автордың кітабын онлайн тегін оқу  Первая борьба за МИР. Книга первая

Андрей Трушкин

Оглавление

Предисловие от автора

Античная история уже долгое время является моим хобби, дополняющим общие профессиональные интересы. Являясь автором книг по основной специальности, я никогда не оставлял надежду написать исторический роман. Но чему же он должен быть посвящен? Ведь античная история столь многообразна, мифологизирована и романтизирована, что выбрать одну тему из множества кажется крайне сложным занятием. Тем не менее проблемы выбора у меня не было. Тематика борьбы Рима и Карфагена являлась фаворитом за явным преимуществом.

В мировой истории было немало переломных моментов, в которые определялось, по какому же пути пойдет ее течение, что станет основой последующего развития. И не будет преувеличением сказать, что именно таким переломным этапом стали Пунические войны (III–II вв. до н. э.) — под таким названием они изучаются в современной историографии. Нельзя исключать, что при определенном развитии событий они именовались бы Римскими, а мы все жили бы в совершенно другом организационном, культурном, языковом и философском мире. Ведь Рим и Карфаген столкнулись между собой не просто в качестве двух крупных и сильных держав древнего мира. Они были на пороге превращения в империи, несли свой культурный код покоренным народам, переформатировали мир под себя. Их интересы простирались далеко за пределы Италии и Северной Африки. Итог известен — Рим победил, а его культура и институты стали основой развития средиземноморской цивилизации. В случае иного исхода столкновения Средиземноморье могло быть объединено и в значительной мере унифицировано на совершенно ином базисе. Поэтому неудивительно, что столкновение двух великих цивилизаций древности до сих пор привлекает к себе значительное внимание. Нередко можно встретить мнение, что данное столкновение стало первой мировой войной, произошедшей задолго до трагедии, традиционно именуемой подобным образом. Как тут не сослаться на слова В. И. Ленина, положенные на бумагу в работе «К пересмотру партийной программы», датированной аккурат периодом Первой мировой войны: «Империалистские войны тоже бывали и на почве рабства (война Рима с Карфагеном была с обеих сторон империалистской войной), и в средние века, и в эпоху торгового капитализма. Всякую войну, в которой обе воюющие стороны угнетают чужие страны или народности, воюя из-за раздела добычи, из-за того, „кому больше угнетать или грабить“, нельзя не назвать империалистской». То есть внимание данному столкновению уделял политик, вроде бы ставивший во главу угла классовые противоречия, индустриальный характер империализма, на первый взгляд нехарактерные для периода Античности.

Вопросы развития античного общества я оставляю в стороне и отсылаю читателя к замечательной книге Н. А. Машкина «Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность» (1949). Обращение к приведенной выше цитате важно тем, что лишний раз подчеркивает тот факт, что в рассматриваемый период мир находился на переломе. И поскольку и в последовавшие за этим века, и, осмелюсь предположить, в века будущие мир неоднократно может оказаться на переломе, имеет смысл вернуться к той борьбе, которая воистину стала первой именно за Мир. Если Л. Н. Толстой противопоставлял войну и мир, то в случае Пунических войн можно утверждать, что именно римский мир (Pax Romana) стал следствием войны. Римский мир же, в свою очередь, стал основой европейской цивилизации, внес выдающийся вклад во все цивилизации современности. Поэтому период его становления непозволительно предавать забвению.

Безусловно, можно создать научную работу, посвященную столкновению латинской и пунической цивилизаций. Но я не являюсь профессиональным историком, а потому книга, которую читатель держит в руках или открыл на экране электронного устройства, является историческим романом. Значительное количество персонажей, упомянутых в ней, существовали в реальности. Надеюсь, что читатель простит несколько вольное обращение с их биографиями и этапами жизненного пути, ведь это право автора.

                     Приятного чтения!

На море и на суше

Журчание воды за бортом раздражало и врывалось в сознание, не давая заснуть. Впрочем, Карталон отдавал себе отчет в том, что высокая чуткость ощущений была следствием его бессонницы, но никак не причиной. И вода, и неудобное ложе, и мерный звук гребли воспринимались остро ввиду его возбужденного состояния. Завтрашнее прибытие в столицу пунийской Испании, столь грубо именуемой ее жителями Иберией, волновало карфагенянина и лишало отдыха. А как же он был нужен. И именно сейчас сон не шел. Поежившись от холода, Карталон поднялся и, закутавшись в плащ, направился к борту пентеры, уверенно бороздившей воды Внутреннего моря. Напряжение, копившееся последние месяцы, давало о себе знать, заставляло видеть все окружающее в мрачном свете и заражать пессимизмом сподвижников. Поэтому Карталон не удивился, заметив очертания знакомой фигуры у борта корабля. Господин и повелитель также не спал, вместо этого созерцая забортную темноту и погружаясь в размышления. Ночью шаги Карталона, и днем не отличавшиеся тишиной, слышались особенно громко.

— Не спится, Карталон? — тихо спросил Ганнибал.

— Сейчас не до сна, — в личных беседах Карталону, как одному из наиболее приближенных советников, дозволялась определенная вольность, иной раз граничащая с фамильярностью. — Завтра мы прибываем в Новый Карфаген, и начинается наша борьба. Борьба, у которой есть только два завершения — победа или смерть на пути к ней

— Тут ты не прав и сам понимаешь это лучше других, — в темноте Карталон не столько увидел, сколько почувствовал усмешку Ганнибала. — Победа станет этапом следующей борьбы, да и в случае неудачи смерть уготована не каждому из нас. Но ты прав в том, что та часть пути, на которую мы ступили, выходя из Карфагена в море, является наиболее трудной.

Возможно, напряжение, ясно витавшее в воздухе, или ночь над морем подействовали на Ганнибала и внушили ему несвойственное несколько философское настроение. Карталону показалось, что настал благоприятный момент еще раз попробовать убедить своего лидера изменить ранее принятые решения.

— Может, нам все-таки высадиться на сушу не в Новом Карфагене? — завел он уже неоднократно ранее поднимавшийся разговор. — Высадимся на сушу, после чего прибудем в город, пока все ждут тебя с моря. Ввиду возможных нападений иберов защитим тебя доспехами и кругом телохранителей, которых вооружим до зубов. Придя в порт, мы окажемся предоставлены доброй воле наших хозяев.

Он специально сделал упор на хозяевах Нового Карфагена, лишний раз показывая Ганнибалу, что тот будет лишь гостем элиты, уже сформировавшейся на территории пунийской Испании. Последний расчет на самолюбие Баркида. Но и он не оправдался.

— Нет, Карталон. Мы должны прибыть в порт и торжественно встретиться с Красавчиком. Ты ведь не допускаешь, что он нанесет удар немедленно по прибытии. Нет, он будет ждать нашей ошибки. Он осторожен, как всякий торговец. А он именно таков — готов рисковать, но лишь просчитав заранее все шансы. А завтра будет слишком много неопределенности. Он предпочтет выждать. Как и мы. Кроме того, я должен предстать перед войском и командирами во всем блеске. А при твоем предложении мы будем выглядеть жалкой кучкой воров, трусливо пробирающихся в чужой дом. Иди спать, Карталон, завтра будет тяжелый день.

И Ганнибал, подавая пример, отправился к себе. Карталон же остался в одиночестве у борта размышлять о предстоящих опасностях.

«Будь я на месте Красавчика, я бы, наоборот, нанес удар немедленно. Отравление сразу же по приезде, которое можно объяснить лихорадкой, подхваченной еще в путешествии. И сразу решена проблема власти. По крайней мере, в Испании, — думал Карталон, но не решился повторить свои мысли вслух вслед ушедшему вожаку. — Хорошо Ганнибалу, он верит в свою счастливую звезду, его вдохновляет и защищает имя отца. Адгербал спокойно относится к подобным моментам неопределенности, поэтому сейчас крепко спит. А каково тем, кто привык просчитывать все варианты и отдавать предпочтение самому негативному?»

После чего мысли Карталона под мерное журчание волн пошли по привычному кругу.

                                     * * *

Отцом Карталона был Гисгон, один из ближайших сподвижников Гамилькара Барки. Его верная служба суффету и стала основой детской дружбы сыновей карфагенских аристократов. Гамилькар со своей стороны способствовал ей, поощряя сына не отвергать товарища игр, невзирая на бедность его семьи. Хоть родовая легенда и возводила происхождение Гисгона к самой Элиссе, но большинство представителей знати Карфагена лишь посмеивались над выжившим из ума стариком, продолжавшим истово верить в самое знатное происхождение, которое только и возможно в Республике. Ведь всем была известна преданность царицы предательски убитому своим братом мужу. Элисса отказала в благосклонности царю варваров Ярбе и предпочла покончить жизнь самоубийством, после чего была ассоциирована с Танит — богиней-девственницей. Казалось бы, какие уж тут потомки. Но в роду Карталона верили в легенду, а Гисгон внушал своим детям, что они являются самыми знатными гражданами Карфагена. Тем не менее древность и знатность семьи не подвергались сомнению, хоть и не принесли ей заметного богатства. Да, Гисгон являлся, как и другие аристократы, владельцем земель, обрабатывавшихся множеством рабов, но земли эти были худые, располагались далеко от Баграды на берегу Внутреннего моря и настолько просолились, что давали слабый урожай и не могли служить источником обогащения. Карталон предполагал, что именно хроническая нехватка денег по сравнению с большинством аристократов и толкнула отца на дружбу с Баркой, которая выглядела, откровенно, противоестественно: самолюбивый суффет, привыкший к беспрекословному подчинению и даже не делившийся замыслами с окружавшими его сподвижниками, и всегда державшийся особняком Гисгон, занявший при Гамилькаре должность ближайшего советника, но при этом, как утверждали злые языки, пользовавшийся любым способом продемонстрировать свою независимость. Однако спаситель Республики, как именовали Гамилькара после подавления восстания наемников, прислушивался к советам старшего товарища, а Гисгон был заметно старше полководца. Со стороны казалось, что нехватка средств не тяготит чудака, гордившегося происхождением от первой царицы, и он вполне счастлив близостью к своему более успешному соратнику. Но была и причина для грусти, регулярно омрачавшей чело карфагенского сенатора.

Сколько Гисгон и его жена ни возносили молитв Танит, справедливо считавшейся покровительницей их рода, богиня не даровала Гисгону сыновей. Уже четыре дочери подрастали в знатной семье, но не было сына, которому рассчитывал передать Гисгон свои знания, свою любовь к Карфагену, свою систему взглядов на жизнь. И сразу после рождения Ганнибала, когда Гамилькар отправлялся на войну с Римом, Гисгон вознес горячие молитвы доброй богине и заперся с женой в своей башне на берегу моря. Только верные рабы были вместе с хозяевами, а через положенное время торжествующий отец вернулся в Карфаген с сыном, после чего также отправился на Сицилию — проклятый остров, ставший могилой армий Республики, как море стало кладбищем ее флота. Та война прославила имя Гамилькара Барки, но не принесла счастья Карфагену. Он потерял более пятисот кораблей, истратил казну на выплаты жалованья наемникам, на слонов, на осадные машины, но все равно проиграл. Унижения добавили безрезультатные просьбы займа в Египте — Птолемеи предпочли выбрать сторону латинян. Хитрые греки сами себя перехитрили. Они рассчитывали, что Рим далеко и не будет им столь опасен, как Карфаген, как и все финикийцы затаивший злобу на наследников империи Александра, жестоко расправившегося с Тиром. Но Рим уже на пороге государств диадохов и не удовлетворится малым. Да и Карфаген, дай ему Мелькарт вернуть былую мощь, не простит пренебрежения.

Карфаген проиграл, оставил Сицилию, был принужден к выплате огромной дани. Затем Гамилькар и Гисгон должны были давить слонами тех, кто воевал с Римом под их командованием. А Рим, воспользовавшись трудностями Республики, отобрал еще и Сардинию с Корсикой. Молодой хищник не остановится и будет вести дело к уничтожению всей державы. Ранее ему не хватило сил, но в следующий раз он своего не упустит. И даже в этой ситуации тупоумная партия земельных аристократов во главе с Ганноном пыталась осудить Гамилькара, упрекая его в самоуправстве, грабежах, незаконных обещаниях, спровоцировавших Ливийскую войну.

Но не только эти политические и военные дрязги омрачали лицо Гисгона, которому следовало бы уже уйти на покой и воспитывать столь долгожданного сына. Уже с юных лет Карталон стал позором для семьи, пятном на ее репутации и положении. Если овалом лица и формой подбородка он походил на отца, то многие иные черты его внешности предоставляли почву для гнусных слухов. Лишь слегка вьющиеся волосы были темными, но совсем не иссиня-черными, как у Ганнибала, младших сыновей Гамилькара Гасдрубала и Магона или еще одного товарища детских игр Адгербала, сына одного из вождей торговой партии Карфагена Гасдрубала. Серые глаза принимали оттенок настроения и могли быть как небесно-голубыми, когда мальчик смеялся, так и серыми, как меч, если он замыкался в себе, тая обиду. Бледный оттенок кожи дал клеветникам — наверняка не обошлось без прихвостней Ганнона — основания смеяться, будто сын Гисгона похож на римлянина. На римлянина! Другие завистники утверждали, что отец, разуверившись в способности жены подарить ему сына, выдает за законного наследника сына, прижитого от рабыни. Разумеется, никто не решился обвинить Гисгона открыто, но слухи отравили ему последние годы жизни. Поэтому он с радостью отправился с Гамилькаром в Испанию, хотя здоровье уже настоятельно требовало от него остаться дома. Дома… Неужели Карфаген, распускавший столь подлые слухи, мог теперь считаться домом для того, кто всю свою жизнь служил отечеству?

Не только отцу приходилось мириться со злопыхателями. Сам Карталон столкнулся с насмешками сверстников, которые с радостью передавали ему разговоры взрослых. Как-то и Ганнибал, покровительственно смотревший на друга с высоты своего годовалого превосходства, назвал его незаконным. Привыкнув молча терпеть оскорбления от окружающих, в этот раз Карталон не выдержал и рассказал отцу. В глубине души опасаясь родительского гнева, мальчик сдержал слезы обиды и поведал только факт оскорбления. Гисгон промолчал, но никогда больше с того дня Ганнибал не повторил этой насмешки.

Сколько раз Карталон расспрашивал мать, просил ее сказать ему, что он настоящий карфагенянин, рассеять его горе. Как бы он был горд услышать, что все насмешки — чушь, с какой радостью бросил бы всем в глаза: «Вы все лжецы». Но мать лишь играла его послушными волосами и утешала. Какое же это утешение, если у самой в глазах стояли слезы. Она ни разу не дала мальчугану усомниться в ее любви, но и не развеяла тревоги. Пытался Карталон задавать жгущий его изнутри хуже раскаленных углей вопрос и отцу. Тот посмеивался и уводил разговор в сторону. И в Карфагене, и потом в Испании Гисгон предпочитал разговаривать с сыном об истории родной державы, о ее стремлениях, о знатных гражданах и их интересах, а главное, о власти. Власть в рассуждениях отца была живым существом, она помыкала людьми, приманивала, а затем обманывала и покидала. Уверовавший в благосклонность власти терял все. Малх и Агафокл, Магониды и мамертинцы, Александр и его полководцы — всех власть одаривала, а затем низвергала на землю. Ни один человек не мог справиться с ней. Карталона всегда интересовал ответ на вопрос, возможно ли победить власть, не быть игрушкой в ее руках, но сделать своей. И поскольку вопрос не касался тайны его рождения, отец дал ответ, оставшийся с сыном на всю жизнь.

— Запомни, сынок, — говорил Гисгон, — власть всегда будет с тобой. Но ты не должен считать ее саму собой разумеющейся. Ты должен биться за нее. Всегда, каждый вдох, каждый выдох ты должен посвящать ей. Она должна стать твоей главной богиней… Ну и не забывай про Танит.

— А как не упустить власть? Упустили ведь ее Пирр и Александр, — спрашивал Карталон.

— А вот тут главный секрет власти. Она не любит дневного света. Обладая властью при свете дня, ты озлобляешь людей гораздо больше, нежели богатством или знатностью. Только твой ум может сравниться с властью в части возбуждения людской зависти. А зависть сильна. Она забирает силу. И вот ты уже не можешь удержать власть, рвешься за ней и падаешь, — продолжал наставления отец.

Твердо запомнил эти беседы Карталон. Если рождение стало сокрытой горечью, о которой он старался не вспоминать, но научился использовать в качестве источника внутренней силы, то разговоры с отцом помнил так, как будто только что расстался с ним. Словно только сейчас видел перед собой седые кудри Гисгона, его умные темные глаза, пронзительный взгляд которых будто буравчиком загонял в него смысл произнесенных фраз.

А затем в Испанию прибыл гонец, принесший траурные вести — скончалась мать Карталона. Получив известия о смерти жены, Гисгон постарел на глазах. Проведя целый день в одиночестве на берегу, ночью он долго разговаривал с Гамилькаром, а вскоре отбыл на родину. Больше Карталон не видел отца. Вернувшись вместе с сыновьями полководца в Карфаген после убийства Барки ориссами, он лишь там узнал, что отец тихо скончался вскоре после возвращения. Тем сильнее запомнился юноше последний разговор, состоявшийся перед самым расставанием.

— Ну похоже, что тебя всему научили, — негромко говорил Гисгон, — ты неплохо скачешь на коне, недурно умеешь управляться с оружием, читаешь на нескольких языках, знаешь все, что знает Ганнибал, да и мои россказни, как я видел, запали тебе в душу. Но теперь учти главное. Барка — лев, и сыновей своих он воспитывал как львят, здесь римляне не погрешили против истины, распространяя все те слухи, над которыми кто-то смеялся, а кто-то злопыхательствовал. А у льва нет друзей. У него есть стая, в которой он главный. А все остальные лишь временные помощники. Никогда не забывай об этом. Твоей целью должно стать выживание и сохранение положения нашего рода. Ты мой наследник, а потому это станет твоей главной обязанностью. Помни об этом.

Легенды гласили, что в далеком Вавилоне одному из царей привиделись огненные буквы на стене, прежде чем город был взят войском великого персидского властителя Кира. Такими буквами стали для Карталона последние слова отца. Он помнил их и утешался этим воспоминанием в моменты, когда родные сестры показывали ему свое превосходство. Безусловно, Карталон видел, что старшие сестры всегда относились к младшим братьям несколько свысока. Но в случае его семьи на это накладывались позорные слухи, а также раздражение родственниц, вызванное тем, что место рядом с Ганнибалом досталось ему, а не их мужьям. Ведь Ганнибалу предначертана яркая судьба. Не может сын Гамилькара, в возрасте девяти лет поклявшийся в вечной ненависти к Риму, сгинуть в безвестности. И тот поток военной добычи, который будет ему сопутствовать, должен попасть в руки достойных, а не наглого юнца, который даже и на карфагенянина толком-то и не похож. Исключение составила лишь Аришат — младшая из сестер. Да, иной раз она тоже показывала брату свое превосходство, но часто в детстве играла и говорила с ним, утешала после ссор со сверстниками. Карталон помнил ее ласковые руки, добрые черные глаза и журчащую речь, но не позволял себе часто предаваться именно этому воспоминанию. Соблюдая наставления отца, он продолжал учиться, в преддверии неизбежной новой войны с Римом начал изучать латынь, а также развивал собственную невозмутимость, игнорируя подначки карфагенских офицеров, а затем и сановников после возвращения в Карфаген. Придет время, и все ответят, а пока надо задуматься о том, какую силу набрал зять Ганнибала Гасдрубал Красавчик, фактически ставший безраздельным хозяином карфагенских владений в Испании.

И вот трое друзей — Ганнибал, Адгербал и Карталон — вновь отправлялись в Испанию. Теперь они уже не мальчишки, как бы к ним ни относились окружающие. Они наследники древних аристократических родов и могут заявить свои законные права. Но перед отправкой в Испанию предстояла еще одна важная поездка — Карталон и Адгербал под видом торговцев направились в Рим.

                                     * * *

Рим, бывший когда-то одним из многих городов Италии, стал гегемоном полуострова еще до первого столкновения с Республикой. Отец всегда подчеркивал, что обязан он этим был не только воинской доблести, но и трезвой оценке собственных сил.

— Никогда нельзя зариться на то, что тебе не по зубам, — говорил Гисгон юному Карталону. — Но и отступаться от принадлежащего тебе по праву становится первым шагом к забвению. Сила Рима не в том, что он является родиной яростных воинов. Галлы и иберы, которых мы нанимаем в свое войско, также могут храбро сражаться. Но римские вожди — их называют патрициями — могут четко понять, когда стоит воевать, а когда действовать с хитрецой. В этом они подобны волкам, а ведь именно волчица, согласно их легендам, вскормила первых римлян. На главном из холмов Рима стоит памятник ей. Но есть у римлян и еще одно качество, которого нет у большинства наших соплеменников — они идут до конца. Мы потеряли пятьсот кораблей в прошлую войну, они — семьсот. Но они отстроили флот, а мы просили деньги в Египте. Поэтому они победили. И теперь нас ждет новая война.

— Отец, но почему? — воскликнул Карталон.

— Очень просто. Рим занял всю Италию и объединил ее города в италийский союз. Пользуясь нашей слабостью, забрал Сардинию и Корсику. Сицилия отошла ему по итогам договора, подписанного Баркой и консулом Катулом. Но интересы хищника идут гораздо дальше. Ему тесно. А Карфаген не сломлен. Гамилькар погиб бы, не поддержи его торговцы. А торговля не терпит границ. Рим же установил нам границы и будет сужать их, потому что наш мир стал слишком тесным для двух держав. Предыдущая война не решила, кто же будет расширяться дальше, этот вопрос отнесен в будущее.

Отец наставлял Карталона и требовал самому познакомиться с римлянами до столкновения с ними. Изучая записи древних времен, описания мифов и легенд, невозможно понять противника. Незадолго до своего отъезда из Испании на родину он напутствовал сына, потребовав лично отправиться в Рим. Только так можно понять их мысли.

И вот Карталон с Адгербалом в составе торговой делегации едут в стан врага. Адгербал — истинный торговец. Да и неудивительно, учитывая, что его происхождение не идет ни в какое сравнение с предками Баркидов или Гисгона. А вот Карталону сложнее. Один независимый взгляд исподлобья сразу выдает потомственного военного аристократа. Юноша решил ослабить притяжение внимательных глаз черной повязкой. Единственный глаз не будет вызывать такого подозрения. А потерю, если что, можно объяснить столкновением с пиратами. Прежде чем отправиться в Испанию, необходимо познакомиться с римлянами. Ведь если с Красавчиком произойдет несчастье, иметь дело с Римом придется Ганнибалу. Но сам он не может добровольно положить голову в пасть льва, а потому ближайшие друзья должны посмотреть на Рим, подышать его воздухом, понять душу города.

Причалив в Остии, хлебной и солевой столице Италии, дальше карфагеняне добирались до Рима сушей. Карталону понравилась Италия. Нет удушающей африканской жары, влажный воздух ласково наполняет легкие, растительность удивительно богата. Она вовсе не выжжена, как в Испании на плоскогорье, не столь клочковата, как в Африке. Неудивительно, что такая прекрасная страна дала силу воинам защищать ее — римская армия составляется из граждан, в отличие от наемников Карфагена или принудительно согнанных ливийцев. Какие из рабов солдаты? Да и наемники, не получая жалованья, становятся врагами не менее опасными, нежели те, с кем они призваны были сражаться.

А вот сам Рим ошеломил Карталона. И много лет спустя он так и не мог понять для себя, чего же было больше в этом ошеломлении: восторга или презрения. Если в Карфагене кварталы бедноты были отделены от аристократов и не бросались в глаза, поскольку затмевали их храмы Танит или Эшмуна, пышные сады Мегары, огромный порт, то в Риме беднота копошилась вокруг аристократов, как черви, поедающие труп павшего хищника. Нищие, встречающиеся даже на центральных улицах, вызывали брезгливость. Но в какой-то момент Карталон почувствовал силу этой смеси бедности и богатства, знати и простонародья. В ней чувствовалась некая внутренняя сила. Та, которую Карфаген давно утратил. Юноша помнил рассказы отца о прошлом Республики, он догадывался о том, что и у пунийцев была эта сила. Но теперь ее нет, она потеряна. А в Риме она есть. И на Карталона, еще совсем недавно с удовольствием вдыхавшего столь непривычные, но очень приятные запахи незнакомой страны, навалилась гнетущая тоска, моментально вытеснившая приподнятое настроение. Не победить. Как можно победить столь уверенного в себе и внутренне мощного противника. Вот он, будущий гегемон. Но Карталон взял себя в руки, вспомнив многочисленные легенды, говорившие, что и слабый может победить — надо лишь знать, куда и как нанести единственный разящий удар. А для постижения этого знания надо выполнить приказ Ганнибала: понять этот город, столь ненавидимый Гамилькаром. Гамилькаром, передавшим свою ненависть сыновьям.

Уже неделю Карталон бродил по городу, сливаясь с толпой. Он выдавал себя за грека, даже попробовал выдать за латинянина. Бедняки, не придающие особого значения чертам лица, видели светлые глаза и верили ему. Но однажды произошло событие, вновь подорвавшее веру Карталона в окончательную победу. На Авентине к нему подошли двое, и один из них, громадный силач, едва ли не ласково приставил к животу карфагенянина длинный и тонкий кинжал, а второй любезно попросил «господина карфагенского посла проследовать с ним». Приглашение, подкрепленное столь разумным и уважительным аргументом, не принято отклонять, а потому Карталон вскоре оказался в богатом патрицианском доме, пусть и вошел туда не через парадный вход, а через дверь для слуг.

Доставившие пунийца люди оставили его в полутемном помещении одного. Некоторое время Карталон бродил среди колонн в небольшом зале, затем уселся, всем своим видом демонстрируя оскорбленное величие, на скамью, но время шло, и юноша начал беспокойно щелкать пальцами, когда в зале стало на одного человека больше. Вошедший оказался уже старше средних лет, но волосы его были лишь слегка тронуты сединой. Он начинал полнеть, но держался с таким достоинством, что это не бросалось в глаза. Светлые глаза его выглядели добрыми… даже слишком добрыми, чтобы это было правдой. Позднее Карталон понял, что впечатление доброты было напускным, а усиливалось той трезвой мудростью, которая характерна лишь крупнейшим государственным деятелям. Римлянин с легкой усмешкой посмотрел на своего невольного гостя и опустился на сиденье напротив.

— Привет тебе, о Карталон, — начал он, — я должен извиниться за несколько бесцеремонное приглашение, но думаю, что обстоятельства располагают нас к разговору. Не так часто выпадает шанс заполучить умного собеседника, а последняя неделя позволяет подтвердить правоту тех, кто характеризует тебя как умнейшего из сподвижников молодого Ганнибала. Кстати, в этом маскараде нет необходимости — ты можешь смотреть на меня сразу двумя глазами.

Пауза затянулась. Римлянин молчал, все с той же иронией наблюдая за карфагенянином. А в голове Карталона роился сонм мыслей. Кто этот человек? Очевидно, что один из главных в Риме. Зачем я здесь? Почему не убили сразу же? У него послание для Ганнибала? Да кто же это, наконец? Невысокий рост, спокойствие, легкая ирония, подчеркнутое уважение, возраст. Да, такое описание уже было от конфидентов. Хорошо, что им платит Адгербал — своих-то денег нет.

— Привет и тебе, Квинт Фабий Максим. — Карталон даже удивился спокойствию, прозвучавшему в его голосе. — Судя по тому приему, который был мне оказан, я самый почетный гость, побывавший когда-либо в этом доме. Жаль, что не удалось предварительно поклониться Пенатам, оберегающим твою семью, но надеюсь, я смогу еще исправить это упущение.

— Меня не обманули — у Ганнибала умные друзья. Впрочем, ожидать иного и нельзя было, ведь Гамилькар формировал окружение сына таким образом, чтобы оно помогало ему, а не тянуло на себя, — все так же невозмутимо, как бы разговаривая сам с собой, рассуждал римлянин. — Но должен несколько предостеречь тебя, юноша, ведь твоя горячность, свойственная молодости, сподвигает тебя на совершение ошибок. Вот ты уже и показал мне, что ты собираешь сведения об отцах Республики и делаешь это весьма упорно, да и конфиденты твои весьма искусны и близки к высшему обществу Рима.

Карталон прикусил язык и постарался взять себя в руки. Уверенность должна не просто звучать в голосе, но быть в мыслях и поступках, если он хочет выйти отсюда живым.

— Думаю, благородный господин не обманывается — я обязан собирать сведения о лучших людях Рима, а потому своей фразой не мог выдать никаких секретов. Для меня честь быть гостем в твоем доме.

Улыбка Фабия из легкой стала чуть ли не ласковой.

— Ну что же, ты уверенно подвел меня к законам гостеприимства. Конечно, я мог бы дождаться, пока ты выйдешь из дома, а потом уже приказать убить тебя, либо передать моим политическим противникам. Но мне несвойственно то, что в сенате и на форуме мы именуем пунийским вероломством. Возможно, твое богатое воображение уже нарисовало тебе то послание, которое я хочу направить Ганнибалу, в виде мешка с твоей головой. Но я не столь кровожаден. Да и простой разговор сам по себе может стать лучшим посланием.

Богатое воображение Карталона рисовало ему не только голову, но и мелкую рыбешку в зубах как знак того, что в римские сети попалась мелюзга. Ему стало стыдно за то, что его так легко прочитал римлянин, видевший его впервые в жизни. Мысли упорядочивались, но продолжали прокручиваться в голове. С другой стороны, если они собирали сведения о римлянах, то и римляне обязаны были поступать так же. Особенно это касается Ганнибала и его ближайшего окружения. Значит, надо играть в открытую, насколько это возможно.

— Я чрезвычайно рад, что могу разговаривать с мудрейшим из римлян. Это означает, что путешествие предпринято не зря. Но почему же ты пригласил меня одного?

— Ты говоришь о сыне старейшины Гасдрубала. Он тоже способный юноша. Но он плоть от плоти вашей торговой партии. А ей нужна свобода, свобода от тех ограничений, что накладываем мы. Мы же не сможем поступиться своими интересами, а он этого не услышит. Зачем мне терять время, оно весьма дорого. Ты же сын Гисгона, с которым мы пытались обхитрить друг друга в предыдущей… беседе наших держав. Ты настоящий аристократ и поймешь меня.

Карталон уже окончательно успокоился и взял себя в руки. Его поначалу несколько раздражало высокомерие, сквозившее в голосе патриция, пока он не понял, что оно напускное. Фабий намеренно провоцировал его на ошибку, пытаясь проникнуть в замыслы молодых аристократов. Римлянин справедливо предполагал, что оперившиеся птенцы готовы вылететь из гнезда, и опасался этого. Опасался гораздо больше, нежели показывал.

— Я слушаю тебя, о мудрейший, — яда в голосе Карталона хватило бы на отравление большого отряда.

— А вот это уже невежливо. Я пытаюсь лишь предупредить, и мое послание будет очень кратким. Рим не хочет войны. А Ганнибал со своей клятвой и намерениями оставить на семи холмах пепелище не оставляет нам выбора. Наши боги милосерднее тех, которых почитают в ханаанской религии, они предоставляют нам свободу выбора. Вот и я хочу, чтобы Ганнибал следовал этой свободе. Пусть зарастут раны предыдущей войны. Возможно, наши дети уже не захотят сражаться друг с другом. Быть может, им это уже не понадобится, и они будут жить в общем мире.

Карталон прочувствовал то выражение, с которым римлянин проговорил общность будущего мира. Да, римлянин видит этот мир римским, а потому желает дойти до него с минимальными потерями. Ну что же, он будет сурово наказан за это заблуждение.

— Уверяю тебя, даже в мыслях Ганнибал не тянется к войне. Его желания заключаются лишь в том, чтобы воздать все почести своему доблестному отцу.

Карталон заметил, что Фабий прекрасно понял, какие именно почести желает воздать новое поколение карфагенских аристократов своим отцам, но виду патриций не подал. Римлянин переменил тему и некоторое время расспрашивал своего гостя о его отце. В конце концов глава ведущей сенатской партии вздохнул и попрощался.

— Очень жаль, что наше время было столь коротким. Думаю, что в будущем мы еще увидимся. Надеюсь, что тогда мы доведем наш диалог до логического завершения.

— И я приготовлю что-нибудь запоминающееся к нашей новой встрече, — не остался в долгу Карталон.

Но странности визита в Рим на этом не закончились. Практически на выходе из дома Фабия, который юноше пришлось также покинуть с черного хода, его схватили двое дюжих мужчин. Карталон не успел испугаться, поскольку затащили они его в ближайшую таверну и усадили за грязный стол. В таверне пахло дымом, прожаренной едой, вином и уксусом, но было на удивление мало народу. Видимо, она использовалась для подобных специфических встреч.

За столом карфагенянина уже ждал очередной приглашающий, обладавший физиономией типичного грека. Судя по говору, он и был греком. Так что Карталон даже поверил в то, что его действительно звали Клеон. Грек выгодно отличался от Фабия тем, что задавал вопросы напрямую и довольно напористо. Его также интересовали намерения Ганнибала. Но внимание свое он концентрировал на другом. И Карталону стало очевидно, что партия Корнелиев, интересы которой на встрече явно представлял греческий пройдоха, заинтересована в скорейшей войне.

Выйдя из таверны, юноша поспешил к своим. Теперь вернуться на родину можно было уже не с пустыми руками.

                                     * * *

На Карфаген опустилась ночь. Большинство жителей, утомленные дневными делами, крепко спали. Но не до сна было в доме Ганнибала, расположившемся в живописных садах Мегары. Баркид и два его ближайших сподвижника, только что вернувшиеся из Рима, расположились втроем в покоях Ганнибала. Даже вино они разливали сами, дабы рабы не могли подслушать их разговор. Не стоило столь деликатному обсуждению привлекать лишние уши. Даже младшие братья Ганнибала крепко спали.

— Надо сказать, что римляне откликнулись на предложение встретиться. Не зря я разыгрывал этот дешевый маскарад, — рассмеялся Карталон, завершив свой рассказ о состоявшихся встречах.

— Не думаю, что тебе удалось обмануть Фабия, — с сомнением протянул Адгербал. — Тем не менее разговоры действительно получились поучительными.

Карталон хотел было возразить, лишний раз подчеркнуть, что он и не стремился обмануть опытного патриция, задачей было вывести на разговор, но все трое прекрасно понимали, что и Адгербал говорит не в укор ему, а чтобы озвучить общее видение ситуации. Поначалу Ганнибал не перебивал и не вмешивался в их рассказы, но в этот момент показал, почему именно он является лидером и претендует на первую роль в Республике.

— Главное для нас то, что теперь мы четко понимаем: даже в римской элите нет единого мнения о войне с нами. Есть раскол, пусть, возможно, и не такой глубокий, как между нами и Ганноном, — произнес он задумчиво.

«Опять он думает о войне, — пронеслось в голове Карталона. — Но до войны надо еще дожить — наши внутренние недруги не дремлют. И многое отдадут за то, чтобы в бой карфагенскую армию вел не Ганнибал».

— Ганнибал, сейчас наша проблема не в том, что и как думают конкретные римляне, пусть они и выражают интересы своих партий. Проблема сейчас — Красавчик, сидящий в своем Новом Карфагене, — Карталон мысленно скривился от того, что не смог унять тревогу в своем голосе, а ведь он знает, как плохо относится к эмоциям Ганнибал. Но тот не подал виду.

— Да, Гасдрубал набрал большую силу. И его молодая жена нас также беспокоит. Если у них будет сын, то это станет дополнительной проблемой для нас. Красавчику не нужна война, — промолвил Ганнибал.

Сердце Карталона одобрительно взметнулось. Да, взошли семена, которые и он, и Адгербал с любовью высеивали, поливали, охраняли от капризов погоды. Впрочем, наверняка и у самого Ганнибала были сомнения, которые советники только усиливали, но не создавали. Странная измена ориссов, гибель Гамилькара, удивительно быстрое утверждение Гасдрубала командующим испанской армией. Да и последующие события: ориссы перебиты армией Красавчика, они теперь ничего не расскажут даже под пытками, при этом с другими племенами Гасдрубал договаривается мирно. Берит, который принес Красавчик, обязуясь хранить свободу Сагунта. Многое вызывает вопросы, тем большие, чем дальше уходят по реке времени события, повлекшие за собой спешный отъезд из Испании. Конечно, зачем Красавчику конкурент, а храбрости устранить Ганнибала у него нет. Неправильно — не нет, а не было. Теперь имя Гасдрубала славит народ — не зря же он выкидывает столько серебра с рудников на потеху толпы.

Впрочем, берит нам даже на руку. Ведь ни Ганнибала, ни Республику он не связывает. Римляне тоже не дураки — специально так долго оговаривали Сагунт в договорах. Знают ведь, что очень скоро Карфаген не потерпит такое изъятие из собственных владений. Повод для войны создают, верят в свою силу. А чего бы им не верить — все сухопутные сражения в предыдущую войну кроме одного они выиграли или свели вничью. Единственная победа на счету спартанца Ксантиппа. И чем же ему отплатила Республика? Отправила в Египет на корабле с пробитым днищем. Чем же она заплатит нам?

— Думаю, Красавчик поддерживает связь и с Ганноном, и с Фабием, — продолжал Ганнибал. — Ненависть ко мне их объединяет. Каждый из них надеется упрочить свое влияние в интересующей его области: Африка, Испания, Италия. Ну а я должен остаться не у дел и сгинуть в какой-нибудь стычке. Скажи мне, Карталон, как ты думаешь, что предпримет Красавчик, когда мы прибудем в Испанию?

— Трудно проникнуть в мысли Красавчика, ведь он старательно избегает встреч со всеми, кто, как он считает, может правдиво рассказать нам о нем. Но я бы на его месте нанес удар немедленно по прибытии. Отрава, кинжал убийцы, неожиданное нападение иберов — вариантов много. С точки зрения безопасности вообще не стоит высаживаться в Новом Карфагене. Но, как мы уже неоднократно говорили, такого варианта для нас не существует. Сейчас главный наш козырь — то, что ты сын Гамилькара. И именно таким ты должен предстать перед войском.

Ганнибал задумался. Прохладный ветер с залива освежал воздух в покоях. Колыхания занавесей при мерцающем неверном свете немногих свечей придавали призрачный характер всему окружающему. Казалось, ожили чудовища, которыми родители пугают детей в домах Карфагена. Эти чудовища ждут. Чего они ждут? Карталону казалось, что стоит сказать одно неверное слово, допустить неосторожный жест, и они набросятся на него. Быть может, они посланы Ганноном? Этот упертый враг затаился. Он не нападает открыто, но всем известно, что его интриги направлены на то, чтобы задержать своих противников в Карфагене, не пустить их к войску. Старый дурак рассчитывает дружить с Римом. Да если бы это было возможно, он бы попросился в систему римских союзов, лишь бы сохранить свои барыши от завидной земли в долине Баграды. Ну да ладно, не до него сейчас, да покарает его и других нобилей Танит. Сейчас надо убедить Ганнибала беречь себя. Храбрость Баркида безмерна, но здесь надо пробудить осторожность.

— Нет, Гасдрубал не будет атаковать немедленно. Последние годы он спокойно жил в Испании, выстроил новую столицу. Он окружен воинами, которых задаривает серебром. Иберийские вожди славят его за то, что он действует мирными средствами. А спокойная жизнь расслабляет он будет ждать. Как думаешь, Карталон, если Красавчик будет ждать, то что он предпримет? — нарушил молчание Ганнибал.

— Тут двух мнений быть не может, — Карталон почувствовал себя в привычной струе. — Он введет своих людей в твое окружение. Возможно, кого-то из тех, с кем мы росли в Испании, надеясь, что подозрительность в отношении них будет притуплена. Они будут поставлять ему сведения, а затем заведут тебя в ловушку, ведь открыто убить тебя Красавчик не сможет, не решится.

Ах, стоило расслабиться, и сразу допустил ошибку. Покровитель уже смотрит с подозрением. Уж не хочет ли сподвижник таким образом застолбить свое место рядом с властителем? Ему уготовлена великая судьба, война с Римом закончится победой. Возможно, в этом Карталон практически не сомневался, Ганнибал вспоминает историю диктатуры Магонидов и примеряет ее на себя. А тут кто-то хочет стать тенью будущего властелина… Да, не стоило так резко озвучивать свои мысли. Тем более что ход Гасдрубала лежит на поверхности. И Ганнибал сам поймет, что сверстники, прожившие эти годы в свите Красавчика, ему совсем не сподвижники.

— Мне кажется, что Карталон прав, — вмешался доселе молчавший Адгербал. — Красавчик постарается понять, каким образом наиболее безопасно для себя убрать тебя с дороги. Сейчас ему союзники и Ганнон, и римляне, особенно Фабий, желающий максимально оттянуть войну.

Да, спасибо другу. Даже как будто ветер посвежел. Два озвученных мнения. Но теперь надо молчать, пусть лидер обдумает сам эти советы. Но как перевести разговор, если мы уже зашли так далеко. Но тут сам Ганнибал пришел на выручку.

— С войском понятно. Я должен выглядеть истинным наследником отца. И не выделяться среди воинов. Они должны видеть во мне равного. Ну а имя отца будет обещать им богатые трофеи. Особенное внимание уделить ветеранам, тому же Махарбалу.

Услышав имя Махарбала, Карталон не смог не почувствовать боли в сердце. Привычка сохранять невозмутимое выражение лица позволила не вызвать неудовольствие Ганнибала, но мысли начали разбегаться. Ведь Махарбал, пусть и не обладающий знатностью Баркидов или Гисгона, а может быть, именно поэтому гордившийся своим чистокровным карфагенским происхождением, с самого начала не упускал случая поддеть мальчика, переживавшего из-за подлых слухов. Начальствуя над конницей, Махарбал не упускал случая позубоскалить над промахами юного Карталона, подчеркнуть то, что тот плохо держится в седле, связать это с его родителями. Думается, он и сейчас без всякого наущения Красавчика попытается спровоцировать ссору, чтобы убить позор карфагенского народа, как он регулярно выражался. Ну а Гасдрубал порадуется, поскольку группировка Баркидов лишится важного советника. Но нет, не думать сейчас о Махарбале.

— Но важно также заслужить доверие иберийцев. Гасдрубал сделал беспроигрышный ход — после смерти моей сестры он женился на местной варварке. Поэтому простой свадьбой мы не отделаемся. Мы должны затмить его. Поэтому мы должны пойти путем великого Александра. Я не только женюсь сам, но и вас женю на иберийках. Как прибудем в Испанию, ты, Карталон, и займешься этим вопросом: подбирай кандидатуры, согласуй выкуп за невест, только не переплачивай. Нам нужны союзники, которые поддержат меня, когда придет время, — Ганнибал сам вывел своих друзей из затруднительного положения. Но и создал при этом другое.

— Красавчик воспримет это прямым вызовом. У него, конечно, нет твоего образования и кругозора, но он не дурак и сразу поймет, зачем это тебе и кому ты подражаешь, — не выдержал Адгербал.

— Нам это будет на руку, потому что ускорит ход событий. Мы не можем ждать, ведь Красавчик лишь промежуточный этап, а главный противник находится в Италии, — Ганнибал ответил с резкостью, свидетельствовавшей о нежелании продолжать обсуждение этого вопроса.

У Карталона даже отлегло от сердца. Брак с варварами, который заключит сам сын Гамилькара Барки, успокоит твердолобых идиотов вроде Махарбала. И к нему самому придирок станет меньше. При том воинском умении, которым обладает начальник конницы, отвечать ему и допускать поединок было бы верным самоубийством. Но чувствует Карталон, что к главному еще не подошли. Главная часть разговора еще впереди.

— Карталон, ты поведал нам о твоих разговорах с Фабием и эмиссаром Сципионов. Зная тебя, я уверен, что ты мыслями возвращался к этим разговорам не раз, — начал Ганнибал. — Как ты считаешь, увидев Рим и поговорив с его властями, каким образом нам надо с ними сражаться, чтобы победить. Какой образ действий одобрят Ваал и Мелькарт?

Ганнибал говорит о победе как о чем-то само собой разумеющемся. Но сам он так не считает, неслись бурным потоком мысли в голове Карталона. И то, что он поминает богов, к которым обычно не прибегает в частных беседах, лишь подтверждает его неуверенность. Рим непобедим — так говорят те, кто помнит первую войну. Но Ганнибал должен победить. Он верит в это и одновременно сомневается. Как же ответить? Сказать правду? Что сам Карталон не уверен в победе? Нет, нельзя. Клятва жжет Ганнибала изнутри. Он не может допустить проигрыша. Он давит свои сомнения и призывает в этом помощь богов, в которых не верит, потешаясь над суевериями простолюдинов. О, Танит, помоги мне. Уже допущена ошибка, Баркид с сомнением смотрит на новые мысли. Что сказать о том, что Рим чудовищно силен? О том, что внутренняя сила Рима превосходит карфагенскую, где знать, как земельная, так и торговая, давно удалилась от народа. Да, вот так.

— Победа возможна, о повелитель…

— Да прекрати ты. Я ведь прекрасно знаю, что когда ты начинаешь лебезить, ты лжешь… Ну или не лжешь, а недоговариваешь.

— Но она действительно возможна. Но здесь надо понимать, что сила Рима растет день ото дня. Он моложе Карфагена и не захвачен его пороками — пока. Еще нет той бешеной злобы, застилающей глаза римским нобилям, как они себя называют, и заставляющей их предаваться врагам Республики. И победить мы сможем серией быстрых ударов. И только так. Пока не почувствуют наши зажравшиеся граждане тягости войны, пока не начнут они слушать Ганнона и его приспешников, пока не придется им самим брать в руки мечи, но смогут они полагаться на наемников.

Попал в точку. Внутреннее ликование захватывает Карталона, но лицо остается все столь же бесстрастным. Правильный выбран момент и подача. Черные глаза Ганнибала подернулись поволокой. Наверняка он размышляет о том, сколько надо дать битв римлянам, чтобы разбить их и принудить к капитуляции. Возможно, сейчас он захочет обсудить уже конкретные тактические шаги. Но здесь Карталон ошибся.

— Уже поздно, возвращайтесь к себе. Завтра мы отплываем, — резкий тон Ганнибала заставил его голос прозвучать неожиданно громко и не оставлял сомнений в том, что какие-то окончательные решения уже приняты. Какие? Увы, понять это было невозможно.

Возвращаясь к себе, Карталон прислушивался к шарканью ног телохранителей и размышлял, размышлял, размышлял. Чем дольше он размышлял, тем тяжелее становилось у него на сердце.

Нет, стоя теперь на борту корабля, превосходной пентеры, представлявшей гордость карфагенских верфей и финикийского кораблестроения, он не жалел о том, что окажется в Испании. Местные жители дикие и грубые. Даже название, которое они дали своей родине, оскорбляет благородный язык пунийцев. Иберия, надо же так назвать собственную страну. Насколько же приятнее человеческому уху новое название — то, которое дали новые властители. Испания… Это звучит гораздо благозвучнее. Но не в названии дело. Для местных варваров они все карфагеняне. Это не спесивые карфагенские аристократы, распускающие слухи и использующие их в политической борьбе. Для иберов он господин, как и Ганнибал. Там, в походах, можно отринуть опостылевший карфагенский образ. И укоротить, а если повезет, то и вообще убрать эту бороду. Все равно на фоне прекрасной курчавой бороды Ганнибала его собственная жалкая рыжеватая мочалка выглядит какой-то насмешкой. О Танит, прости мне уход от образа предков. Но ты видишь, что помощи от этих предков ждать не приходится.

Огорчало Карталона другое. Он отдавал себе отчет в том, что с момента, когда пентера отчалила и взяла курс на Новый Карфаген, дружба с Ганнибалом дала трещину, и дальше эта трещина будет только разрастаться. Ни шелест волн, ни свежий ветер, бодривший все более по мере приближения к цели их путешествия, не могли поднять градус его настроения. Карталон сам не понимал, почему он так расстроен осознанием этого факта, ведь он всегда держал его в уме. Но, видимо, держать в уме и столкнуться напрямую — две большие разницы.

                                     * * *

Но не только на корабле, мчавшемся в Новый Карфаген, кто-то мучался от бессонницы. Посетила она и сам город, бывший целью плавания пентеры Ганнибала.

Гасдрубал Красавчик, находясь в своем дворце и не обращая внимания на угодливо ожидавших его внимания советников, воспаленными глазами смотрел на утопавший в душистой испанской ночи город. Город, бывший творением его рук. Сюда он перенес столицу пунийской Испании, оставив в стороне и дополнительно уязвив тем высокомерный Гадес. Красавчик не доверял жителям колоний. Во время восстания наемников Утика и Гиппакрит поддержали мятежников. Утика, древнейший и вернейший союзник Карфагена, обращалась в Рим, просила принять ее в систему союзов. Хороша была бы карфагенская держава, если бы под носом столицы находился римский бастион. Да, здесь в Испании находится Сагунт, который имеет такой же статус римского союзника и за сохранность которого он поручился. Как будто он не понимает. Статус союзника и клятва карфагенского полководца нужны римлянам, чтобы в будущем иметь повод развязать новую войну. Они выходили с предложениями о разграничении сфер влияния еще на Барку, но Гамилькар уклонился от конкретных обязательств. Он отнекивался необходимостью контроля испанских рудников для выплаты дани. Дани — Гасдрубал усмехнулся — эта дань была покрыта ничтожной долей добычи. Но сколько ушло на строительство крепостей, на наемников, на слонов, на корабли. На подкуп чиновников в самом Карфагене, ненавидевшем Барку и связывавшем того с поражением на Сицилии, пусть его вина в этом и минимальна. Кого интересуют факты, когда раздается истеричный крик. Да и восстание наемников ставили Гамилькару в вину. Ведь это он обещал воинам огромные деньги сверх жалованья. Именно эти деньги стали причиной восстания. Причиной. И вновь усмешка появляется на усталом лице. Поводом — да, но не причиной. Что могло ждать этих людей, когда Ганнон требовал распустить армию, а рядом лежал сам Карфаген — огромный, богатый, казалось бы, такой беззащитный город. И вновь Барка спас Республику.

Спас-то спас. Но потом самому пришлось биться за свое спасение после победы. Старейшины так боялись самой мысли о возможной диктатуре Гамилькара, что судили его. И прибили бы к кресту, если бы не Красавчик, не стоявшая за ним партия. Партия, заинтересованная в торговле. А кто обеспечит торговлю, рынки? Ганнон, погрязший в своих ливийских владениях? Нет, это мог сделать только Гамилькар Барка. Этому он и обязан своей жизнью и средствами на испанскую экспедицию. Да, проницательности полководца надо отдать должное. Рудники, полузаброшенные со времен падения Тартесса, дают теперь огромные прибыли. На эти прибыли Гасдрубал, сын Гимилькона, оставшийся в Карфагене, подкупает чиновников, обеспечивает народные увеселения, строит торговые и военные корабли. Удалось ослабить влияние Ганнона. И что теперь? Теперь сын Гимилькона интригует в пользу Ганнибала, распускает слухи, что Красавчик стар, что он не способен руководить испанскими владениями, что только Баркиды могут вести Карфаген к славе, а его купцов к процветанию. В пользу Ганнибала… Нет, в пользу своего сына Адгербала, практически не расстающегося со львенком, интригует Гасдрубал. Даже противно, что у Красавчика с бывшим соратником одно имя. Брат погиб, сражаясь вместе с Гамилькаром против наемников, так он сына отдал наследнику Барки. А ведь мог Гамилькар попытаться спасти своего сподвижника у Тунета. Но нет, ничего не предпринял, чтобы защитить его лагерь от орд варваров Матоса. Мучительная смерть военачальников была использована Баркой для ожесточения карфагенской армии и общества. И теперь мы пожинаем плоды этого ожесточения.

Недавно Красавчику принесли слух, что сам он, Гасдрубал, так боится римлян, что якобы стал их тайным союзником. Смешно было бы такое придумать, если бы доли правды в этом не было. Квинт Фабий Максим хочет оттянуть войну. И так было бы лучше для всех. И для Карфагена, и для Рима. Красавчик не испытывал в этом ни малейших сомнений. Как тогда может Гасдрубал не поддерживать отношения с влиятельнейшим римским патрицием, с главой крупнейшей партии в Сенате. Страшно даже представить, что с ним сделают, если узнают содержимое их переписки. Но что поделать. Вчерашний союзник Гасдрубал так алчет власти для сына, что забыл старого друга. А Ганнон, бывший смертельным врагом, становится ситуативным, но союзником. Ведь ненависть, которую тот испытывал к Гамилькару, перенесена на его детей. Ганнон требовал оставить Ганнибала в Карфагене, не отпускать его в Испанию, но не преуспел в этом. Как, впрочем, и всегда. И теперь Баркид со своими зверенышами должен прибыть сюда…

Ганнибал… Пять лет как один день. Безраздельной власти в Испании приходит конец. Сам Гамилькар не мог бы добиться здесь того, что удалось Красавчику. И тем не менее кровь отца, играющая в венах сына, дает ему абсолютное преимущество. Один из крупнейших военачальников, ветеран Махарбал, уже позволяет себе ухмылки в ответ на распоряжения Гасдрубала. Эти ухмылки как будто говорят: «Не беспокойся, твое время вышло». Как бы не так. Эх, не было еще сил пять лет назад, надо было сразу решать вопрос с Ганнибалом. Старый дурак Гамилькар отвлек внимание ориссов. Сам погиб, а дети спасены. И уже не устранить. Удалось только отправить их в Карфаген. А теперь они возвращаются. И стали гораздо сильнее, чем раньше.

Эх, Махарбал. Ну чего тебе не хватает? Разве мало тебе богатств, которыми я тебя щедро одариваю? Неужели тебе приятнее было бы сгинуть в грязной канаве в результате бессмысленной стычки с варварами? Но нет, втемяшил себе в голову, что с сыном Барки обретет славу и свое место в истории. Кому нужно это место, если мои идеи могут властвовать вечно. Для этого же война не нужна. Нет, не понять мне эту солдатню. А сколько их сгинет на пути Баркида к победе? А если не будет ее, этой победы?

Нет, надо тянуть время. Время играет на меня. Хорошо, что умерла дочь Гамилькара, браком с которой был скреплен его союз с Баркой. Все равно она не жена. Считала себя его госпожой. И где теперь эта госпожа? Регила гораздо выгоднее. Ее отец, местный царек, славит Гасдрубала по всей Испании. Иберы считают своим. Жаль, что не сразу удалось завести детей. Но теперь Регила ждет ребенка. Это будет сын, Гасдрубал уверен. Его сын станет своим на этом краю света. Надо лишь сохранить силы, чтобы передать власть ему. Но для этого необходимо избегать прямых столкновений с кем бы то ни было. Надо ждать. Ждать и укреплять свои позиции. А там посмотрим, кто кого переживет.

Тревога уступила свое место на лице Красавчика хищной усмешке. Но он скрыл ее в своей бороде, чтобы повернуться к ожидавшим его советникам с бесстрастным выражением уверенности в собственной правоте и проницательности.

Ожидали его трое. Хотя на самом деле их больше, всю свою жизнь Гасдрубал посвятил поиску союзников. Иберы боятся принудительных наборов в армию Карфагена и войны за его интересы вдали от родины — дадим им обещание оставлять молодежь дома. Римляне побаиваются семьи Гамилькара, надо играть на этом. Ганнон не хочет войн и подрыва своего благополучия, истощения несметных богатств — будем действовать демонстративно мирными средствами. Но для сегодняшнего разговора нужны трое, только трое. Те, на кого будет возложена обязанность борьбы с Баркидами.

Молодежь — Ганнибал Мономах и Магон Самнит — нужны для ввода их в окружение Ганнибала. Баркид знаком с ними еще со своего первого испанского периода. Должен если не доверять им, то обсуждать часть планов. А они в свою очередь следить за ним. Это то, что требуется от двух молодых людей. А решение примет он сам. Ну а Гимилькон нужен для координации их действий, для провоцирования того несчастного случая, который развяжет Гасдрубалу руки.

— Друзья, — начал Красавчик. — Вы должны встроиться в окружение Ганнибала. Быть его друзьями, помогать ему. И рассказывать Гимилькону или мне все, о чем узнаете. Не пытайтесь играть, исключите советы ему. Ваша задача — получить информацию и передать ее далее.

Конечно, зачем этим идиотам даже пытаться играть. Их сразу раскусят. Ведь там проныра Карталон, о хитрости и подозрительности которого сообщали и Ганнон, и другие доброжелатели из Карфагена. Возможно, что он уже считает всех, кого встретит здесь, врагами. Поэтому и никаких сведений выдавать этой паре не следует. Если их будут пытать, они должны честно сказать, что им поручили только сообщать о словах и действиях Баркида. Ну а сам он потом отболтается. А эти двое… Ну что же, они все равно не жильцы. Как выполнят свою задачу, от них все равно надо будет избавляться. Знают многовато. И будут знать еще больше. А своему сыну Красавчик подберет других подходящих друзей.

— Господин, задачи понятны, — начал Мономах. — Но как завоевать доверие Ганнибала? Чтобы он начал делиться планами?

Хитер, хорек, а соображения не хватает. Или хватает, но вынуждает к четким указаниям. Делать нечего — придется озвучивать.

— Вспомни клятву, которую он принес перед отправкой в Испанию. Он мечтает сокрушить Рим. Если его отец приобрел эту ненависть на войне, то у Ганнибала она врожденная. В этом его сила и в этом же его слабость. Используйте это, давите на больное место. Он должен считать, что вы двое понимаете его лучше тех, которых он привезет с собой — наверняка за эти годы у них уже были конфликты. С вами их быть не должно. А теперь идите все отдыхать. Они должны прибыть завтра, так что нас ждет трудный день.

Все трое поднялись и отправились к выходу. Гимилькон вроде бы хотел остаться и что-то сказать, но, увидев неудовольствие, тенью пробежавшее по лицу Красавчика, также вышел. Гасдрубал колокольчиком вызвал раба с вином. Больше ему ничего не хотелось, он отпустил слугу и устроился на террасе. Внизу крепко спал огромный город. Его город. Он его запланировал вместо бездарно расположенного Акра Левке. Как можно было так неудачно строить ключевую базу завоеваний. Нет, неправ был Гамилькар. Он, Гасдрубал, исправил его ошибку. Столица должна быть у моря, в нее будут прибывать корабли — тысячи, а затем и десятки тысяч. Карфаген видит то, как Мелькарт погружается в море. То же самое видит и Гадес. Его столица встречает бога каждое утро. И он не собирается отдавать ее юнцу, единственное достижение которого заключается в рождении в высокородной семье.

Красавчик улыбнулся. Он многого добивался сам. Заискивал перед чернью, которая требовала крови богачей, особенно в период мятежа наемников. И любовь черни он принес Гамилькару вместе с деньгами и влиянием торговцев. Кто будет лучшим предводителем торговой Республики — воин, землевладелец? Нет, тысячу раз нет. Только он. У римлян есть прекрасное слово — император. Так солдаты называют удачливого полководца. Ему повинуются все и всегда. Так же именуют триумфатора. Его задача — чтобы его сын стал таким императором. Сам Красавчик может не успеть. Но он многое сделал для успеха своей крови. Только бы Баркиды не успели помешать.

Нет, надо успокоиться. Завтра сложный день, встречать его надо с холодной и свежей головой. Лучше думать о той столице, которую он выстроил. Здесь дыхание Испании — иберы привозили кусты и деревья своей земли, чтобы оживить иссохший полуостров. Сам он сумел перевезти сюда растительность Африки, которая дала новое видение этому северному краю. И отдать это все Ганнибалу? Нет, нельзя даже думать об этом…

                                     * * *

Не спал и Ганнон в своем богатом доме в карфагенской Мегаре. Он вообще плохо спал в последний год. Иногда он связывал свой плохой сон с волнением за судьбы Республики, но приберегал это сравнение для публичных выступлений. Сам он понимал, что здоровье у него уже не то, что в юности, и сокрушался, что никто из его молодых сподвижников не решался брать с него пример при выступлениях в Совете. Что толку уныло пережевывать одно и то же, если в Совете Гасдрубал, продвигая интересы своего сына, во всем защищает Баркидов. Эти отродья Гамилькара вызывали у него кожный зуд. О чем они только думают? Как разжечь пожар войны по всему земному кругу. Даже когда римские солдаты окажутся под стенами Карфагена, Ганнибал не поймет, что это случится только из-за него самого. Он будет обвинять честных аристократов, желающих лишь добра Республике, что те привели врагов к порогу. А единственным виновником этого несчастья будет лишь он сам.

Ганнон встал, торопливо оделся и начал вышагивать по помещениям. Все это принадлежало ему, создавалось и наращивалось его семьей на протяжении сотен лет. Да, они умели приумножать богатства, не чета Баркидам. Или Гисгону — отцу этого щенка Карталона. Тот всю жизнь пытался вилять, кичился своим происхождением от самой Элиссы — наглость какая — и был фактически нищим. И теперь его сын, наверняка прижитый от какой-нибудь рабыни, выплескивает свою ненависть к Карфагену в уши Ганнибалу. Нельзя было их отпускать. Кто знает, справится ли Красавчик с ними. Нет, даже когда Ганнибал со своими дружками потеряют все, они будут обвинять его, Ганнона, в своих бедах. Они возьмут пример с Барки. А ведь Ганнон не уставал предъявлять доказательства, что он был ни в чем не виноват.

Ничего это сражение у Эгатских островов уже не решало. Барка уже более трех лет копошился в своей Сицилии на носовом платке. И тут у римлян появился флот. Флот, который смог отрезать Сицилию от Карфагена. Никто не мог понять, откуда у римлян столько боевых кораблей. Война шла уже более двадцати лет. Рим терял флот за флотом, армию за армией, но вновь возвращался на поле боя и с еще большими силами. И теперь Сицилия отрезана, Гамилькар погибнет от голода, ведь снабжать Дрепанум и Лилибей можно только с моря. И в этой тяжелейшей ситуации Ганнон возглавил флот, который должен был прорвать блокаду, привезти Барке продовольствие, спасти его от верной смерти. Флот… Это одно название — не меньше половины кораблей были обычными торговыми судами, не приспособленными для сражения. А откуда было взять боевые корабли, когда Птолемеи отказали в займе? Фактически Ганнон был готов идти на верную смерть ради блага Республики. Да, он проиграл, но никто не смог бы выиграть тот бой. А его обвинили во всех несчастьях. Гамилькар три года осаждал римский лагерь в Эриксе и ничего не добился, а Ганнон у них виноват. Но мудрость Республики оказалась сильнее всех наветов недоброжелателей. Ганнона оправдали. Оправдали, чтобы затем вновь безосновательно обвинить.

Никакой вины стратега в мятеже наемников не было. Гамилькар обещал им огромные деньги сверх жалованья. За одно это Барку следовало бы осудить. А Ганнону пришлось оправдываться перед варварами. И потом, на какой успех можно было рассчитывать под Утикой — против него профессиональная армия, а у самого стратега минимальное ополчение и необученные слоны. Зато Барка победил. Конечно, победил. Продал дочь нумидийцу Наравасу за помощь кавалерией и слонами, но и этого не хватило. Варвары убили брата Гасдрубала Ганнибала под Тунетом, а Гамилькар даже не пытался ему помочь. Более того, отступил, подвергнув Карфаген великой опасности. И кто пришел на помощь? Ганнон. Соответственно, и победа у них общая. А бывший комендант Лилибея Гисгон погиб в плену, убитый наемниками, которым ранее раздавал деньги. Честный военный аристократ, выполнявший свой долг. Лучше бы погиб приспешник Гамилькара с тем же именем, тогда и щенка Карталона быстро бы удавили.

При воспоминании о Карталоне Ганнон еще более ожесточился. Этот бастард не похож на карфагенянина, наверняка сын рабыни, ох наверняка. И Республику поэтому ненавидит. Одно хорошо, с такими помощниками Ганнибалу недолго осталось. Один злобный звереныш, второй сын этого тупицы Гасдрубала. Ему бы деньги на торговле считать, а не армии к походам готовить. Хоть это радует. Лишь бы Красавчик не подвел.

А этот может подвести, еще как может. Остается одна надежда — на Рим. Фабий не хочет войны, в этом Ганнон уверен. Он сможет убедить Сенат сформулировать условие не допускать Баркидов до первых должностей. Сам Ганнон не может так выступить. Точнее, может, но его никто не поддержит. А если это придет от Рима, то Совету придется прислушаться. Решено, надо писать Фабию. Главное — зашифровать как следует. Если такое письмо попадет в руки сограждан, страшно представить последствия. Да и Фабий, если содержание будет открытым, сможет использовать его в своих целях. Нет, об этом даже думать не следует. А завтра первым делом взяться за писчий прибор — рабам доверить подобное невозможно.

Встреча

Боги сопутствуют Ганнибалу. А если сопутствуют ему, то и дело его будет успешным. Да и о спутниках его не забудут. Боги Патеки с нами — плавание оказалось спокойным и удачным. Теперь дело за сушей и ее богами. В Испании немного воды, так что теперь, твердо стоя на ногах, можно исполнить все то, о чем рассуждали в Карфагене. Адгербал даже не догадывался, насколько будет рад видеть землю, хотя на корабле, казалось бы, чувствовал себя прекрасно. В отличие от того же Карталона, который не находил себе места. Впрочем, надо отдать другу должное — теперь, прибывая в Новый Карфаген, он напустил на себя суровый и спокойный вид. И даже деловито всем подсказывает, как лучше разместиться свите предводителя. Да, за эти годы Адгербал научился чувствовать, когда мрачноватый приятель спокоен, а когда нервничает, но пойди пойми только по внешнему виду. Сейчас же Карталон занят лишь тем, чтобы обеспечить прибытие Ганнибала к войску в том виде, в каком снисходит к смертным божество. Но не строгое и требовательное божество, обычное для ханаанской религии, а доброе, мудрое и снисходительное. Воины должны понять, что к ним пришел новый господин. Только сейчас Адгербал понял, как он был наивен, думая, что Красавчик смирится с первенством нового предводителя. Подумать только, возражал Карталону перед отплытием — позорился перед Ганнибалом. Но Баркид мудр — ни взглядом, ни словом не дал понять своего неудовольствия. Теперь Адгербал и сам понимает собственную слабость и благодарен предводителю — тот позволил самому признать ошибку. Зато возникло и тревожное сомнение: неужели сын Гисгона опять окажется прав и Красавчик нанесет удар немедленно?

Но каков Ганнибал. Настоящий вождь. Суровое лицо, пристальный взгляд, который будто бы пронизывает всякого, на кого падает. Иссиня-черные волосы аккуратно завиты, борода тщательно расчесана. Губы поджаты как бы в иронической усмешке, фиксирующей его превосходство. Окружающим остается только склониться перед ним и ждать приказов. Обсуждать их излишне — снизошедшему до смертных божеству открыты пути будущего. Кольца на руках не слишком редкие, но и не избыточно частые. Сами руки видны, но при этом дорого украшены. Видно, что сын Гамилькара несколько волнуется. Дабы скрыть свое волнение, даже с ближайшими сподвижниками он говорит избыточно сурово. Но дело того стоит. Нет второго шанса произвести первое впечатление, а единственный же шанс надо использовать прямо сейчас.

Мелькарт на нашей стороне. Он взошел из вод Внутреннего моря как раз за спиной. Пентера входит в гавань столицы Испании в его ореоле. Вода блестит, а солнечный свет скрывает сопровождающие корабли. Встречающие их не видят, чему способствует разница в окраске как парусов, так и самих кораблей. Готовясь к прибытию, все цвета были продуманы. Собравшаяся в гавани толпа должна видеть только один корабль. Новый повелитель прибывает вместе со своей небольшой свитой, он один и достаточно храбр, чтобы при всех неблагоприятных обстоятельствах уверенно идти навстречу превратностям судьбы. Удача сопутствует ему, а значит, боги на его стороне. И Ваал, которому он благодаря имени посвящен, и Мелькарт, который будто бы составляет его свиту. Ну и наивная привязанность отца Карталона к Танит тоже к месту — богиня также на стороне Ганнибала.

Но вот уже корабль пришвартован. Пора сходить. Кто же встретит. А, впрочем, это и не так важно. Важен наш выход. Впереди шествует сам Ганнибал. За ним двое сподвижников — сам Адгербал и Карталон. Далее уже охрана. Встречает лично Красавчик, а как иначе. Невзирая на возраст, он все еще оправдывает закрепившееся за ним с ранней юности прозвище. По правую руку от него ветеран Махарбал. А волосы-то у заслуженного начальника конницы несколько поредели за пять лет — вот что значит не расставаться со шлемом. Но по случаю сегодняшнего торжества он сменил доспехи на приличную одежду. По левую руку Гимилькон. Этого Адгербал помнит еще с предыдущего своего пребывания в Испании. Всегда вертелся около Гасдрубала. Если Карталон прав в своих подозрениях, то возможно, что именно он ездил к ориссам перед… Но не будем думать об этом. Украшениям Гимилькона позавидует любая карфагенская модница. Даже противно, что он носит одно имя с братом Адгербала. Позади молодежь. Видимо, кто-то из них будет подведен к Ганнибалу в качестве лазутчика. А, может, и не только лазутчика. Но мы все понимаем их намерения, а потому они нам не опасны. Опасен сам Красавчик, ведь он и хитер, и озлоблен появлением конкурента. А злобу свою скрывает за радушной улыбкой и крепкими объятиями. Красавчик произносит речь. Он старается, чтобы все слышали, как он ценит Баркидов. Гасдрубал лишь выражает сожаления, что не прибыли в Испанию братья Ганнибала — Гасдрубал и Магон. Конечно, он сожалеет, ведь в этом случае он мог бы избавиться от всех одним ударом. Толпа встречает радостными воплями каждую фразу Красавчика, тому даже приходится делать паузы, чтобы дать крикунам проораться. Ну что же, понятно, на что он расходует серебро с рудников. Далеко не все оно уходит на нужды Республики. Значительная часть его остается в Новом Карфагене. На него содержится наемная армия, покупаются все эти крикуны с их неутомимым славословием. Их задача — создать впечатление, что Красавчик — бог пунийской Испании. Он здесь хозяин, а прибывшие — лишь случайные гости.

Но уже видно, что значительная часть усилий радушного хозяина пошла прахом. Махарбал, забыв о правилах приличия, стоит разинув рот. Как будто громом пораженный, видит Ваал. И есть от чего. Ветеран боготворил Гамилькара Барку, почитает его тень, а тут вновь видит молодого кумира. Нет, не зря Карталон просиживал ночи напролет над пергаментами, изучая описания внешности Гамилькара, не зря все они втроем напрягали память, восстанавливая мельчайшие детали внешности, привычек, поведения полководца. И теперь Ганнибалу не надо играть — он и есть продолжение своего отца. Тонкие губы изогнуты в улыбке — одновременно повелительной, слегка насмешливой, но и такой располагающей. Черное одеяние и пурпурный плащ — все в точности как у Гамилькара. Дра