил скромно, трудился изо дня в день и, порой сам того не зная, был опорой для целого поколения.

Они не стремились к славе. Их подвиги не гремели с трибун, их судьбы не становились сюжетами газетных статей. Они жили ради хлеба насущного, ради того, чтобы выжить и вырастить детей, ради того, чтобы в доме звучал детский смех и горела лампа в длинные зимние вечера. Но именно на таких людях держалась страна. Именно они, своими руками и сердцами, писали подлинные страницы истории — тихо, незаметно, но навсегда.

Эта книга — о моём деде, Әбубакіре (далее –Аубакир, Абубакир), сыне Айгожи и Шамшии. Его жизнь была недолгой, но ёмкой, наполненной событиями, радостью и болью, испытаниями и маленькими победами. Он прошёл путь, знакомый миллионам его ровесников: сиротство, голодные годы, юность, омрачённую разговорами о репрессиях и тревогой надвигающейся войны, зрелость, пришедшуюся на трудное послевоенное время.

Аубакир не был героем романа, но он был героем для своей семьи. Он умел хранить достоинство, даже когда судьба лишала его самого необходимого. Умел радоваться мелочам: хлебу на столе, доброму слову, күйям под добру. Он умел дружить, и его дружба переживала расстояния и годы. Он умел любить и быть любимым.

Иногда мне кажется, что память — это невидимая нить, которая связывает нас с теми, кто жил до нас. Мы не видели их, не слышали голосов, но они живут в нас — в наших чертах, привычках, мечтах. Так и мой дедушка Аубакир, живёт во мне — в моём стремлении к труду, в упрямстве, в вере, что добро и честность всё же сильнее судьбы.

Он родился в непростое время. Голод, разруха — всё это прошло через его детство, как суровая школа жизни.

И всё же, несмотря на тяжёлые испытания, в его жизни было место свету: музыке, любви, дружбе, мечтам о будущем. Его история — это и есть история страны: со всеми её трагедиями, надеждами и тихими человеческими радостями.

Эта книга — попытка вернуть голос человеку, чьё имя звучало для меня с детства. Человеку, чья жизнь напоминает нам: прошлое не уходит, пока о нём помнят.

Айгожин Әбубакір

1924 — 1975 г.г.

«Человек, которым вам суждено стать — это только тот человек,

которым вы сами решите стать»

(Ральф Уолдо Эмерсон).

ЧАСТЬ I. СЫРАЯ ЗЕМЛЯ

1924 — 1938
(время потерь и становления)

Степь велика и молчалива. В ней рождаются и исчезают поколения, как перекати-поле, уносимое ветром. В год великой засухи, когда солнце не знало жалости, появился на свет мальчик — Аубакир.

Но судьба не пощадила его: смерть отца, сиротство, разлука с братьями. Сырая земля впитала его детские слёзы, но именно из этих слёз вырастет сила.

1.1 Детство. Начало пути

Степь в эти годы уже не кочевала как прежде: вместо перекочёвок — маленькие сёла с низкими саманными домами, крытыми глиной и камышом. Днём над селом витала пыль, которую ветер гнал с дороги, а по вечерам тишину нарушал лай собак и редкие крики петухов. Между домами текли весенние ручьи, и вся жизнь крутилась вокруг колхозной работы и хлеба. Хотя слово «колхоз» ещё только входило в жизнь, люди уже привыкали к мысли: теперь всё общее, теперь всё «по-новому». Но в быту всё оставалось прежним: тёмные избы, запах кизяка, жаренных баурсаков и свежеиспечённого хлеба, длинные вечера при коптилке.

В этом селе Енбек, в семье Айгожи и его жены Шамшии, родился ребёнок. Мальчика назвали Әбубәкір. Его появление совпало с тяжёлым временем, когда младенческая смертность была высокой. Каждое рождение воспринималось как дар судьбы. Люди приходили поздравлять молодую мать, принося кто яйцо, кто щепоть сахара — редкую сладость в доме. «Да будет крепким, как камень», — говорили старики.

Айғожа был человеком работящим и уважаемым. Он мог возделывать землю, умел рассчитывать силы семьи на зиму, знал толк в постройке домов и хлевов. Соседи нередко шли к нему за советом. Его считали надёжным, спокойным, умеющим хранить слово. Но судьба распорядилась иначе. Весной 1927 года, когда Аубакиру едва исполнилось три года, Айгожа заболел. Недуг стремительно одолел его. Врачей в округе не было, народные целители разводили руками. Через несколько дней Айгожи не стало.

Аубакир потом смутно помнил тот день. В памяти остались обрывки: тёмный угол дома, белые платки женщин, запах горячего воска и тихие рыдания матери. Он чувствовал растерянность взрослых, слышал, как мужчины шептались о том, что семья осталась без кормильца. Люди входили и выходили, женщины причитали, старики что-то бормотали. А он, маленький, не понимал, куда исчез отец и почему мать больше не улыбается.

С того дня Шамшия осталась вдовой. Молодая, с маленьким сыном на руках, она взвалила на себя всю тяжесть жизни. Утром она шла в поле вместе с другими женщинами — кто с мотыгой, кто с охапкой саженцев. Вечером возвращалась в пустой дом и прижимала к себе ребёнка. Иногда, сидя у очага, она говорила тихо, словно самой себе:

— Теперь мы одни, балам… Теперь всё только на Аллаха да на наши силы.

Соседи жалели Шамшию. Иногда помогали — приносили горсть муки, крошку масла, когда сами жили впроголодь. Но каждый шаг давался трудно. Голодные годы ещё не ушли из памяти. Люди помнили рассказы о том, как семьи погибали целиком, как дети искали корешки в степи. Эти истории шептали у костров, чтобы не слышали чужие уши: говорить громко о прошлом боялись.

Аубакир рос рядом с матерью, наблюдая и запоминая. Он рано понял больше, чем говорили взрослые. Когда в доме заканчивалась еда, он видел тревогу в глазах матери. Когда соседи обсуждали новые порядки, он слышал в их голосах осторожность и страх. Слово «раскулачивание» звучало чужим, страшным, хотя он ещё не понимал, что оно значит. Но детство тем и отличается, что даже среди бедности ребёнок умеет находить радость. Для него счастьем было бегать босиком по тёплой земле, ловить кузнечиков, катить обруч по пыльной улице. Радостью было слушать, как по вечерам женщины поют протяжные песни — грустные, но такие красивые.

Иногда мать брала его с собой в поле. Он не умел работать, но гордился, когда мог собрать пучок травы или поднести матери кувшин с водой. Он чувствовал себя защитником, хоть ему было всего пять лет. В такие минуты Шамшия смотрела на него и думала: «Растёт мужчина. Пусть будет крепким».

Осенью жизнь в селе становилась особенно тяжёлой. Ветер свистел в щелях саманных стен, холод пробирал до костей. Женщины латали тёплые халаты, набивали подушки соломой. Шамшия топила печь кизяком, и запах дыма въедался в одежду. Аубакир сидел рядом с очагом, рисовал палочкой по глиняному полу и слушал рассказы матери. Она вспоминала своего мужа Айгожу, рассказывала сыну о его доброте и силе. Эти рассказы стали для мальчика единственной памятью об отце.

Время шло. Аубакир рос, и вместе с ним росла тягость жизни. Но именно в эти годы в его сердце зарождалась твёрдость — та, что помогла ему выдержать все испытания будущего.

1934 год. Аубакиру исполнилось десять лет. Он уже был высоким для своего возраста мальчиком, серьёзным, молчаливым, словно взрослый. За эти годы он привык помогать матери, носить воду, присматривать за хозяйством. Но именно тогда в его жизнь вошли новые перемены.

В селе всё чаще говорили о том, что молодой женщине тяжело одной растить ребёнка. Вдова не должна долго оставаться одна, так считали и старики, и родня. И вот однажды Шамшия вышла замуж за Смагула — троюродного брата покойного Айгожи. Свадьба была тихой, без особого веселья: не то время, не те годы. Но для Аубакира это стало переломным моментом. Теперь в доме появился мужчина, а мать вновь надела праздничный платок.

Многие шептались, что Шамшия могла выбрать другого, но её сердце подсказало именно Смагула. В его лице, в особом выражении глаз, было что-то, что напоминало ей Айгожу. Те же внимательные, глубокие глаза, тот же мягкий взгляд, которым когда-то смотрел на неё её муж. Иногда, когда Смагул говорил или улыбался, в его чертах проступала удивительная схожесть с Айгожой. Шамшия не признавалась в этом вслух, но внутри у неё рождалось чувство, что судьба дала ей возможность вернуть частицу того счастья, которое было так рано отнято. Аубакир замечал, как мать задерживала на Смагуле взгляд чуть дольше обычного, словно боялась потерять эту иллюзию.

Смагул был человеком трудолюбивым и степенным. Он вставал раньше всех, разводил огонь в печи, первым шёл в поле. Он не был ласков с Аубакиром, обращался с ним строго, как с уже взрослым, но никогда не поднимал руку. Для мальчика это было новым испытанием: в доме появился человек, с которым приходилось делить внимание матери и место в семье. Смагул редко разговаривал с приёмным сыном, но в те редкие минуты, когда он хвалил за растопленную печь или за принесённую воду, сердце мальчика радовалось. Ему очень не хватало одобрения.

Шамшия оживала рядом с Смагулом. Её лицо снова наливалось краской, в голосе звучала песня. Она снова верила, что жизнь ещё может наладиться. Для Аубакира это было главным: видеть улыбку на лице матери, которая столько лет ходила в чёрном платке вдовы.

В 1937 году, в их семье родился Ызымгали. Дом наполнился детским плачем, а вместе с ним и новым смыслом. Аубакир с удивлением смотрел, как крохотный комочек оживляет весь дом. Он был старшим братом — и это давало чувство ответственности. Он учился у счетовода в колхозе и уже помогал вести книги, но домой возвращался быстро: хотелось увидеть, как брат крепко сжимает его палец. Иногда он брал колыбель и тихонько качал, пока мать готовила еду.

Через несколько лет, в 1941 году, когда в селе