Он разучился разгадывать человеческие повадки, ему все чаще хотелось махнуть рукой: какая разница, обида это или робость, манипуляция или честное чувство?
Руднева накрыло ощущение незавершенности жизни. Той самой жизни во всем ее непостижимом многообразии, в прелести и мерзости, справедливости и подлости, в гневе, любви, свете, радости, горе, во всех ее формах и цветах, звуках и молчании, движении и покое – вдруг эта жизнь, от которой он отрекся, вернулась, затопила сердце и полилась из глаз
А в детских похоронах неправильным было все. Самое сложное таинство. Сложное и противное. Противное от слов, которые всегда пустые, от несправедливой смерти, которую нужно оправдывать Божьим умыслом. И успокаивать, и успокаивать тех, кто никогда не успокоится.
Руднева накрыло ощущение незавершенности жизни. Той самой жизни во всем ее непостижимом многообразии, в прелести и мерзости, справедливости и подлости, в гневе, любви, свете, радости, горе, во всех ее формах и цветах, звуках и молчании, движении и покое – вдруг эта жизнь, от которой он отрекся, вернулась, затопила сердце и полилась из глаз.