Но я задумалась о том, живые ли мы вообще, чтобы умирать.
1 Ұнайды
– У меня хорек, – оживляется Иван, прилаживая к лицу маленькую звериную мордочку. – Мое княжество – Белогорье – страждет от крыс, а хорьки у нас в почете: охотятся на тварей знатно.
А я и забыла, что этот молодой добрый мужчина – тоже правитель.
Ириней поднимает к лицу черную маску волка, закрывающую все лицо целиком, в отличие от наших. Глухо бросает в ответ на мой вопрос:
– Волк.
Окидываю его взглядом – иронично думаю, что змей этакий, а на вид-то хорош. Но про себя улыбаюсь, не желая провоцировать.
– Ну что, готовы? – негромко спрашивает Рион, закрепив мою маску. Он надевает свою рыжую, лисью, и только глаза да чуть угадываемая насмешка губ выдают его привычный дерзкий вид.
Князь касается моих пальцев, передавая ее, а заодно и волну жара, что поднимается по рукам к шее, а затем – к щекам. – Надень, горожане сегодня в масках, так будет проще скрыться от любопытных взоров. Она отвлечет внимание… от…
Я приподнимаю бровь:
– От чего же?
– От твоей красоты, – неожиданно твердо отвечает он, чего я совсем не ожидаю. Он хотел сказать «от крыльев», я уверена, но теперь дыхание снова сбито.
– Помню, как Рион однажды ногу камнем на берегу Ильменя рассек, так сколько было слез!
– И криков! – Великий князь, жуя кусочек перепела, глухо смеется. – Я до сих пор помню, как он визжал, словно его живьем в кипяток окунули. Пришлось до самой постели на руках нести!
На руках? Рион качает головой, усмехаясь, и отпивает вина из кубка. Я вспоминаю, как его сильные руки несли меня над землей, усаживая на Чернокрыла. Тогда мне это показалось простым беспокойством, излишним, возможно, но теперь стало понятнее: Риону была знакома моя боль и он спешил ее облегчить.
– Веста, – вкрадчиво скользит по залу голос Марфы, которой, должно быть, претит не быть в центре обсуждений, – у вас, наверное, не приняты такие пиршества? В Белогорье, как я слышала, столы поскромнее… Для тебя здесь не слишком роскошно?
До чего прямо и пренебрежительно. Рион чуть наклоняется – его рука снова ищет мою, придавая смелости. И все же не хочу отвечать грубостью, потому ограничиваюсь:
– Вам известно, что я живу не просто в Белогорье, а в саду? Под открытым небом, без кровли, без пищи. Разве что иногда кровь заблудших путников попиваю.
Тогда Рион, подавившись воздухом, громко кашляет, в то время как Ириней, вновь клокоча от смеха, забывает о приличии и ударяет кулаком по столу. Заметив в ужасе раскрытые глаза Ивана, спешно добавляю:
– Шутка. Я привыкла к простору, сну под открытым небом, простому сарафану… а тут везде шелка да украшения. Не знаю, что страшнее: лютый холод леса или толчеи в таких нарядах.
Мне страшно только от одной мысли – что я не успею показать тебе все то, что хотел. Не успею любить тебя так, как ты этого заслуживаешь.
хотела тебя будить, – тихо отвечаю, но он качает головой, его взгляд полон нежности.
– Пробуждение таким образом – лучший способ проснуться. – Он улыбается, и я не могу не ответить ему улыбкой.
как Рион заставляет мой мир раскрошиться на тысячи и тысячи блестящих, искрящихся звезд, продолжая: – Я люблю тебя.
Потому что любовь, госпожа, – произносит он, его голос неожиданно становится мягче, – это не то, что можно увидеть глазами. Она в действиях, в словах, в малейших жестах. И порой мы по собственной гордости или страху просто не хотим признавать, что она уже здесь.
«Травы – божий дар, не сор под ногами. Каждая травка с небес дана, не просто так растет».