Он будто бы уменьшился в росте, стал более сутулым, седым, старым. Он перестал быть для меня крутым, и это было главной трагедией: «Пил бы сколько влезет, мне не жалко, сам куплю, налью, уберу со стола, только давай не будем меняться местами. Я сын, ты отец. Я глупый, ты умный. Я маленький, ты высокий и сильный. Я трусишка, а ты держишь под кроватью ружье, если кто-то придет отобрать хлеб у твоих детей». Но ружья больше не было. Ничего больше не было. Только этот свербящий вопрос: «Неужели это мой папа?»
