Оглавление

Маленькое предисловие

Я не помню, в какой именно момент всё изменилось. Может быть, тогда, когда впервые ощутила на коже тепло заходящего солнца? Или ночью, когда, выбравшись из постели голая, побежала к Озеру — и расплескала в воздухе саму свободу? А может, в тот миг, когда впервые поняла: мне не стыдно. Не страшно. И не нужно прятаться.

Я помню это лето. Лето откровений. Лето, когда я узнала себя. Я помню, как мы смеялась с Олей, когда дурачились вдвоем совсем голые, как бесстрашно без какой-либо одежды шагала по улицам поселков, и также гребла по зеркальной глади Озера. Как бродила по городу лишь в одном легком платье без белья, терялась в толпе, в магазине примеряя не одежду — а границы своей смелости. Как впервые смотрела на себя — по-настоящему, не в зеркало, а в своё сердце.

Всё началось с Озера. С его тишины, воды, ночных отражений. С Оли, её шуток, с Матвеевны, с её баньки, с запаха смолы, с раскалённых мостков и прохлады глубины Озера. С моего тела, моего дыхания, моих ощущений.

А сейчас пришло начало нового пути — путешествие в неизвестность. Я предполагаю, что уезжаю из этого мира — мира просторов, ветра, шелеста листьев. Но на самом деле я просто беру его с собой. В сердце. В памяти. В своём желании быть свободной — всегда.

Теперь я еду к морю. Там будет солнце, солёные брызги, бескрайний горизонт. Там буду я. Такая, какой всегда мечтала быть.

Можно ли поехать на юг, в своей машине, совершенно голой? Мысль простая, почти наивная — но чем дольше о ней думала, тем глубже она зашла в моё сознание. Потому что вопрос не в дороге, не в транспорте и не в правилах приличия. Вопрос — в праве. В праве быть такой, какой хочешь. Выбирать, что надевать — и надевать ли вообще. В праве не бояться, не прятаться, не оправдываться. Но возможно ли это? Можно ли пересечь полстраны, ощущая на себе только ветер, не прикрываясь одеждой, не думая о взглядах других? Можно ли жить по своим правилам — а не по тем, что навязаны, внушены, приняты без сопротивления?

Я просто задаю себе эти вопросы. И ищу на них ответы. Я в пути буду одна. Но не одинока. Потому что во мне — целый мир.

Мир моих воспоминаний, желаний и безграничной свободы. Мир Озера, которое научило меня быть собой. Мир Оли, Матвеевны, летних дождей, звёздного неба и нагретых солнцем мостков. Я не просто безумная откровенная путешественница. Скорее всего это просто новая проверка самой себя. Где проходит граница дозволенного себе? Где заканчивается страх и начинается уверенность? Где обрываются запреты — и начинается жизнь? Мне не нужна моя история про эпатаж, про вызов обществу. Этим путь занимаются другие отчаянные головы. Мне нудна история про себя. Про дозволенные границы и их отсутствие.

Можно ли ехать на юг совершенно голой? Вопрос всё ещё звучит довольно странно.

Но может быть, странность — это просто дверь? И стоит её открыть, чтобы увидеть новый мир, бесконечно прекрасный и волшебный.

Прощание с Озером. Да, тогда я немного опоздала. Но я обошла это большое водное пространство по его краю, по берегу совершенно голой. Вышла из дачного дома и туда же вернулась совершенно голой.
Оля и Олег уже были на даче. Эдита Леонидовна тоже. Они сидели на веранде, ужинали, переговариваясь вполголоса. Я вошла во двор — совершенно голая, босая, пыльная, разгорячённая и счастливая со своим сплетенным венком, что дождался меня. Олег посмотрел на меня — и тут же отвёл глаза. А вот его мать впилась в меня взглядом. Долгим. Оценивающим. И проводила им меня до самого душа посреди двора. Мне было всё равно.

Оля вскочила, подбежала с полотенцем. — Господи, ты как чумазая бродяжка! Ты это сделала, да? — прошептала она, сунув мне полотенце в руки. — Я и есть бродяжка, — рассмеялась я. — Ну и дура… А дальше как? — Я завтра уеду, мои хорошие. Всё. Я вам больше не нужна. — Ты мне нужна! — Нет. У тебя есть, кто будет о тебе заботиться. — Не хочу! — Я знаю… Но я могу выбрать свободу. Вместо постоянного контроля твоей свекрови.

Она растерялась, не знала, что сказать. А я уже стояла под холодными струями воды. Я смывала дорогу. Весь путь вокруг Озера. Смывала всё, что было до этого.

Тело ломило от усталости, но внутри было хрустально и легко.

Я завернулась в полотенце, прошла мимо веранды — не взглянув в сторону ужинавшей компании. 
— Я спать. — Ты наверх, в мансарду? — раздался голос Эдиты. — Теперь она вся ваша. Я на веранде.

Я упала на кровать. Залезла под одеяло. Без пижамы. Без лишних слов. Без ненужных объяснений. Они доели ужин молча, разошлись по комнатам. А я уже спала.

Ночь была тёплая, душная, вязкая, как сладкий сон. Оля пришла тихо. Совсем голая — как и спала. Присела рядом. Я приподнялась, села в кровати.

Она положила голову мне на плечо. — Я буду скучать, — тихо сказала она. — Я тоже. — Ты ведь не вернёшься, да? — Я не знаю. Вернусь мы еще увидимся не раз.

Мы смотрели в окно на звёзды. Ощущали запахи трав, древесины, далёкого озера.

— Я хочу сказать спасибо. — За что? — За тебя. За твою свободу. За то, что ты есть.

Мы обе улыбались в темноте. — Я хочу, чтобы твой ребёнок вырос, зная, что такое свобода. Ты родишь прекрасного сына. Или дочку? — Дочку, — засмеялась она. — Ты уже знаешь?

Оля вздохнула. — Знаю. И хочу, чтобы она была похожа на тебя. — На меня? Правда? Никогда! Ты подумай как следует… — Не сомневайся. Будет вылитая ты.

Мы тихо засмеялись. Ещё немного посидели в темноте, касаясь друг друга плечами. Потом Оля встала. Сверкнув своей своим большим пузиком и голой попкой, вышла, закрыв за собой дверь. Слышно было, как потом, она конечно нырнула под одеяло — в объятия своего любимого.

И это было наше прощание.

Я проснулась раньше всех. Встала тихо, как тень. В свой рюкзачок я собрала то немногое, что было здесь моим: пару носимых вещей, маленькую камеру, ноутбук Платона и всё, что к нему. Фотокамеру я оставила Оле. Пусть снимает себя. Свою будущую девочку. Я посмотрела на платье, приготовленное для отъезда. Утро. Все спят. Я сложила платье и убрала его в рюкзак. Теперь — одна поклажа. И больше ничего.

Я подошла к калитке свободная и обнажённая. Вдохнула утренний воздух, мокрый от росы. И не глядя даже по сторонам шагнула в рассвет.

Я не могла уйти, не попрощавшись с Озером. Тёплая, ласковая вода. Та, что приняла меня в первый раз. Та, что освятила меня свободой. Подарила радость. Надежду. Любовь к себе и к миру во мне и миру вне меня. Я спустилась к нему. Сбросила обувь. Окунулась. Поплыла. Вода касалась кожи и казалось, проникала внутрь. Сливалась со мной. Становилась мной. Блаженство и покой, когда еще такое повториться, не знаю. Я вышла на берег. Отряхнула капли. В последний раз оглянулась на гладь воды.

— Спасибо, Озеро!

Я пошла. Быстро. Уверенно. Еще мокрая в каплях озерной воды через лес по тропинке мимо большого дерева, у которого Платон когда-то просил меня просто раздеться. Я остановилась. Закрыла глаза. Коснулась коры ладонями. Оглядела Озеро и небо над ним.

— Я голая и твоя, мой любимый. Ты будешь со мной всегда. Пока я помню себя. Пока я помню свою свободу.

Я улыбнулась и пошла дальше. Тропинка через лес. Сосны, ели. Всё как тогда, в первый раз, но уже не так. Всё по-другому.

На платформе уже стояли люди. Я остановилась в тени деревьев. Они меня не видели. Или мне так казалось. Но мне было всё равно. Я смотрела на них. На рельсы, уводящие в город. Скоро должна была прийти электричка. Я вздохнула. Натянула на себя платье. И вышла на платформу. Было грустно, но светло от предстоящего. Села в подошедший поезд в город.

Я почти уже знала, что ждёт меня впереди. Путешествие. Путь. Новая, прекрасная жизнь. Это стало началом моего пути. Моей дороги свободы и счастья.

01 Утро начала пути

Я не ставила будильник. Просто проснулась рано. В комнате было прохладно — открытое окно, летний утренний воздух касался кожи лёгким прикосновением, будто прощался.

Я не сразу встала. Спать и нежиться в постели нагишом — это блаженство. Я пока просто лежала, стянув с себя скомканную простынку, впитывала тишину квартиры, которая так и не стала мне домом. Эта квартира в тихом центре города — старый дом, высокие потолки, скрипучий паркет, большие окна. Но уюта я здесь не почувствовала. Престижное жильё, выбранное родителями. А я теперь хотела другого. Мечтала о квартире на окраине — там, где поменьше людей, где за домом сразу лес, поля, речка или озеро. Может, даже ещё дальше — в пригороде, где тишина настоящая, а не иллюзия за двойными стеклопакетами. Я обязательно найду её, когда вернусь в этот мой родной город обратно.

Я встала с кровати и прошлась босиком по прохладному полу. Заглянула в кухню — там относительный порядок, но как-то неуютно. Я почти не жила в этой квартире — перекантовывалась первое время своей самостоятельной жизни. Вещи стояли в коробках. Я так и не разобрала их с самого начала моего переезда сюда. Единственное, что стало по-настоящему моим — кровать. Старая, крепкая. На ней можно было прыгать, кувыркаться, становиться на голову. И ещё, конечно, зеркало — большое, старинное, в облупившейся раме.

Я стояла перед ним. Смотрела на своё отражение. Моё тело — такое знакомое и всё же новое. Я была свободна в нём. Не пряталась. Не стеснялась. Мне больше не нужно прятаться. Моё тело — это я. А я — это свобода. Я провела ладонями по коже — ощутила тепло, лёгкое покалывание после сна. Мне было хорошо.

Бутерброд. Звук закипающего чайника. Всё было привычно. И в то же время — нет. Последний раз перед дорогой я завтракаю за этим столом. Слушаю городскую тишину. Эта квартира не мой дом. У меня будет новый.

Я встала, потянулась, зевнула, потом пошла в ванную. Хотелось смыть с себя остатки этой последней ночи в городе вечной суеты. Тёплая вода зажурчала, я шагнула под струи. Закрыла глаза. Сначала просто стояла, чувствуя, как капли скользят по телу. Как утро вплетается в волосы, намокая и становясь тяжёлым. Я намылила плечи, живот, бёдра, медленно проводя руками по коже. Я люблю себя. Люблю ощущать своё тело. Оно прекрасное. Живое. Свободное. Я размазала пену по животу, скользнула ниже. Позволила себе задержаться там столько, сколько нужно, чтобы ощутить себя — такой, какая я есть, какой хочу быть. Глубокий вдох. Восторг. Радость. Тёплая вода смывала мыльную пену, усталость, остатки сна. Смывала старое, накопленное, пустое. Оставляла только новое. Только меня. Свободную. И живую.

Я вытерлась мягким полотенцем, повесила его на крючок, хотя хотела просто бросить его на пол. Посмотрела на себя в зеркало. Та, что смотрела в ответ, была уже другой. Той, что уходит в новый путь. В новый мир. В дорогу к Морю. Свободная. Совершенная. Совершенно голая, как правда. Да, пойду именно так!

Я провела руками по влажным волосам, улыбнулась. Пора собирать последние вещи. Главное не брать лишнего. Мой рюкзачок: деньги, карточки, документы, телефон, камера. И ещё — только самое нужное: зубная щётка, тюбик пасты, шампунь, маленькое полотенце, расчёска, тампоны.

Всё остальное — постельное бельё, одеяла, подушки — уже в машине. Из одежды я взяла лишь две белые рубашки. Конечно, прикрывающие меня и мои прелести — так, на всякий случай. Одежда? Нет! Мне она не нужна. Я уже приняла решение. Я уезжаю совершенно свободной. Я смотрю на платье на вешалке, которое приготовила для дороги. Думала, надену, а потом сниму. Дойду в нем хотя бы до машины. Нет, что тут идти, всего лишь пару шагов. Пусть дождётся меня здесь. Сейчас я ухожу такой, какой и должна уйти в путь к Морю. К себе. Совсем голой. Я заперла дверь на ключ. Тихо спустилась по лестнице.

Навстречу мне поднималась пожилая женщина, возможно соседка. Я её не знаю, но она явно меня запомнит. Её взгляд был вопросительным, немного недоумённым, но она молча проводила меня взглядом. Я не сказала ни слова. Просто прошла мимо неё, оставив её стоять в тишине лестницы и звуках моих удаляющихся шагов.

На улице — утро. Прохладное, ещё не разогретое солнцем. Воздух свежий, влажный после ночи. Я ощущаю его каждой клеточкой. Я выхожу из двора. Вдали редкие машины, город просыпается. У мусорных баков парень бросает пакет — он даже не смотрит на меня. Где-то — люди. В окнах квартир. В машинах. Но я — невидима для них. Мир не видит свободу. Но я её ощущаю. Я открываю дверь своего минивена. Сажусь в водительское кресло. Завожу мотор. Выезжаю из своего двора, на широкую улицу. Переключаю передачу. Давлю на газ. Я уезжаю. В дорогу. Я свободна. Я обнажена за рулём. И постараюсь такой остаться всю свою дорогу до Моря.

Я разулась. На мне только очки от солнца. Этот факт уже не кажется мне таким невероятным, как ещё представляла вчера, когда я только думала об этом в своем воображении.

Ветер ласкает мою кожу. Тёплые лучи солнца скользят по телу, создавая ощущение невыразимой лёгкости и чистоты. Я чувствую каждую деталь внутри автомобиля: гладкость руля под пальцами, напряжение сцепления, нежное нажатие педалей под босыми ступнями, вибрацию двигателя, его ровное урчание, с которым он уносит меня вперёд. Прочь от прошлого. Прочь от всего, что могло бы меня ограничивать.

Я еду в потоке машин. Среди тех, кто спешит на работу, кто везёт детей в школу, кто лишь планирует свой отпуск, а уже там в нём, в свободе.

Они видят мой фургон. Но не знают, что внутри моя абсолютная свобода. Я в потоке среди них. Но уже не с ними.

Проезжаю первые километры. Первые десятки. Первые сто. Где-то там, позади, остаётся город и пригороды. Остаётся всё, что связывало меня с прежней жизнью. Дорога впереди кажется бесконечной. Её серые полосы уходят в горизонт, растворяются в пульсирующем, тёплом воздухе. Я улыбаюсь. Я делаю это. Я — первая. Я живу так, как всегда мечтала. Мой фургон поравнялся с большим внедорожником. За рулём — мужчина. Рядом — женщина. Сзади — двое детей, увлечённые своими телефонами. Мужчина замечает меня. В его взгляде — недоумение. Затем — лёгкое замешательство. А потом он отворачивается, смотрит лишь вперед, словно испугавшись. Словно увиденное нарушает его внутренние установки о том, какой должна быть реальность. Женщина перехватывает его взгляд, тоже смотрит на меня. Что она видит? Лишь мою голую грудь? Может, догадывается, что на мне нет ничего и ниже. В её взгляде нет осуждения. В нём — любопытство. И возможно понимание. Я смотрю прямо на неё. Она не отворачивается. В этом молчаливом взгляде мы понимаем друг друга. Она признаёт мою свободу. Её дети ничего не замечают. Они в своём мире. Мире игр, мультяшных героев. Может быть я тоже из мультика, где правила ещё не успели заточить мышление в границы дозволенного. Я смеюсь.

Мне весело не потому, что я насмехаюсь. Я смеюсь от осознания: мир, полный ограничений и запретов, сам решает, что ему видеть, а что — не замечать. Я не отвечаю за их восприятие. Я не отвечаю за их страхи. Я просто живу.

Позади меня грузовик моргает фарами. Он видел? Может быть.

Но это не имеет значения. Кто-то сигналит. Кто-то ускоряется, пытается заглянуть в салон, хочет уловить хоть тень того, что делает меня другой.

Я ощущаю не только свободу — я ощущаю власть. Я контролирую, что они видят. И мне решать, пускать ли их в мой мир или оставить снаружи. Я могу быть незаметной. Просто поправить руку на руле, сильнее отвернуться, наклониться ниже. Скрыть свои возбуждающие интерес сосочки.

А могу быть ими увиденной. Играть с их взглядами. Ощущать их, словно лёгкие прикосновения, что скользят по моей коже, пробегая мурашками вдоль позвоночника. Я веду этот танец. Пусть они смотрят. Но они не могут меня остановить. Я свободна. Дорога ведёт меня вперёд, именно
туда, где нет правил, кроме тех, что я устанавливаю сама.

Я съезжаю на обочину, плавно поворачивая руль, чувствуя, как машина послушно отзывается на моё движение. Передо мной раскинулась пустая, выжженная солнцем парковка — асфальт горячий, словно дышащий жаром, и от него поднимаются невидимые волны, искривляющие пространство. Здесь только я, моя машина и дорога, которая, будто бесконечная лента, протянулась за горизонт. Рядом, в нескольких метрах, трасса живёт своей жизнью — непрерывным потоком проносящихся автомобилей, в каждом из которых — своя история, своя цель, свой маршрут, своё неведомое мне прошлое и будущее.

Я выключаю двигатель. Тишина. Но нет — тишина здесь невозможна. Шум трассы заполняет собой всё, ревёт, вибрирует в воздухе, колеблет тонкие струи горячего ветра, словно невидимые руки чьего-то любопытного взгляда.

Я открываю дверь, ощущая, как поток тёплого воздуха касается моего тела, как тени облаков скользят по моим плечам, лаская кожу. Я обуваюсь и выхожу наружу. Стою. Секунда колебаний длится вечность. Чувствую себя странно, уязвимо, хотя знаю, что никто из проносящихся мимо водителей не может меня рассмотреть так, как это могу себе представить.

Я обхожу машину неспешно, стараясь прочувствовать каждый шаг, каждый взгляд, каждую возможность быть замеченной. Моя ладонь касается капота — и я мгновенно ощущаю, как он раскалён, как металл жжёт кожу, как солнце оставило на нём свой след, точно печать уходящего времени. Я обхожу машину пару раз, стучу по колёсам. С пассажирского места беру бутылку с минеральной — она ещё холодная.

Трава, что за парковкой жёсткая, колючая — туда я не пойду. Я присяду на корточках на бордюр. Расслабляюсь, позволяю себе быть естественной, такой, какой была создана природой, какой мечтала быть всё это время.

Тонкая струйка из меня льётся на раскалённый асфальт. Лужица скоро испарится, исчезнет, не оставив и следа — точно и я сама — лишь тень, лишь намёк, лишь загадка, которую никто так и не разгадает.

Я открываю бутылку минералки. Ледяная жидкость стекает по пальцам, струится вниз, очищая меня, освежая, возвращая к реальности. Я поднимаюсь. Капли с меня падают на раскалённый асфальт. Они исчезают ещё быстрей, чем лужица, не оставляя никаких следов.

Я возвращаюсь к водительской двери, выступая на открытое пространство. Теперь я точно видна. Я знаю это. Я чувствую это. Я стою перед машиной, обнажённая, в нескольких метрах от трассы, от этого бесконечного, бурлящего, несущегося потока жизней. Я не спешу. Они проезжают мимо, один за другим, не зная, что всего в нескольких метрах от них находится кто-то, кто не подчиняется правилам, не прячется, не следует их законам. Они не знают. Или догадываются? Они не видят. Или видят, но не осознают?

Я ощущаю свою силу. Ветер, порождённый скоростью машин, ударяет в лицо — резкий, сильный поток, обжигающий кожу и в то же время наполняющий меня странным восторгом.

Я здесь. Я реальна. Я чувствую эту секунду — я не спешу, не бегу, не скрываюсь.

Я вдыхаю пыль трассы, жаркий воздух, запах дорог, машин, далёких путешествий.

Это — моя жизнь. Это — моя свобода. Я улыбаюсь. Мгновение растягивается, становится вечностью.

Кто-то свернул. Кто-то заезжает сюда, на парковку, и останавливается.

Не так близко, чтобы быть рядом, но достаточно близко, чтобы меня увидеть и разглядеть. Я не убегаю. Я просто существую — здесь и сейчас. И это самое важное, что у меня есть.

Я медленно разворачиваюсь, делаю несколько шагов, открываю дверь фургона — мягко, почти не спеша. Сажусь обратно за руль.

Охватываю руль ладонями. Глубокий вдох — выдох. Завожусь. Нажимаю на газ.

Машина послушно откликается. Дорога продолжается.

Море ждёт меня у кромки

Я к нему спешу

Через долы и пригорки

Я к нему лечу

И давно одежды сбросив

Жду лишь счастья миг

Чтобы радость перемножив

Зной меня настиг

В теплоту волн бирюзовых

Брошусь не страшась

Радость ощущений новых

Встречу я, смеясь

В безмятежности покоя

В бури и шторма

Буду нага и море

Ублажит меня

Укачает — обласкает

Увлечет на глубь

Вся печаль моя растает

Не напрасен путь

Море вновь во мне пробудет

Радость светлых дней

Счастье тихое прибудет

В простоте вещей

Я еду. Я счастлива. Я уже немного устаю — но всё ещё в восторге: от дороги, от себя, от этого нового, сладкого ощущения полной отрешённости от правил и привычных ограничений.

Через пару десятков километров вижу знак — заправка через пять километров. И вижу, что мой бак почти пуст. Значит, пришло время пополнить запасы топлива — и заодно немного передохнуть.

Я съезжаю с трассы, плавно замедляюсь у пустых колонок. Воздух неподвижен и горяч. Запах бензина смешивается с палящим солнцем, создавая свой особый, одурманивающий аромат — как духи свободы, чуть резкие, но пьянящие.

Кроме пары припаркованных машин — здесь почти никого. Ветер лениво шевелит пластиковые вывески, которые со скрипом поддаются его невидимому прикосновению. Всё будто замерло. Даже птицы молчат.

Я глушу двигатель. Снимаю руку с руля. И просто сижу, замираю, позволяя этой минуте наполнить меня до краёв. Ощущаю лёгкое волнение, крохотную вспышку адреналина, пробегающую по телу — от кончиков пальцев до самой макушки. Она пульсирует внутри, как живое напоминание: я — здесь. Я — живая.

Надеть рубашку? Или оставить всё, как есть?

Одна висит в шкафчике, другая — рядом на сиденье. Лёгкая, почти невесомая — как игрушечный парашют, который можно раскрыть в любой момент, если вдруг станет страшно или неуютно.

Я беру её в руки. Пальцы на мгновение цепляются за ткань — но затем медленно отпускают. Нет. Мне хочется проверить эту реальность на прочность. Пойти до конца. Быть собой. Без фальшивых защитных слоёв.

Я достаю солнцезащитные очки. Надеваю их. Единственное, что позволю себе сейчас — иллюзорная, хрупкая граница между мной и внешним миром.

Я открываю дверь. Горячий воздух обволакивает меня — медленным потоком огня. Он разливается по коже, проникая под кожу, между рёбер, внутрь. Босые ноги касаются раскалённого асфальта. И разница температур вызывает лёгкую дрожь, сладкую боль, которая говорит: это не сон. Это не фантазия. Это — моя настоящая, абсолютная свобода.

Стоять долго невозможно.

Я открываю топливный бак. Беру заправочный пистолет. Вставляю в горловину, слышу щелчок, запускающий поток. Металл ложится в мою ладонь — холодный, тяжёлый, почти интимный на фоне палящего воздуха.

И почти сразу — я ощущаю чей-то взгляд.

Не резкий. Не агрессивный. Но цепкий. Изучающий. Полный безмолвного вопроса.

На соседней колонке — мужчина. Опирается на капот своего старого седана. В руке — сигарета. Он будто застыл, случайно, мимоходом — но взгляд выдаёт внутреннее напряжение. Он смотрит. Он замечает. Он догадывается, но делает вид, что не догадывается.

Он медленно подносит сигарету к губам, глубоко затягивается, откидывает голову, делая вид, что полностью поглощён своими мыслями, но всё же чуть заметно приподнимает бровь, бросая быстрый взгляд в мою сторону.

Он ждёт. Он не показывает этого открыто, но он всё-таки ждёт. Оденусь я или нет?

Я вижу это в том, как он чуть напрягся, как его пальцы сжали сигарету чуть крепче, как его взгляд, кажется, стал чуть более сфокусированным, хоть он и делает вид, что совершенно безразличен к происходящему.

Я улыбаюсь, глядя прямо перед собой, не оборачиваясь к нему, но зная, что он смотрит, зная, что он гадает, какое решение я приму.

Заправка окончена. Я ставлю пистолет на место, слышу короткий металлический щелчок, убираю крышку бака и наконец решаюсь на ещё один шаг в этой игре свободы. Я не одеваю рубашку. Я разворачиваюсь — и иду к зданию заправки. Медленно. Не спеша. Мои движения становятся плавными, текучими, как будто я плыву сквозь воздух, как будто я растворяюсь в этой реальности, становясь её частью, а не просто наблюдателем.

Я чувствую его взгляд на моей спине. Тяжёлый, внимательный, но всё ещё молчаливый. Я вхожу внутрь.

Холодный воздух кондиционера встречает меня ласковым прикосновением, словно невидимая прохладная волна, накрывая с головы до ног, принося облегчение и новые ощущения — холод и тепло, свобода и реальность, дерзость и лёгкое, приятное волнение.

Пустая касса. Кассира нет на месте. Автомат с кофе. Тишина и шорохи холодильников, проникающие под кожу.

Я наливаю капучино. Медленно. Почти церемониально. Горячая тёмная жидкость льётся, соединяясь с молочной пеной. Пар поднимается вверх, обволакивая меня почти незримой вуалью.

Из служебного помещения выходит служащая заправки. Молодая. С чуть растрёпанными тёмными волосами, чуть растрёпанными, будто она только что поправляла их перед зеркалом, с глазами, которые сразу же расширяются, когда она видит меня. Она останавливается. Она смотрит. Она осознаёт, что видит абсолютно голую в темных очках женщину со стаканчиком кофе и кошельком под мышкой. Она понимает, но не говорит ни слова, это для неё не обычно и странно, но совсем не страшно.

Я поворачиваюсь к ней лицом, поднимая капучино к губам, делая маленький, медленный глоток, пока она стоит, не зная, что сказать, не зная, как реагировать.

— Вам… помочь? — её голос лёгкий, но чуть дрогнувший, как будто она боится задать этот вопрос, но всё же решается.

Я улыбаюсь, чувствуя, как приятно растягиваются губы, как тепло разливается по груди, как весь этот момент кажется безупречно естественным, как будто так и должно быть. Я ещё улыбаюсь. Медленно. Широко. Тепло.

— Уже нет, — отвечаю я легко, почти весело, будто это просто случайный, ни к чему не обязывающий разговор с незнакомцем, с лёгким привкусом капучино и свободы.

Она моргает, кажется, чуть смущается, затем кивает и пробирается за кассу, бросая быстрый взгляд в мою сторону, пока думает, как лучше вести себя дальше.

— Сколько с меня?

Она называет сумму, быстро, почти сбивчиво, будто пытаясь вернуться в привычный рабочий ритм, но не совсем справляясь с этим.

— Наличными или картой?

— Картой.

Я беру ещё пачку шоколадного печенья, добавляю к чеку, оплачиваю.

И чувствую, как её взгляд снова скользит по мне, даже когда она думает, что я этого не замечаю.

Я разворачиваюсь, выходя наружу, в жаркий воздух, в солнечное сияние, в этот мир, который я покоряю своим выбором, своей смелостью, своей свободой.

Где-то рядом раздаётся новый шум — подъезжает весёлая компания на двух машинах, и я чувствую, как их взгляды тут же находят меня, как в воздухе появляется электричество, напряжённость, интерес. В воздухе появляется электричество. Я сажусь в машину. Спокойно. Неторопливо. И уезжаю. Просто вперёд дальше.

Я ехала уже несколько часов, чувствуя, как дорога начинает плавно втекать в меня, становиться частью моего тела, частью моего сознания. Я ловила ритм трассы, её дыхание, её бесконечное движение, в котором не было остановок — только постоянное стремление вперёд.

Но я начинала уставать. Я чувствовала, как тело немного затекло от однообразной позы за рулём, как взгляд время от времени расфокусировывался, а сознание требовало отдыха. Я поняла — пора остановиться.

Я свернула с трассы на просёлочную дорогу, уйдя в сторону от цивилизации, в пространство, которое принадлежит только мне и природе. Машина плавно качнулась на ухабах, я сбавила скорость, наслаждаясь самой дорогой, её пыльными изгибами, её тёплым дыханием земли, невидимо поднимающимся сквозь открытые окна.

И вот, спустя несколько километров, я увидела его — мой холм. Он возвышался над полями, над бескрайними зелёными просторами, растёкшимися до самого горизонта. Лесополоса за ним, редкие кусты, чуть дальше — одинокое большое дерево. И ни души.

Я медленно подъехала к небольшой рощице у подножия холма, поставила машину так, чтобы её не было видно с дороги. Заглушила мотор. Тишина легла на плечи, как шёлковая накидка — невесомая и живая. Такая глубокая, такая чистая, что даже стало немного странно. Я выбралась из машины. Босая. Голая. Лёгкая, как дыхание ветра. Нагая, как эта земля без признаков каких-либо селений. Я встала у самой кромки холма и посмотрела вниз.

Передо мной были поля, растёкшиеся на многие километры, переливающиеся разными оттенками зелени, подёрнутые лёгким вечерним туманом. Вдалеке виднелась серебристая лента реки, чуть дрожащая от последнего тепла солнца.

Я вытянула руки вверх, потянулась, ощущая, как воздух ласкает моё тело, как мои ноги чувствуют прохладную траву, как весь мир становится моим. Я чувствовала, как волосы шевелятся от ветерка, как соски слегка напряглись от прохлады, как кожа откликается на всё — даже на свет.

Я сделала несколько шагов вперёд, затем ещё, и ещё. Я шла по холму, без цели, без смысла, просто растворяясь в этом моменте, в этом пространстве, в этой вселенной, где сейчас существовала только я. Тело двигалось само, в такт дыханию земли. Мир не наблюдал за мной — он дышал мной.

Я дошла до одинокого дерева и остановилась. Прислонилась к шершавому стволу спиной, закрыла глаза. Ветер ласкал кожу. Земля дышала. Кора казалась тёплой, будто дерево помнило солнце. Тишина звучала. Я улыбнулась.

Я знаю, куда еду. На юг. На прекрасный, «дикий» юг — подальше от толп отдыхающих, от ресторанов, дискотек и перегретых тел на пляже. Мне не нужно было ничего, кроме моря, в котором можно плавать и нырять, берега, по которому можно бродить, и шума волн, который можно слушать бесконечно. Мне было нужно раскрытое на ночь окно, наполненное свежестью и удушливостью одновременно, и бесконечная мелодия цикад. Мне нужно было немного себя. А я — это море. Берег. Шум. Жара и прохлада.

Я еду к морю. Я еду к себе.

Мы — это то, что нам нравится. То, без чего мы не можем существовать. А я не могу — без моря. Оно — моё яркое, счастливое детство. Праздник волшебства. Мир открытий и приключений. Море — это любовь. Я еду к своей любви.

Я уже готова войти в него. Я сняла с себя всё, что можно. Нельзя войти в море, не отдавшись ему полностью, не обнажив себя до последней искры. Эти глупые условности — трусы и лифчики — пусть катятся к чёрту, который, возможно, их и придумал. Что можно скрыть — и зачем? Кто это решил, кроме тех, кто привык зарабатывать на страхе?

У человека есть настоящие потребности. Еда. Вода. Тепло. Любовь. Свобода. А добавив потребность в одежде, цивилизация отделила нас от природы, подменив её искусственными правилами. Она навязала гонку за ненужными вещами, внушив, будто без них мы никто.

Может, я ошибаюсь. Может, кто-то считает меня безнравственной. Но позвольте мне ошибаться так, как я хочу. Если моё «сумасшествие» причинит кому-то вред — я готова выслушать, извиниться, понести наказание. Но какое же зло я совершаю

Если вы можете доказать, что ваши эстетические или этические взгляды выше моих — расшибитесь в лепёшку, у вас это не получится. Всё сведётся к тому, что «так нельзя». Но кто это решил? Как может быть тело безнравственным? Или нравственным? И я ничего не демонстрирую. Не провоцирую. Не устраиваю акцию. Не призываю никого повторять. Не продаю себя. Не ищу внимания. Не издеваюсь над собой ради удовольствия.

Я просто живу. Это моя природа. Моё естество. И я хочу быть с ним — когда это ещё возможно. Я просто так хочу. И теперь я позволяю себе — быть собой.

Я вернулась к машине. Достала из багажника раскладное кресло и поставила его на краю холма — так, чтобы передо мной раскинулся весь этот безграничный мир.

Включила плитку, поставила чайник, начала готовить ужин. Простая еда: нарезанные овощи, немного сыра, ломтик хлеба, подогретый до хруста, и ароматный чай в металлической кружке. Я ела медленно, смакуя каждый кусочек, вдыхая запахи, внимая звукам, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца.

Потом просто сидела, вытянув ноги, откинувшись на спинку, смотрела, как небо темнеет, как одна за другой зажигаются первые звёзды. Внутри меня было только спокойствие. Это был мой мир. Моя свобода. Моё пространство.

Уже почти ночь.

Я взяла из машины большую бутылку минеральной воды. Она не была холодной, как из холодильника, но и не горячей — просто согретая дорогой, наполненная теплом уходящего дня. Внутри моего дома на колёсах был душ, небольшой запас воды — но сегодня мне не хотелось тратить его на пустяки. Сегодня мне хватит этой бутылки.

Два литра чистой, пузырящейся теплоты — моя роскошь. Мой ритуал перед сном.

Я присела на край кресла, сняла пробку, сделала несколько больших глотков. Газированные пузырьки приятно щекотали горло, оставляя лёгкое освежающее покалывание.

Я выдавила каплю пасты на зубную щётку и, склонившись, начала чистить зубы прямо под открытым небом, чувствуя, как ветер касается моего тела, как ночная свежесть сливается с ощущением чистоты. Когда я закончила, встала босыми ногами на прохладную траву, запрокинула голову и медленно начала лить на себя воду.

Минеральные капли стекали по коже, пузырьки газа лопались, создавая ощущение лёгкого покалывания, словно крошечные электрические разряды, пробегающие по телу. Я чувствовала, как исчезает дорожная пыль, как смываются следы дня, как вода делает меня свежей, чистой, живой. Последние капли упали на землю, смешавшись с вечерней росой. Я встряхнула волосы, провела руками по коже, наслаждаясь ощущением прохлады. Теперь можно и поспать.

Я немного задержалась в этом ощущении прохлады и чистоты, как в долгожданном покое.

Я заперлась в машине, забралась под лёгкое покрывало, свернулась, словно кошка, натянув его до подбородка. Моё тело, напитанное ветром, водой, свободой, растворялось в этой тёплой, уютной ночи.

Я была счастлива. И заснула — как давно не засыпала. Наверное, с того времени, которое провела у Оли на даче. Без тревог. Без мыслей. Без страха. Я просто жила. И знала: завтра снова дорога. Но сейчас, в этот момент, в эту звёздную ночь — весь мир принадлежал только мне

Машенька, или утреннее приключение на реке

Семья Машеньки снимала дачу по Московско-Курской железной дороге, в верстах сорока от Москвы. Глушь, конечно, зато воздух — чистый, питание — здоровое. Так всегда говорила маменька, особенно когда кто-нибудь из гостей, приехавших на выходные, начинал жаловаться на тяжесть дороги к бывшему имению графа Варенникова. Его предприимчивые потомки удачно разбили родовое гнездо на дачные участки и ныне с довольной выгодой сдавали их москвичам, изнывающим от жары и духоты Первопрестольной.

Гостей, тем не менее, меньше не становилось. Они досаждали изрядно, требуя хлопот и развлечений. Машенька, конечно, понимала, что под всей этой мишурой скрывается матримониальный замысел — ей подыскивают партию. Но она старалась об этом не думать и ни с кем не делилась мыслями насчёт замужества.

Папенька служил в почтовом ведомстве, по телеграфному хозяйству и имел хороший чин. Мог бы позволить себе дачу и получше, но, будучи заядлым рыбаком, выбрал здешние места с извилистой, полноводной рекой и хорошим клёвом. Он радовал домашних свежими окуньками и щучками, из которых маменька с ворчанием варила уху.

Машеньке эта рыба не нравилась — не столько по вкусу, сколько по виду. Жабры, плавники… Всё это вызывало в ней странное чувство: не то жалости, не то зависти. Ей хотелось так же уметь плавать под водой, дышать, как они. Она осваивала уроки модного плавания по брошюре, купленной на Кузнецком мосту. Французская школа, между прочим. Маменька же следила, чтобы дочь не застудилась, и укрывала её по возвращении тёплым пледом. Купальные костюмы, заказанные в столице, казались ей вызывающе открытыми, а подчас и безнравственными.

— Цветочек надо беречь от алчных поползновений, — говорила она с нажимом. — Эта ваша мода делает женщин совсем беззащитными!

Машеньке было почти двадцать, и маменька представлялась ей невыносимой занудой. Вместо обещанного путешествия по Европе сидеть всё лето на даче и слушать наставления о женском предназначении — сущая мука.

Но Машенька нашла себе отдушину. Когда на даче оставались только они с маменькой, а папенька возвращался в Москву и гости не мешали, она рано утром — пока маменька спала — сбегала из дому. Это был её тихий, почти невинный протест против домашней тирании. Мир меняется! Уже мчат автомобили и поднимаются в небо аэропланы — а женщина всё так же должна быть тихой, смирной и согласной во всем с этим миром, придуманным для радости мужчин.

Но что может быть лучше, чем в одиночестве, как настоящий Африканский путешественник, изучать окрестности? Гулять по просёлкам, забредать в лес, лазить по развалинам бывшего дворца графа, а порой — и к реке убежать, побродить по щиколотку в воде.

Последний гость, которого привёз папенька, смутил её. Конечно, он не был ей партией — просто приятель по рыбалке. Но его рассуждения за вечерним чаем о женской «сущности» и неспособности женщин наловить рыбы, а также врожденной излишней скромности и сдержанности у всех представительниц слабого пола, вызвали у Машеньки тихое бешенство. Внешне она оставалась невозмутимой, но внутри решила: начать поход против укоренившегося мужского деспотизма. Докажу на своем примере, решила она.

Раздобыв удочку и накопав червей, Машенька готова была отправится на свою рыбалку. Погода стояла чудесная, воздух пьянел свободой. Маменька легла спать поздно — после проводов папеньки на станцию. Всё складывалось как нельзя лучше.

Перед выходом Машенька подумала: «Надо бы надеть купальный костюм, а на него платье и нижнюю юбку или просто взять его с собой там переодеться, но это же морока, брать, снимать, переодеваться, и все ради чего?» Ещё покопавшись в шкафу, костюма для купания из модного дома из Пассажа на Петровке она не нашла. И тогда нечто дерзкое, почти бунтарское, охватило её. Она глянула на часы — времени достаточно и хватит, чтобы вернуться до пробуждения маменьки. А к чему тогда все эти церемонии с костюмами, да ради чего? Да, скромность и сдержанность, но только не сейчас.

Скинув ночную рубашку, Машенька тихонько, словно вор, отомкнула щеколду и вышла. Да-да, именно так — совершенно голенькой — она пошла прямо на реку лишь с удочкой в руках и банкой червей в ведерке.

Привередливый читатель, конечно, усомнится. До чего, мол, дошла молодёжь! Суфражистки и вся эта новая мораль… Но что делать — именно так всё и было. Машенька ни капельки не стеснялась — ни себя, ни, тем более, окружающих (коих попросту не было в столь раннем времени суток). Дойдя до места, где водились караси и плотвички, голенькая Машенька закинула удочку — и наловила полведёрка рыбы.

Машенька была чуткой девушкой и тонко чувствовала запахи и ароматы, принюхавшись к себе, потрогав себя повсюду. Она поняла, что запах рыбы немного пристал к ней, и Машенька вдруг представила, как превращается в одну из этих рыбок: серебристая чешуя покрывает кожу, вырастают плавники и жабры… Она не испугалась и решила, что можно и освежить себя хотя б немного. Она вошла в воду и поплыла свободно и естественно, как самая обыкновенная рыбка, вовсе не так, как в модной французской брошюре, и совсем не так, как раньше. Она слилась с водой, растворилась в стихии. Каждая клеточка её чувствовала касание жизни. Впервые Машенька ощутила себя цельной — и в то же время маленькой частичкой чего-то огромного, бесконечного, прекрасного. Свобода и естество завладели её в полной мере радостного опьянения.

А где же мораль, спросите вы? Коли есть данное преступление, то где же наказание? Как же так возможно? За наготу и за своеволие, следует послать на Машеньку все кары небесные! Где встречный батюшка с крестным ходом, предающий её анафеме? Где толпа ребятишек, гогочущих и дразнящих её обидными прозвищами, бросающие в нее комья грязи? Где торжество вселенского благообразия и невинной целомудренной скромности? Неужто так возможно выставлять всякие дамские прелести, ни капли не скрывая их, демонстрировать нежное волнительное естество пусть и невинное, но столь трепещущие и искушающее мужские умы. Как же так, куда подевались мораль и стыдливость, ведь этак каждая захочет. Покажет себя и думай потом и переживай, что с ней, куда её заведет такая скользкая дорожка безумного разврата.

Но нет, мой читатель. Не пошлю я ей ни позора, ни кары. Не встречного, ни поперечного. Ни оберполицмейстера, ни сутяжного поверенного. Пусть вернётся домой, тихо, как ушла. Пусть выспится в своей постели и запомнит этот день как самый восхитительный за всё её неугомонное лето.

А повзрослев — пусть снимет на всё лето дачку подальше в глуши, где не будет нравоучений и ханжеств. Где-нибудь у леса или у моря. Пусть скинет с себя все одежды, кружева, рюшечки и подвязки. Поживёт так — свободная, не отягощённая условностями городской цивилизованной среды обитания. Пусть гуляет по полям, купается в реке или в солёной воде. Пусть полюбит — кого пожелает. Или вовсе не полюбит — тоже ничего. Полюбит лишь себя. Пусть будет счастлива, потому что свобода — это и есть счастье. Простое счастье любого человека, способного выбирать, то что ему по нраву и по сердцу.

02 Новое утро, новая дорога

Сон ушёл легко, будто сама ночь забрала его с собой, оставив мне чистое, свежее утро. Я открыла глаза и сразу почувствовала: этот день будет особенным.

Я лежала в своей маленькой, уютной каюте на колёсах, укрытая лишь утренним воздухом — прохладным, лёгким, с обещанием жаркого дня.

Сквозь приоткрытое окно доносился шорох трав, чириканье птиц, далёкий рокот шоссе.

Мне не хотелось вставать сразу. Я потянулась, раскинулась всем телом, каждой клеточкой впитывая свободу, тепло постели, прохладные складки простыни. Но внутри уже возникло нетерпеливое движение.

Я откинула покрывало, ступила босыми ногами на деревянный настил фургона. За окном солнце карабкалось по небу — уверенно, как будто ради меня. Я улыбнулась — и, конечно, не надевая ничего, бесстрашно толкнула дверь.

И выскочила наружу. В утро. В свободу. В бесконечность. Я бегу. Ступни ловят ритм земли. Лёгкий, упругий — как будто меня несут невидимые крылья. Трава касается ног, ветер гладит кожу, солнце одаривает первыми поцелуями.

Мир просыпается вместе со мной. Где-то вдали урчит трактор. Птицы переговариваются между собой, как соседки на крылечке.

Поле, луг, дорога. Всё — часть меня. Я — часть всего. Я смеюсь. Я не могу не смеяться. И, конечно, начинаю петь.

И ветер мне нашепчет

Мелодию мечты

И солнышко отметит

Загаром красоты

Мне нечего стыдится

Мне нечего скрывать

Могу собой гордиться

И смелостью блистать

И радостно и рьяно

Плескаюсь я в ручье

Не вижу я изъяна

В своей любви к себе

Не вижу я обмана

Что голой я живу

Что я свободой пьяна

Одежды не ношу

Мне нечего стыдится

Мне нечего скрывать

Могу собой гордиться

И красотой блистать

Бегу домой обратно

Дорогой меж домов

Прохожим всем занятно

Что нет на мне трусов

А мне вдвойне приятно

Улыбки видеть их

Пускай я не нарядна

Зато восторг у них

Я смеюсь. Настоящий, искренний, детский смех. Раскидываю руки и кружусь на месте. Я люблю этот мир.

Я бегу до самого края холма, и передо мной раскрывается великий простор. Луга и поля, расчерченные на квадраты — как шахматная доска. Тёмная лента шоссе. Где-то вдалеке одинокая машина — крошечная, будто игрушка. Я ставлю руки на бёдра, ловлю дыхание, впитываю это солнце, этот воздух, эту землю. Там — моя дорога. Мой путь. Моя свобода.

Вода журчит, наполняя котелок. Я ставлю камеру — снимаю себя и этот мир вокруг. Всё останется со мной.

Разжигаю маленькую плитку, ставлю турку. Кофе — лучший аромат утра. Пока он варится, достаю пару ломтиков хлеба, мажу их маслом, нарезаю сыр, помидоры. Просто. Идеально.

Кофе готов — обжигающий, крепкий, настоящий. Я сажусь в своё раскладное кресло, закидываю ноги на столик, делаю первый глоток. Смотрю на горизонт.

Мне нисколько не стыдно моего счастья. Ни моего вида, ни моей наготы. Я могу быть совершенно любой — и я буду совершенством. Я буду собой. Совершенно откровенной или совершенно закрытой — как захочу.

Сегодня мой путь продолжается. Сегодня я обязательно встречу нечто новое.

Я пока не знаю что. Но мне это не страшно. Я улыбаюсь. Я готова ко всему. Дорога снова моя.

Асфальт блестит под солнцем, тянется лентой вперёд, петляет среди полей, мимо деревень, перелесков, холмов. Машин почти нет. Встречные пролетают редко, будто сны, с которыми не хочется расставаться — но и держать их не за что.

Я одна. И это не одиночество. Это — освобождение.

Я веду одной рукой. Другую держу на бедре, скользя пальцами по коже, ощущая себя так ясно, как только может человек, у которого нечего прятать.

Зеркало заднего вида отражает мой взгляд, плечи, волосы, немного шеи — остальное дорисовывает воображение. Я улыбаюсь себе. Я люблю это отражение. Я — настоящая.

Слева мелькает деревня. Красные крыши, огороды, бельё на верёвках, старики на скамейках. Интересно, счастливы ли они? Позволяет ли им их внутренний мир быть свободными, как я сейчас? Или они срослись с рамками, как яблони с прививкой — дающей не те плоды, что им предназначены?

Я не осуждаю. Я просто думаю. Размышляю — не о них даже. О себе.

На развилке, у обочины, тонкая фигура, рядом с кустами, но картонка в руке видна ещё за сто метров. Я читаю. «Подвези куда сможешь!!!» — нацарапано чёрным маркером.

Я немного замедляюсь. В голове прокручивается: «Зачем? А если?.. Может, проехать мимо?» Но потом сама себе киваю: почему нет? Ничего страшного. Даже если я голая. Это её выбор — ехать автостопом. Мой — жить свободно. Иногда наши выборы пересекаются на одной дороге.

Я съезжаю чуть в сторону от развилки, останавливаюсь. Смотрю в зеркало пассажирской двери — вижу, как она, в джинсовых шортах и коротком топе, резко вскакивает, бросает картонку в траву и почти бежит ко мне. Лёгкие кроссовки, рыжеватая копна волос, рюкзак за спиной болтается. Подскакивает к машине, с силой распахивает дверцу и плюхается на сиденье — как будто мы знакомы сто лет.

— Спасибо, сколько сможете — в этом направлении, — выдыхает она, быстро, будто читает мантру.

И только потом замечает меня. Замирает. Я — тоже. На мне — только очки. И всё. Она вглядывается, прищуривается, будто проверяет, не глючит ли её. Я молча, не торопясь, опускаю очки на нос и смотрю прямо в глаза.

Она краснеет — и сразу прячется за иронию: — Ух ты… Совсем голый формат?

Я чуть улыбаюсь: — Скорее, совершенно свободный формат, да. Только если со мной — подстраивайся под атмосферу.

— Ха! Легко, — выдыхает она. — Я хоть сейчас могу всё с себя снять и быть в атмосфере. Она смотрит на меня, будто проверяет — шутка это или нет. А я не уточняю. Это её право. Её выбор. Просто включаю поворотник, выруливаю обратно на трассу.

— Катя, — говорит она через полминуты. — Просто Катя. Протягивает руку. Я смотрю на её ладонь — тёплая, чуть шершавенькая, не по возрасту, а по уличной привычке. Жму коротко.

— Приятно. — А тебя как?

Я улыбаюсь. Вопрос повисает в воздухе. — А как тебе нравится? Можешь просто — на ты, без имени. Нас тут двое, не перепутаемся.

Мне нравится, как она играет, как примеряет. Интересно, сколько в этом правды, сколько — наигранности. Пока что — пол-литра очарования и щепотка лукавства. Катя устраивается поудобнее, стягивает с плеч рюкзак, поправляет топик. Приспускает стекло, горячий ветер врывается в прохладу салона — у меня работает кондиционер. Дорога делает изгиб, и солнце заливает машину. Мы катим. Юг — впереди.

— Ну ты вообще, конечно, неформал… — качает головой. — Я думала, я без башки, но ты — просто космос.

Я только улыбаюсь. Пусть говорит. Пусть думает, что уже всё про меня поняла. А я немного подожду, когда из под неё начнёт прорываться не просто простота, а — намерение.

Машина катит вперёд, шоссе гудит ритмично, солнце стелется по коже. Я расслабляюсь, прищуриваюсь, ловлю на себе это утреннее тепло и лёгкий ветер, просачивающийся сквозь приоткрытое окно. Катя тянется, оглядывается по салону. — Слушай, у тебя тут правда уютно. Прям как в настоящем доме на колёсах. Мечта. — Косится на меня: — Хотя… я бы не догадалась, что можно так просто ехать… вообще без всего.

Я улыбаюсь, не глядя. — Сначала было страшновато. Потом — удивительно приятно. А потом просто… по-настоящему. Понимаешь?

— Да уж, понимаю, — фыркает Катя. — Только мне бы не дали. Меня бы через пять минут остановили и оформили.

— Никто ничего просто так не даёт, — говорю я. — Надо взять. Но не у кого-то — у себя. Свобода — она не из дозволенного. Она из дозволенного себе.

Она молчит. Вроде бы соглашается. Но я чувствую — в ней начинается движение. Лёгкая зависть, желание подражать. И, может быть, что-то ещё. Может — ревность.

— А ты давно такая? — спрашивает она спустя пару минут. — Ну, в смысле… «в стиле Евы»?

— С середины лета. Недавно. Это… изменило всё. И мою голову, и тело. Всё ощущение себя. Была на даче у подруги.

Я замолкаю, а потом, будто продолжая внутренний монолог вслух:

— Но теперь мне хочется к Морю. Туда, где ничто не мешает быть. Где я могу просто лежать на камнях, купаться и не прятаться.

— С подругой? — уточняет Катя.

— Нет одна. С Олей мы были на даче вместе. Но она осталась там.

— А что, она тоже вот такая, как ты?

— Ну иногда такая. Но по-разному. Она ждёт ребёнка, так что больше осторожничает. Но она всё понимает и даёт мне быть такой — собой.

— Крутая. — Катя кивает. Потом, чуть скосив губы в усмешке, добавляет:

— А я бы с такой, как ты, не только на юг. Я бы вообще на край света укатила.

Я бросила взгляд на её плечо — и замечаю татуировку. Лёгкая, едва затушёванная змейка с развевающейся лентой. Что-то почти выцветшее. Совсем не новая. И точно не ради красоты.

— У тебя интересная тату.

— А? — она на секунду напрягается, потом кивает: — А, да. Старая история. Подружка набила мне… в приюте. Типа символ, что всё по кругу. Ну, ты понимаешь. Иногда делаю ещё — у меня их несколько.

— У каждого свой круг, — говорю я, обрывая её.

— Угу, — отвечает. — Но некоторые круги замыкаются на чужом кошельке.

Она усмехается, будто пошутила, но во мне что-то на миг замирает. Я делаю вид, что не услышала, но фразу заношу внутрь — в тот отдел, где собираю странности. Пока она играет в лёгкость, но я вижу, как внимательно смотрит по сторонам, как каждый мой жест ей интересен. Будто примеряет меня. Будто ещё не решила — я ей спутница или цель.

А я — просто в дороге, наивная дурочка. Просто качусь на юг.

Катя потягивается, зевает нарочито театрально, и как бы между делом говорит:

— А давай ты меня с собой до самого моря возьмёшь? Я не помеха, честно. Спать могу хоть на коврике, хоть в ногах! Ну правда, с тобой же не скучно. Мы как… две ведьмы. Только ты — белая, а я — перчинка.

Она хихикает и косится на меня — проверяет, как сработает. В голосе — весёлость, за которой слышится голод: она явно умеет выживать, выкручиваться, прикидываться и соблазнять, чтобы пройти дальше. Я улыбаюсь, но не даю однозначного ответа. Просто позволяю пространству между нами остаться гибким.

— Ты серьёзно хочешь всю дорогу ехать со мной? — спрашиваю. — Это не отпуск. Это скорее путь в неизвестность.

— А что такого? Я могу подстроится, я умею быть тихой, — пожимает плечами. — Ну… почти.

— Почти — это «не умеешь».

— Ой, да ладно, — фыркает Катя. — Я ж вижу, ты тоже не по уставу. А мне, честно, надоело одной по трассе топать… А с тобой — и безопаснее, и… ну, ты классная, короче. Я бы с тобой хоть на край света.

Говорит легко, но в голосе что-то проскальзывает — будто ищет не просто попутчицу.

И у меня внутри зреет двойственное. С одной стороны — её раскованность мне близка. Я узнаю в ней ту самую девчонку, которой могла бы быть, если бы когда-то свернула в другую сторону. А с другой — что-то в ней не складывается в честность.

Но мне и правда не помешает немного компании. Пусть до первого шторма. И, в конце концов, приятно — когда рядом есть кто-то, кто смотрит с восхищением. Кто называет меня смелой. Настоящей.

— Ладно, — говорю наконец. — Пока держим курс вместе. Только предупреждаю — если что-то пойдёт не так, уговаривать не стану.

— Не бойся, я не отстану, — подмигивает она. — И не влюблюсь. Обещаю.

Мы обе смеёмся, и всё на миг кажется простым. Как будто я еду не с незнакомкой, а со старой подругой, сбежавшей со мной на каникулы. В боковом зеркале тянется дорога, греющаяся под солнцем.

Мы едем уже больше часа. Ровный ход укачивает. Катя, устроившись поудобнее, вдруг оживляется:

— Слушай, я что-то жутко проголодалась. А ты?

Она заглядывает мне в лицо, руки держит на коленях, будто готовится к прыжку.

Я чуть пожимаю плечами, не отрывая взгляда от трассы:

— Пока держусь.

— Там, кажется, через пару километров будет кафе. Я видела знак. Если хочешь, я могу сама сбегать, — она будто репетирует поход. — Тебе же, ну, не очень удобно выходить. Ну, ты понимаешь…

Она косится вниз — туда, где руль касается моего бедра. В её глазах на миг отражается что-то между сочувствием и тонкой, почти незаметной усмешкой.

Я молчу, чуть замедляю ход.

— Думаешь, я стесняюсь? — спрашиваю, не поворачивая головы.

— Нет-нет! — спохватывается она. — Просто… тебе может быть неудобно. А я — сбегаю. Быстро. Без очереди.

Она старается выглядеть заботливой, услужливой. Но я чувствую — в этой заботе что-то тянутое, как паутина. Она хочет стать нужной, обязательной. Протиснуться ближе.

Я улыбаюсь — ровно настолько, чтобы она не испугалась. Но достаточно, чтобы дать понять: я вижу больше, чем она думает.

— У меня есть печенье. — Я протягиваю ей пачку. — А вода — вот, рядом.

— А если шашлыка захочется? — не сдаётся она.

— Если очень захочется, — говорю, — я сама выйду и куплю. Не переживай. Я умею. Даже голая.

— Ты железная, — тихо смеётся она, как будто сдаётся. Но глаза её чуть сузились. И в них промелькнула искра. Не голода. Чего-то другого. Я чувствую её взгляд. Он уже не просто любопытный. Он — изучающий, оценивающий, примеряющий ходы. Будто в шахматной партии. Но я тоже умею играть. И знаю: такие взгляды не возникают просто так.

А пока дорога впереди всё такая же ровная. Асфальт колышется в жарком мареве, но в душе — будто повеяло прохладой. Незаметное предчувствие. Еле уловимое.

Мы молчим. Долгое, плотное молчание. Каждая — в своей тишине. Но обе, я чувствую, тяготимся ею. Хочется снова вернуть лёгкость. Сбросить напряжение. Солнце уже стоит высоко. Воздух в кабине — густой, тёплый, пахнет дорогой, пылью, кожей сидений. И немного — нами самими.

Вдруг впереди — река. Широкая пойма, серебристая, манящая. Дорога делает изгиб, мост будто приглашает к переходу. А чуть ниже, под ним, с левой стороны, я замечаю развалины — старый деревянный причал, наполовину вросший в землю, и кусочек песчаного пляжа, утопающий в зарослях.

— А знаешь что? — говорю я, не отрывая взгляда от дороги, будто между делом. — Хочу остановиться.

— Устала? — Катя реагирует сразу, чуть слишком быстро. Словно ждала этого момента.

— Нет. Просто жарко. Хочется искупаться. Ты не против?

Она поворачивает голову, изучает мой профиль.

— Идёт, — улыбается. — Мне тоже. Только… мне тоже голой нужно? Или как?

— Как хочешь. Выбор за тобой. — Я бросаю на неё короткий взгляд, не теряя улыбки.

— Голой, так голой. Тут же никого, — отзывается она, уже смеясь. — А вдруг мне понравится?

— А разве бывает по-другому? — смеюсь я в ответ.

Она подхватывает мой смех, но в нём — лёгкая неровность. Что-то в ней дрогнуло, граница, которую она раньше держала крепко, начинает размываться, терять очертания.

Я пропускаю встречную машину, сбрасываю скорость и съезжаю на грунтовку. Дорога петляет между деревьями, спускаясь к самой воде. Мы медленно скользим вниз, скрываясь от глаз тех, кто проезжает по мосту. Место — будто из сна: старый, серый, чуть перекошенный причал, залитый полуденным солнцем; вода колышется лениво; луг распахивается в обе стороны. Ни души. Лишь тишина и простор.

Я паркую фургон у самой кромки травы.

— Давай, выходи, — говорю я, распахивая дверь. Тёплый воздух, пахнущий лугом и солнцем, окутывает нас мягкой волной. Я прищуриваюсь от света. В этом полдне мы — две капли света. Только разного оттенка.

Катя чуть замешкалась. На лице — едва уловимая тень сомнения. Может, жара. А может — страх. Как будто боится, что я уеду, оставив её здесь, одну, без машины, без рюкзака.

Краем глаза я замечаю, как она оглядывается на салон, потом быстро берёт рюкзак и бросает его в траву. Без драм. Просто — на всякий случай.

Я медленно совсем не торопясь, перекладываю важные предметы по недоступным для чужих рук местам.

— Здесь отлично, — говорю я, выходя из кабины.

Катя кивает:

— Будто кто-то заранее всё подготовил. Только нас и не хватало.

— Я подумала, — продолжаю я, открывая боковую дверцу фургона, — может, перекусим? У меня есть сыр, ягоды, лаваш, пара оливок, лимонад… Могу даже разогреть что-то — плитка с собой. Ты любишь готовить?

— Не-а. Я люблю, чтобы для меня. Или за деньги.

— Тогда угощайся. У меня кухня вполне надёжная.

Я иду босиком по траве, чувствуя, как она щекочет ступни. Пахнет водой, деревом и солнцем.

— У тебя тут как-то… по-другому, — говорит Катя, глядя вдаль. — Будто ты сама всё это придумала.

— Может, так и есть. А может, я просто наконец нашла свой мир.

Она жмурится. Солнце прыгает бликами по её коже. Она красива. Но всё ещё — не совсем настоящая. Что-то в ней подстроено, гибкое, будто готовое к роли.

Я обхожу фургон, приоткрываю задние двери, впуская воздух. Машина тихо поскрипывает — будто тоже благодарна за передышку. Я чувствую, как тёплый воздух обнимает кожу, а прохладный ветерок из-под деревьев пробирается между лопатками.

Катя выходит на солнце. Смотрит на реку. Прислушивается. Тишина. Только шелест воды и гудение насекомых.

— Ну, что, вначале искупаемся? — спрашиваю я, не оглядываясь.

Она сбрасывает топ, потом шорты. Быстро, уверенно — как будто репетировала. Нижнего белья на ней нет. В этом нет смущения. Она привычна к подобному, видно. Её нагота — не смущение, а инструмент. Оружие. Только здесь оно не требуется. Здесь мы с ней просто тела в пространстве. И она, как я, равная мне.

— Вот и я, как ты, — усмехается она, вытягиваясь в струну. Кожа поблёскивает от жары.

Я не отвечаю — просто бегу к воде. Она рядом. Мы смеёмся. Брызги, свет, тела мелькают, как рыбы. Мы — две искры в этом простом счастье. Просто две женщины. Просто свободные.

Вода удивительно тёплая. Обволакивающая. Чуть прохладнее в глубине. Мы смеёмся, ныряем, подныриваем друг под друга. Соревнуемся — кто дальше, кто смешнее.

Вдруг Катя хватает меня за руку:

— Давай! — кричит, смеясь. — До тех кустов и обратно!

Мы плывём вдоль берега, почти касаясь дна. Вода струится между пальцами, наполняет нас лёгкостью. Волны подталкивают.

— Смотри, течение! — я воскликнула, когда нас слегка снесло в сторону. Мы ухватились за прибрежную лозу, выползли, хохоча, на песок, испачкались в тине и грязноватой иле.

Катя перевернулась на спину и рассмеялась — звонко, искренне, без следа маски. Мне показалось, что на её лице впервые не было никакого «запаса» — только веселье и восторг, как у ребёнка, поймавшего лягушку.

Я тоже рассмеялась и, не раздумывая, прыгнула обратно в воду, окатив её брызгами. Она завизжала, подскочила и бросилась за мной.

Мы плескались, как две голые дурочки. Две, позабывшие кто они, зачем, куда едут. Было только солнце, вода, и эта внезапная лёгкость — неосознанная, почти болезненно прекрасная.

Я закрыла глаза на мгновение, позволив себе вспомнить: как впервые окунулась в озеро, ту давнюю баню, купание под краном… как впервые почувствовала, что моя голая кожа — не вызов, а правда, которую я себе открыла. И в этом моменте я снова была той — первой, свободной.

Когда я открыла глаза, Катя смотрела на меня. Без игры, без настороженности. Почти с изумлением. Она вынырнула рядом, чуть касаясь плечом моего. — У тебя глаза сияют, — сказала она тихо. — Будто ты летаешь. — А может, я и летаю, — ответила я, и нас снова окатило волной.

На берегу не было никого. Только наши следы на песке. И солнце. И свобода.

Мы лежали на тёплом прибрежном песке, раскинув руки и ноги, словно две выброшенные волнами русалки — уставшие, счастливые, бесстыдные в своей наготе. Катя повернула голову, разглядывая меня. Я уловила её взгляд — долгий, внимательный, без всякой игры, почти детский по чистоте. — Ты знаешь, ты… — начала она и чуть смутилась. — У тебя тело как из учебника анатомии. Ну, не скучного, а красивого. Прямо вот как надо: линия бёдер, талия — на ней можно рисовать, грудь — как две половинки яблок, не слишком большая, но точная, гордая… и шея! Боже, какая у тебя шея… Длинная, гладкая, как у балерины. Хочется погладить — и слушать, как ты поёшь.

Я улыбнулась, не отводя взгляда. Мне было тепло — не от солнца, от её слов. В них не было зависти. Только восхищение. — Спасибо, — тихо ответила я. — Я не всегда любила своё тело. Но теперь — да. Оно моё. Оно свободное.

Катя хмыкнула и резко перекатилась на бок. — А моё тело, — сказала она и ткнула себя в ребро, — не из учебников. Я — как… как бы это сказать… контрабанда природы. Всё чуть-чуть не по стандарту.

Я посмотрела на неё: ниже ростом, худая, с немного выступающими ключицами, грудь едва обозначена — аккуратные холмики с тёмными, маленькими сосками. Живот плоский, животик чуть втянут. Пупок украшен крошечным кольцом с камушком. — Но ты прекрасна, — сказала я. — Ты другая — и в этом твоя сила. Ты не притворяешься, что ты кто-то ещё. У тебя всё по-настоящему.

Катя усмехнулась и приподняла руку: — Ну да, настоящая. Даже почти волосы не сбриваю, немного подправляю — подмышки, лобок… пусть будет. Природа ведь не дура. — Я знаю, — кивнула я. — У каждого свой выбор.

Я смотрела на неё. Её татуировка на бедре — змея, обвивающая нож, — блестела от капель воды. Она не стеснялась её, как и себя. Это было странно привлекательно: её хрупкость, её резкость, её чуть колючая грация. Мы были разные. Совершенно. И всё же, лёжа вот так на берегу, мы не были ни враждебны, ни отчуждённы. Мы были как две стороны одной монеты: светлая и теневая. Гладкая и шершавая. Чистая и дикая. Мы просто лежали и дышали. Две голые девчонки. Две свободы, столкнувшиеся на этой дороге.

Катя протянула руку, коснулась моей кисти. Не как женщина к женщине, не как любовница — а как человек к человеку. В этом касании было: я вижу тебя. Я принимаю. И я сжала её пальцы.

Катя лежала на боку, подперев голову рукой, а её глаза, блестящие от солнца и воды, были устремлены прямо на меня. Я чувствовала, как она смотрит — будто изучает, сопоставляет, примеряет меня к себе, как вещь, которую хочет понять… и, возможно, присвоить. — А ты, — вдруг сказала она, — не боишься ничего? Вообще? Я повернула голову, глядя ей в лицо. — Я боюсь потерять себя. Всё остальное — терпимо. Она усмехнулась и кивнула, будто в ответ: — Я тоже… но не сразу это поняла. Мне пришлось привыкнуть к боли. — К боли?

Я заметила, как она чуть приподнялась, провела рукой по животу — по плоскому, с еле уловимой линией пресса — и указала на свой пупок с кольцом. — Пирсинг. Не больнее, чем уши. Я тогда думала, что это про бунт. А оказалось — просто про то, как выносить боль красиво. Мир ведь жесток, знаешь? — Она чуть вздохнула. — И у меня пирсинг не только здесь.

Я молчала. Она посмотрела на меня как-то иначе, будто проверяя мою реакцию. Потом, не дожидаясь разрешения, чуть приподнялась на локте, откинула бедро и направила указательный палец себе на лобок. — Вот ещё один. Хочешь посмотреть? — спросила она с оттенком вызова и одновременно игривости. — Там маленькое колечко. Очень аккуратное.

Она дотянулась пальчиками до своих кудрявых волосиков и немного раздвинула их. Я, конечно, его увидела. Различила всё довольно ясно. В этот момент всё внутри меня неожиданно встрепенулось и отпрянуло. Не от самой Кати, не от её дерзкой наготы или смелости — а от того, что это было… слишком. Слишком рано. Слишком навязчиво. Слишком похоже на то, что ещё не пережито самой мной. С чем я ещё не согласилась.

Она не была плохой. Просто — другая. Со своим пониманием мира, тела, власти, близости. Но я не была её зеркалом.

Я мягко повернулась на бок, встала, отряхивая с кожи песок. — Пойду, пожалуй, завтрак приготовлю, — тихо сказала я, не глядя на неё.

Катя застыла на месте. Я не чувствовала злости с её стороны — скорее, удивление и неловкость. Она ничего не сказала, только отвернулась на спину и уставилась в небо.

А я пошла. Медленно, по мягкой траве, босая, теплая, по-прежнему голая, но уже с другим ощущением. Не уязвимая — цельная. Я услышала за спиной, как она глубоко вздохнула, как будто смахнула с себя нечто, что прилипло.

И в голове у меня родилась одна простая, ясная мысль: Свобода — это не про отказ. Свобода — это про выбор.

Мы ели сначала молча. Я разогрела тушёную фасоль, поджарила ломтики хлеба с сыром. Простая еда. Вкусная. Достаточная. Мы сидели прямо на траве, голые, покрытые лёгкой дорожной пылью и каплями воды, что всё ещё стекали с волос.

Катя ела быстро, будто спешила. Я — медленно. Я всё ещё переваривала не завтрак, а утро.

— У тебя когда-нибудь был кто-то, — вдруг заговорила она, — ну, знаешь, не такой… обычный?

Я подняла взгляд. Она не ждала ответа, продолжала сама:

— У меня был. Да и есть. Толя. Только он сейчас где-то в бегах. Тип… мутный, конечно. Деньги через какие-то схемы. Но весело с ним. Не скучно. Он как будто из фильма — красивый, злой, щедрый и исчезающий. С ним я чувствовала себя как в не себе, в игре. Только ставки там настоящие, понимаешь?

Я кивнула. Для неё это, видимо, было важно — говорить. А мне было важно — молчать. Слушать. Понимать.

— Но он не звонил уже неделю. Может, снова сел. Или просто нашёл себе какую-нибудь потаскушку, — она хмыкнула. — Ну и ладно. Я вообще не люблю, когда к себе привязываются.

Я доела. Вытерла пальцы влажной салфеткой. Катя бросила пластиковую вилку в мусорный пакет и развалилась на траве, закинув руки за голову. Я медленно поднялась, пошла к фургону, открыла дверцу, вытащила бутылку с водой. Вернулась, отпила. Села рядом, но не слишком близко.

— Я не знаю, почему я здесь?

— Потому что ты стояла на обочине. Потому что была жара. Потому что ты человек.

Катя приоткрыла один глаз.

— И всё?

— А что ещё нужно?

Она не ответила. Снова закрыла глаза. И снова я чувствовала, что она проигрывает партию, не зная даже, что на кону. Я смотрела на неё и понимала: эта девочка — не злая. Но она из другого мира. И если я увлекусь её игрой — она уведёт меня туда, где мне не место.

Катя потянулась, зевнула, подошла к фургону, всё так же свободно, нагло, естественно. И снова я подумала, как легко нам может быть друг с другом — если бы не её тонкая привычка проверять на прочность всё, к чему прикасается.

Катя говорила о Толике. Я слушала — не потому что мне было интересно, а потому что она хотела говорить. Иногда человеку нужно просто, чтобы его слышали.

Потом мы вдвоём, не торопясь, пошли к реке. Я взяла с собой миску, кружки, ложки — сполоснуть, вымыть, пусть без моющих средств, но чисто. Вода была прохладной, лениво обтекающей пальцы, шуршащей по гальке. Мы окунулись обе. Катя молчала. Наверное, чувствовала, как я отдаляюсь. Может, и нет. Ей не привыкать — таких, как я, она уже встречала. Просто не таких сильных.

Когда возвращались к фургону, мы услышали рев мотора. Сначала один, потом второй. Я обернулась — по дороге от моста подкатывали две машины, недорогие иномарки, но с приоткрытыми окнами, гремящими басами и дымком сигарет.

— Вот и веселье приехало, — буркнула Катя. Она хотела выругаться, но сдержалась. — Сейчас начнут приставать!

Я кивнула.

Они остановились почти рядом почти у воды. Из машин высыпали ребята — человек семь- восемь может больше, парни и девушки. Молодые, шумные, в трениках, в коротких шортах, кто-то босиком, кто-то в сланцах, у девчонок лишь тонкие бретельки между ягодицами, а на верху вообще ничего. Полуголые, свободные, откровенные. Улыбались, кричали друг другу, открывали багажники — явно приехали купаться и жарить мясо.

— Привет, красавицы! Хорошо устроились! — крикнул кто-то из парней, проходя мимо.

— Пошли с нами! — добавила одна из девушек в почти прозрачных трусиках, смеясь. — Тут у нас сегодня пати до утра! Музыка и танцы!

Катя тут же натянула шорты, быстро, почти испуганно. Я осталась как была — обнажённая, с мокрыми волосами и солнцем на плечах.

— Ты чего не одеваешься? — прошипела Катя, будто в ней проснулась та самая старенькая учительница морали.

— А ты зачем? — я не то спросила, не то констатировала.

— Они… смотрят.

— Пусть. У них глаза есть.

Она помялась.

— Схожу, гляну, кто там.

— Иди. Только не теряйся. Скоро поедем, здесь точно не останемся.

Катя поправила волосы, усмехнулась, будто надела маску, и пошла. Уверенно, с выпрямленной спиной. Её пирсинг на пупке блестел на солнце. Девочка-оружие. Она знала, как входить в любые компании — без спроса, с улыбкой, будто её там уже ждали.

Я села обратно в кресло. Солнце было щедрым, ветер — ровным. Я взяла кружку с остывшим кофе и отпила. Смотрела, как Катя вливается в круг, как смеётся, как её разглядывают, как будто оценивают — можно ли пригласить дальше. Я не волновалась. Я знала — свобода не там, где много людей. Свобода — где ты с собой честна. Я чувствовала: эта девочка с пирсингом и маской обаятельности сейчас выберет. Или останется со мной — или пойдёт за своими. И это будет её выбор. Я не собиралась за ней тянуться.

Катя исчезла в кругу. Я издали наблюдала, как она смеётся, как вжимается плечом в высокого парня в красной футболке, как подхватывает пластиковый стакан, протянутый ей. Сидит, поправляя шорты, скрестив ноги. Она — как влитая. Не новенькая — своя. В ней не осталось ни следа от той, что смущённо заглядывала в мой фургон. Она снова стала той, кем, наверное, была всегда — героиней другой истории.

Я надела очки, поставила камеру в машине на запись так на всякий случай, и через полчаса спустилась к ним. Да, я пошла к ним голой, как была. Мне не нужно было маскироваться. Я знала, кто я. И не собиралась ничего изображать.

Песок был тёплым, ветер — вольным. Они заметили меня сразу. Замерли на мгновение. Один из парней прыснул от смеха, кто-то присвистнул. Девчонки — те, у кого грудь едва прикрыта топами — улыбнулись, как к зеркалу. Я видела в их взгляде не осуждение, нет… интерес. Взгляд, которым смотрят на нечто иное — что-то, что они бы, возможно, хотели себе позволить, но не решаются.

Катя обернулась. Губы её дрогнули. Она была чуть пьяна, румяна, волос растрёпан. В её руке — всё тот же стакан. Она прикусила губу, как будто забыла, где находится.

Я подошла и, не повышая голоса, сказала:

— Мы едем.

Она посмотрела на меня, потом на того парня в красной футболке, на шашлык на мангале, на колонку, из которой орал какой-то русский рэп, на девчонку, что курила с видом уставшей богини. Снова на меня.

— Можем остаться… — протянула она, неуверенно. — На чуть-чуть.

— Катя.

— Ну что? Я ж не в рабстве у тебя, — бросила с бравадой. — Или как?

— Конечно, нет. Ты можешь остаться. Но я поеду без тебя, это моя дорога и мои правила.

Она отвела взгляд. Секунда. Две. И… встала.

— Ща, только кеды возьму, — пробормотала, будто ей самой стало стыдно.

Я повернулась, и мы пошли к фургону. Сзади кто-то хлопнул по бедру: — Э, Катюха, ты чё? — Потом, — отмахнулась она. — У меня путь.

Но я слышала голос того, в красной футболке: — Странные вы, девчонки. Ладно, езжайте.

Мы шли молча, я впереди, она сзади. Я не злилась. Я знала: ей было трудно. Там — её привычный мир. Там — где всё ясно, знакомо, предсказуемо. А рядом со мной — неизведанное. И пугающее. И правдивое.

У фургона она села на сиденье, хлопнула дверью. Демонстративно сняла свои шорты. — Зачем ты голая туда пошла? — спросила, с усмешкой. — Наверно нужно было нарядиться, как на бал?

Мы обе нервно рассмеялись. Но между нами повисла тонкая трещина. Незаметная. Но предвещающая многое. Катя молчала уже почти четверть часа. За это время мы проехали километров двадцать. Я чувствовала, как она постепенно закрывается, прячет себя, уходит в свои мысли. Сначала — в телефон, потом просто уставилась в окно, скрестив руки на груди. Я не спрашивала. Я это чувствовала наверняка. Она выбрала не меня, не свободу, не путь — а страх, привычку, шаблон. Она выбрала свой вчерашний день.

— Послушай… — вдруг сказала она, не глядя на меня. — Там… было неудобно… можно остановиться? Мне… в туалет надо.

Я кивнула и включила поворотник. Дорога была пустынна. Ровная полоска асфальта между холмами и небом. Ни машин, ни деревьев, только степь и ветер.

Я свернула на обочину. Заглушила двигатель. Катя выбежала первой. Я увидела, как она на секунду оглянулась, будто проверяя, далеко ли мы от цивилизации. Потом тут же присела, за небольшую кочку.

Я вышла тоже. Просто — чтобы вдохнуть воздух, размять ноги. Нужно было тоже воспользоваться остановкой — я присела у края дороги. Расслабилась и решила, что самое время пописать.

Но в этот момент я услышала: щёлк и тонкий писк стартера. Я сразу поняла — Катя пытается завести машину. Она почти всё рассчитала. Почти. Но даже с ключами, оставленными в замке зажигания, она не смогла бы уехать: без знания одной детали, моего маленького секрета, а не зная его, фургон не тронется с места.

Нужно было бы, конечно, забрать ключи с собой. Кто бы мог подумать, что я подвергну её такому искушению — бросить меня здесь, голую, среди степи. Хорошо, что она не знала моих тайн. Их я никому не рассказываю.

Я медленно поднялась. Последние капельки свободно стекали по бедру и падали на горячий асфальт. Фургон немного покачивался. Катя сидела за рулём. Всё ещё пыталась завестись.

Я подошла к двери. Открыла её.

Катя сидела, вцепившись в руль. Лицо побелело. В глазах — смесь страха и злости. Я взяла бутылку минералки, открыла, сделала глоток… Потом плеснула немного себе на ладонь — и сполоснула свою писульку, и бедра между ног.

— Я… — она открыла рот, но слова будто не шли. — Я просто… я не хотела…

— Хотела, — сказала я. — Очень даже хотела.

Она опустила голову.

— Ты готова была меня тут голой бросить, — добавила я с усмешкой. — Это было бы элегантно. Голая девушка на трассе.

Катя зажмурилась. Она подумала о том же, а может испугалась, если сейчас я её вытащу, втаскаю из своей машины и брошу голой на дороге

— Прости…

Я ничего не ответила.

Я просто села за руль. Она пересела молча, уже на пассажирское ближе к окну. Как будто автоматически знала: её место больше не рядом. Я развернулась на шоссе и поехала обратно. Катя не смотрела в окно. Не дышала почти.

Когда мост появился на горизонте, я сказала:

— Я тебя высажу там. Ты же всё равно туда хотела.

Она не ответила.

Я остановилась у моста. Там внизу то место, где когда-то мы вместе смеялись. Теперь там была музыка. Крики. Парни с банками пива. Девчонки, может уже все одетые в купальники, а может нет. Там её мир.

— Иди, — сказала я.

Катя вылезла, взяла свой рюкзак, не сказав ни слова.

Уже уходя, она остановилась.

— Ты ненавидишь меня?

Я покачала головой.

— Нет. Но ты — не для моей дороги. У тебя своя.

Она кивнула. Я уехала. Не оборачиваясь.

03 Монумент. Библиотека

Я проснулась на рассвете — всё так же в одиночестве, всё так же в своём маленьком доме на колёсах, где постель пахнет пылью полей, тёплым телом и чем-то неуловимым, но до странного родным. Наверное, собой.

Ночь прошла спокойно, если не считать одного странного сна: я то ли летела, то ли плыла — обнажённая, как русалка или амазонка, — а откуда-то сверху на меня смотрели те, кто когда-то боялся, осуждал… А теперь молчали, поражённые.

Я встала и вышла из фургона.

Ветер трепал траву. Поле расстилалось бескрайним ковром, влажным от росы. И я — голая, счастливая, никому не нужная и ничем не скованная — побежала. Не к кому-то, не от чего-то. Просто — потому что могу.

Потом я умывалась из бутылки. Минералка была холодной, шипящей — я открыла её с характерным звуком, будто пробку от шампанского. Вода стекала по шее, груди, животу — и это было лучше всякого душа.

Завтрак: хлеб, сыр, помидоры. И, конечно, кофе. Сваренный в маленькой турке, горячий, крепкий, ароматный — как начало новой жизни. Я пила его, сидя в складном кресле, раскинув ноги, не заботясь ни о чём.

У меня русые волосы чуть ниже плеч, голубые глаза под небрежной чёлкой, нос, уже тронутый солнцем, и лёгкая ухмылка на губах. Ни следа макияжа — и, может быть, я действительно кажусь немного легкомысленной. А может, так и есть. Набухшие бусинками соски в коричневых ореолах, плоский живот, лобок, да конечно уже немного заросший щетинкой, но все ещё открывающий миру выпуклые половые губы — всё моё неприкрытое естество говорило об одном: о моей неистребимой природе, человеческой, искренней, первозданной.

Это просто я. Только и всего. А если говорить языком мифов — я вполне могла сойти за очередную нимфу или дриаду. Там ведь все вечно бегают голые и вдохновенные.

Потом я поехала. Дорога шла между полей, узкой полоской асфальта, будто случайно проложенной по телу земли. Я ехала не совсем туда, куда хотела. Но мне было всё равно. Направление определяла не карта, а солнце. Я ехала так, чтобы оно светило мне прямо в грудь. Пусть видит. Пусть ласкает. Я не включала музыку. Шорох шин и дыхание ветра были моей симфонией. Иногда проезжали машины, кто-то сигналил — и что ж. Я почти не замечала их. Они пролетали мимо.

Потом я увидела его. Огромный Монумент. Высеченный в камне исполин. Он возвышался над долиной, как бог забытых эпох. Что-то в нём было — древнее, мужское, жёсткое. Я сбавила скорость. Затормозила и остановилась.

Небольшая площадка для парковки. Пустая. Поломанные ступени на возвышение к постаменту. Я голая вышла из машины. Ветер обвил меня с ног до головы. Я почувствовала, как пыль, тёплая и сухая, прилипает к ступням. Я пошла по ступеням. Медленно. Как к святыне.

И, может быть, это и была святыня. Потому что он не смотрел. Не осуждал. Не прятал глаз. Он просто стоял. Ему было совершенно все равно, кто ему поклоняется кто нет. А я шла, мне было интересно.

…А я шла. С обнажённым телом и обнажённой душой.

Мне тоже было всё равно. Может, я такая же, как он?

Нет. Я — живая. Я — не монумент.

Я подошла ближе. Он был выше, чем казался издали. Лицо — вырубленное в граните, с суровыми, нечеловечески правильными чертами. Рука вытянута в сторону, будто что-то указывал — в вечность или просто в пустоту.

Я остановилась у его подножия. Подняла голову. Камень, небо, ветер — и я, стоящая в полном одиночестве, голая, как в первый день жизни.

Ветер поднимал пыль, поднимал мои волосы, касался моих сосков. Он был здесь самым живым. Даже живее меня.
Монумент — он просто стоял. Молчал. Но в этом молчании было больше понимания, чем в тысячах слов. Мимо проносились машины. Гудели шины. Один водитель притормозил, высунулся, но увидел меня лишь на мгновение. И, не решившись повернуть к обочине, уехал дальше. Никто не остановился. Может, подумали, что