А раньше я думал, что после Белки и Стрелки так никто и не полетел и стеклянные глаза их чучел — единственные из всех, что видели темное вот это над нашими головами. Стеклянные, конечно, не видели — их вставили потом таксидермисты, но ведь и в этих стеклянных осталась память, осколки памяти, крошки памяти? Это потом я понял — никто ничего не помнил, пока летали безуспешно, пока взрывались ракеты. А когда получилось впервые — мы все повторяли звонкое звучное имя, вспоминали улыбку.
