Часть первая
Цезарь и Клеопатра

Ничто не тронуло бы Цезаря, но красота Клеопатры поддержала ее просьбу, и она добилась своего. Ее судья был подкуплен, и с ним она провела ночь постыдной и извращенной страсти. Когда благосклонность Цезаря была завоевана и куплена ее дарами, за этим радостным событием последовал пир. Какой поднялся переполох, когда Клеопатра продемонстрировала свое великолепие – великолепие, которое римское общество еще не переняло. Там были несчастные мальчики, которые утратили свою мужскую сущность после взмаха ножа, а напротив них стояли юноши, щеки которых, несмотря на их возраст, едва оттенял пушок. Там села царица, а с ними – великий Цезарь. Там была Клеопатра, недовольная своей собственной короной и братом в роли мужа; ее гибельная красота была подчеркнута красками сверх всякой меры; усыпанная дарами Красного моря, она несла на шее и на волосах целое состояние и сгибалась под тяжестью украшений. Ткань из Сидона открывала ее белые груди.

М. Анней Лукан (39–65; римский поэт)

Глава 1
Дитя

Клеопатра была последним царствующим монархом из египетской династии Птолемеев и седьмой египетской царицей, которая носила такое имя[1], обладая всеми правами и привилегиями этого необыкновенного рода фараонов. Династия Птолемеев была основана в 305 г. до н. э. Птолемеем Лагом, который был одним из македонских военачальников Александра Великого и который после смерти своего повелителя (в 323 г. до н. э.) захватил провинцию Египет, а несколько лет спустя (в 305 г. до н. э.) сделал себя царем этой страны, обосновавшись в недавно основанном Александром (в 331 г. до н. э.) городе Александрии на морском побережье. В течение около трех веков эта династия вершила судьбами Египта сначала с заботливой осторожностью, а позднее с поразительной беспечностью до тех пор, пока со смертью великой Клеопатры и ее сына Птолемея XIV Цезариона царский род не закончился.

Чтобы правильно понять характер Клеопатры, следует отдавать себе отчет в том, что Птолемеи не были египтянами. Они были македонцами, как я уже говорил, и в их жилах не было ни капли египетской крови. Их столица Александрия была главным образом средиземноморской колонией на египетском побережье, не имевшей никаких других связей с дельтой и долиной Нила, кроме чисто коммерческих и официальных отношений, которые по необходимости существовали между приморской резиденцией правителя и провинциями. Город был греческим по своим отличительным особенностям; храмы и общественные здания были выстроены на греческий манер; искусство того периода было греческим; жизнь имущих классов протекала по греческому образцу; придворные и аристократия одевались в греческое платье; язык, на котором они говорили с заметным македонским акцентом, был греческим. Вполне вероятно, что никто из рода Птолемеев никогда не надевал египетского платья, за исключением, возможно, церемониальных случаев. Попутно можно отметить, что современное традиционное представление о Клеопатре, разгуливающей по своему дворцу в великолепных египетских одеяниях и в головном уборе с изображением кобр, который носили царицы в древности, не имеет под собой никаких оснований. Верно то, что она, как отмечалось, в определенных случаях облачалась в одежду, которая должна была имитировать тот наряд, который, по мнению жрецов того времени, должна была носить богиня-мать Исида. Но изображения Исиды того времени обычно представляют ее одетой на греческий, а не на египетский манер. И если Клеопатра когда-либо надевала платье египетских цариц, которое они носили в древности, то это, вероятно, случалось лишь по большим религиозным праздникам или в тех случаях, когда следование устаревшим обычаям требовалось церемониалом.

Птолемеи, эти греческие монархи – и Клеопатра в той же мере, что и ее предшественники, – получали титулы, которые так величественно носили Рамсес II Великий и еще ранее могущественный Тутмос III более чем за тысячу лет до них. Их называли Живым воплощением бога Амона, Потомком Солнца и Избранным Птахом точно так же, как великого Мемнона (Аменхотеп III, изображения которого известны как «колоссы Мемнона», преемник Тутмоса IV, внука Тутмоса III. – Ред.) и фараона-завоевателя Сенусерта III (фараон Среднего царства [XIX в. до н. э., то есть почти за четыре века до Тутмоса III], когда Египет был первой державой в мире (с 3-го тысячелетия до н. э. в Месопотамии существовали мощные государства [Шумер, Аккад, империя Ура III, Вавилония, Митанни, Элам, Ассирия], с XVII в. до н. э. до ок. 1200 г. до н. э. в Малой Азии поднялась Хеттская держава, которая сильно потеснила Египет в Передней Азии. – Ред.). В храмах по всей стране, за исключением влиятельных храмов в Александрии, этих македонских монархов графически изображали в одежде древних фараонов, увенчанных высокими коронами Верхнего и Нижнего Египта, рогами и перьями Амона и с царской змеей на лбу. Там их видели поклоняющимися древним богам Египта, простирающимися ниц перед коровой Хатхор, склоняющимися перед крокодилом Себеком, воскуряющими фимиам у святилища богини с кошачьей головой Бастет и совершающими все магические церемонии, освященные традициями четырехтысячелетней давности. На изображениях их возводят на престол вместе с богами, а вот они в объятиях Исиды, вот их приветствует Осирис, целует Мут, богиня-мать (жена Амона-Ра. – Ред.). И все-таки сомнительно, чтобы в действительности кто-либо из Птолемеев в какой-либо период так отождествлял себя с традиционной фигурой фараона.

Очень редко эти правители-греки покидали свой город Александрию, чтобы посетить собственно Египет и совершить путешествие вверх по Нилу. В определенных городах такой правитель удостаивал своим визитом местный храм и формально исполнял все предписанные церемонии, подобно тому как современный монарх закладывает первый камень или спускает на воду линкор. Но нет никаких свидетельств того, что кто-то из членов царского дома Птолемеев считал себя египтянином в традиционном смысле этого слова. Как правило, Птолемеи заботились о том, чтобы ублажить жрецов и предоставить им возможность свободно пользоваться своими средствами при строительстве и украшении храмов; и общественная жизнь египтян получала весьма значительный стимул. Но в Александрии человеку трудно было поверить в то, что он находится в стране фараонов, и царский двор по своему характеру был почти полностью европейским (греческим. – Ред.).

Все представители династии Птолемеев были чрезвычайно бессердечными в своей оценке человеческой жизни, и история этой династии на всем своем протяжении отмечена серией подлых убийств. В этом отношении они проявили свою неегипетскую кровь: люди, жившие в долине Нила, были более добрыми, не предрасположенными к ремеслу наемных убийц и ни в коей мере не равнодушными к правам своих соотечественников. Может оказаться интересным перечислить здесь некоторые из убийств, за которые несли ответственность Птолемеи. Птолемей III, согласно Юстину (римский историк III в. до н. э. – Пер.), был убит своим сыном Птолемеем IV, который также, по-видимому, в разные времена спланировал убийства своего брата Магаса, своего дяди Лисимаха, своей матери Береники и своей жены Арсинои. Птолемей V описывается как жестокий и вспыльчивый монарх, который, по-видимому, завел себе привычку убивать тех, кто его раздражал. Птолемей VII Фискон, по словам Полибия, обладал пороком необузданности, свойственным египтянам, хотя в целом он не был расположен к кровопролитию. Птолемей VIII был убит своим дядей, Птолемеем VII Фисконом, который женился на матери погибшего мальчика, овдовевшей царице Клеопатре II, которая вскоре подарила ему ребенка, которого назвали Мемфитес, но здесь его отцовство сомнительно. Согласно некоторым источникам, позднее Птолемей убил этого ребенка и прислал его тело, разрезанное на куски, матери.

Затем Птолемей VIII взял в жены свою племянницу Клеопатру III, и она, оставшись вдовой, по-видимому, убила Клеопатру II. Эта Клеопатра III родила сына, который позднее взошел на трон как Птолемей X; впоследствии она попыталась убить его, но тарелки с едой оказались передвинуты, и убитой оказалась она. Птолемей Х убил свою мать, после чего был изгнан. Птолемей XI Авлет, отец великой Клеопатры, убил свою дочь Беренику и зятя, а также нескольких других известных людей.

Женщины в этой семье были даже еще более жестокими, чем мужчины. Махаффи описывает их характерные черты так: «Огромная власть и богатство, которые они имеют, подразумевают обладание большими людскими и денежными ресурсами; взаимная ненависть; пренебрежение семейными узами и привязанностями; самая искренняя цель – братоубийство – такие картины порочности заставляют любого здравомыслящего человека остановиться и задать вопрос: уж не потеряли ли эти женщины свою человеческую природу и не занял ли ее место, по словам поэта, гирканский (Гиркания – область в Древнем Иране, совр. восточная часть иранского Прикаспия [восток Мазендерана и запад Горгана]. – Ред.) тигр». Да и в других отношениях эта жестокая царская семья имела незавидную репутацию. Первые три Птолемея были наделены многими благородными качествами и выделялись своими талантами, но остальные монархи этой династии были по большей части дегенератами и развратниками. Однако они были покровителями наук и искусств и на самом деле сделали на этом поприще больше, чем почти любой другой царский дом в мире. Александрия Птолемеев была в какой-то степени центром развития таких наук, как анатомия, геометрия, конические сечения, гидростатика, география и астрономия, одновременно занимая самое важное положение в мире искусства. Царский дворец был известен своим великолепием и роскошью, и монарх жил в хроническом состоянии пресыщения, которого не испытывал ни один владыка. Когда Сципион Африканский посетил Египет, он увидел прадеда нашей Клеопатры Птолемея VII, который носил прозвище Фискон (значений у этого слова много, и все плохие), толстым, задыхающимся и явно перекормленным. Когда Сципион шел к дворцу вместе с царем, который, одетый в слишком прозрачные одежды, тяжело дышал рядом с ним, он прошептал другу, что Александрия извлекла по крайней мере одну пользу от его посещения – она увидела своего владыку на прогулке. Птолемей IХ, дед Клеопатры, получил прозвище Латир (Лафур) благодаря, как говорят, сходству его носа с викой (травянистое кормовое растение семейства бобовых. – Пер.) или ему подобным стручковым растением: этот факт, безусловно, наводит на мысль о том, что царь не был человеком умеренным в своих привычках. Многие из Птолемеев были столь толсты от обжорства и пороков, что редко ходили без поддержки, хотя под воздействием вина вместе со своими пьяными сотрапезниками могли скакать по комнате достаточно легко. Птолемей XI, отец Клеопатры, настолько не одобрял воздержание, что однажды пригрозил философу Деметрию смертной казнью за то, что тот не напился допьяна на одном из его пиров. И несчастный вынужден был на следующий день публично напиться до одури, чтобы спасти свою жизнь. Такие картинки показывают нам Птолемеев с самой худшей стороны, и мы вынуждены задать вопрос, как могло быть возможным, что Клеопатра, на которой закончилась их династия, не стала совершенно безнравственной женщиной. До сих пор, как вскоре станет очевидным, нет веских причин предполагать, что ее грехи были многочисленными или связанными с распутством.

Отец Клеопатры Птолемей XI (в некоторых хронологиях – XII), носивший прозвище Авлет (то есть Флейтист), был дегенератом маленького роста, который проходит по политической сцене в состоянии почти непрекращающегося опьянения. Мы видим его изображенным в пьяном виде, когда он возглавляет буйные оргии во дворце. Мы видим его, когда он строит бестолковые заговоры и плетет интриги, чтобы удержать свой шатающийся трон; мы слышим, как он часами играет на своей флейте; и мы понимаем, что его деяния едва ли стоили бы быть увековеченными, если бы не тот факт, что во время его правления наметился перелом в развитии политических отношений между Римом и Египтом, которые к концу династии Птолемеев стали оказывать такое сложное воздействие на историю обеих стран. После битвы при Пидне (состоялась в 168 г. до н. э. во время Третьей Македонской войны. – Пер.), закончившейся разгромом Македонии, Рим получил почти абсолютную власть над эллинистическим миром и вскоре наложил лапу на всю торговлю в Восточном Средиземноморье. К концу эпохи Птолемеев великая республика (в недалеком будущем – империя) обратила жадный взор на Египет, выжидая случая захватить эту богатую страну.

Главная ветвь рода Лагидов закончилась с убийством Птолемея X Александра. Жители Александрии сразу же приняли Птолемея XI, сына Птолемея IX, как своего царя, потому что он был самым старшим потомком этого рода по мужской линии, и их отказ принять его правление привел бы эту династию к затуханию, тем самым обеспечивая себе немедленную римскую оккупацию. Цицерон пишет об этом новом монархе как nec regio genere ortus, что означает: кем бы ни была его мать, она не была правящей царицей, когда родила его. Но население Александрии не было склонно сомневаться в его происхождении, когда было очевидно, что только он стоит между их свободой и безжалостной властью Рима.

Однако, как только он взошел на трон, открылось, что Птолемей X Александр назначил своим наследником в своем завещании Римскую республику, тем самым добровольно завершая свою династию. Такой ход был не нов. Так было в случае с Пергамом в Малой Азии, Киреной (греческая колония в совр. Ливии, в Киренаике [восток страны]. – Пер.) и Вифинией (в Малой Азии), и кажется вероятным, что Птолемей Александр сделал этот шаг, чтобы получить финансовую или моральную поддержку римлян в отношении своего восхождения на престол или по какой-нибудь в равной степени неотложной причине. Сенат признал подлинность завещания, что, разумеется, партия Птолемея XI отвергла. Почти нет сомнений в том, что это завещание было подлинным; однако есть большие сомнения в том, что оно имело силу с юридической точки зрения. Во всяком случае, римский сенат, получая благодаря этому документу столько личного богатства завещателя, сколько удалось присвоить, не предпринял никаких шагов к тому, чтобы свергнуть с престола двух новых царей ни в Египте, ни на Кипре, хотя, с другой стороны, официально не признал их.

На такое отношение сената повлиял также тот факт, что многие люди в Риме не хотели видеть республику втянутой в дела Востока, они также в то время не были склонны давать в руки любому человеку такую власть, которая достанется чиновнику, назначенному губернатором новой провинции. Египет считался очень богатой и сильной страной. Он хранил ключи к богатым странам юга и казался чуть ли не главными вратами в Аравию и Индию. Доходы дворца в Александрии были равны в то время государственному доходу Рима, и даже в более поздний период, после того как Помпей сильно увеличил ежегодные поступления в казну, богатство египетского двора не сильно отставало от этой возросшей суммы. Александрия стала преемницей Афин как центр культуры и образования и теперь считалась вторым городом в мире. Поэтому считалось, что армии и полководцы, посланные через море в эту далекую страну, могут подвергнуться риску оказаться поглощенными жизнью страны, которую они удерживают, и неизбежно создадут Восточную империю, которая станет угрозой Риму.

Новый царь Египта, которого мы теперь можем называть по его прозвищу Авлетом, был очень обеспокоен существованием этого завещания и на протяжении всего своего правления постоянно прилагал усилия к тому, чтобы откупиться от ожидаемого вмешательства Рима. Он был несчастным, невезучим человеком. Все, чего он просил, – это позволение наслаждаться царскими богатствами в пьяном умиротворении, а не испытывать навязчивый страх того, что его могут вышвырнуть из его царства. Авлет был большой любитель пожить всласть, и ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем участие в оргиях Диониса. Он умело играл на флейте и, когда бывал трезвым, по-видимому, проводил много часов, безмятежно играя на флейте под лучами солнца. И все же его правление постоянно омрачалось знанием того, что римляне могут в любой момент свергнуть его с трона. О нем пишут, что по вечерам он часто давал волю своей меланхолии, выдувая из своей маленькой флейты одну из тех плачущих мелодий своей родины, которая дрожит, как песня ночной птицы, и, наконец, уносится на полутоне в тишину.

На пятом году своего правления, то есть в 75 г. до н. э., его родственница Селена послала двух своих сыновей в Рим с целью заполучить троны Египта, Кипра и Сирии, и Авлет, вероятно, с беспокойством следил за их попытками занять его место. Он знал, что они направо и налево раздают взятки сенаторам, чтобы добиться своей цели, и он понимал, что одним только этим можно тронуть сердце Римской республики, и все же пока он избегал этого способа траты доходов своей страны и через некоторое время с удовлетворением узнал, что Селена оставила свои попытки получить признание. На тринадцатом году своего правления Помпей послал флот под командованием Лентула Марцеллина с целью очистить побережье Египта от пиратов, и, когда Лентул стал консулом, он приказал, чтобы на его монетах изображались орел и молния Птолемеев, чтобы отметить тот факт, что он осуществляет акт верховной власти, который связан с этой страной. Три года спустя в Александрию был послан еще один римский флот, чтобы выполнить волю сената в отношении определенных спорных вопросов; и снова Авлет, должно быть, испытывал муки ужаса перед грозящим ему лишением власти.

В 65 г. до н. э. его, пребывающего в пьяной беззаботности, потревожила весть о том, что римляне подумывают об отправке Красса или Юлия Цезаря с целью захвата его царства, но эти планы сошли на нет, и на какое-то время Авлета оставили в покое. В 63 г. до н. э. Помпей насильственно присоединил Сирию (а также Палестину) к римским владениям (Помпей занял Иерусалим. Вломился в святая святых, осквернив храм Соломона. – Ред.), после чего Авлет послал ему в подарок большую сумму денег и припасы для воска, чтобы купить дружбу римского полководца. Одновременно с этим он пригласил Помпея приехать в Египет с дружеским визитом, но Помпей, приняв от царя деньги, не счел необходимым воспользоваться его гостеприимством.

Наконец, в 59 г. до н. э. Авлет решил, что сам поедет в Рим, надеясь при посредничестве Помпея или Цезаря, который в том году был консулом, получить официальное признание сенатом его права на египетский трон. Поскольку он был дегенеративной и ничтожной личностью, не было никакой вероятности того, что римляне утвердят его в правах на царство, если только им как следует не заплатить за это, и поэтому Авлет взял с собой все деньги, какие только смог достать. В Риме, по словам Моммзена (Теодор Моммзен, 1817–1903; немецкий историк. Написал много трудов по истории Древнего Рима, в том числе «Римскую историю», охватывающую период до 46 г. до н. э. – Ред.), «люди забыли, что такое честность. Человека, который отказывался от взятки, считали не честным, а личным врагом». Поэтому по приезде Авлет дал огромные взятки различным сенаторам, чтобы заручиться их поддержкой, и сообразительные римские магнаты, по-видимому, регулярно грабили его. Когда в какой-то момент деньги, привезенные из Египта, закончились, он занял колоссальную сумму у крупного ростовщика Рабирия Постума, который уговорил некоторых своих друзей тоже дать царю денег взаймы. Эти люди образовали нечто вроде синдиката по финансированию Авлета на том условии, что если его утвердят в правах наследства, то каждый из них вернет себе сумму гораздо большую, чем та, которую каждый вложил.

Визит Авлета в Рим состоялся как раз вовремя. Война с пиратами и Третья война с Митридатом заставили республику испытывать острую нужду в средствах, и было много разговоров о преимуществах немедленной аннексии Египта. Красс, трибун Рулл и Юлий Цезарь проявляли большое желание захватить эту страну без промедления; и несчастный царь Египта, таким образом, оказался в самом отчаянном положении. Наконец, взятка в размере 6 тысяч талантов (155,4 тонны серебра) заставила почти обанкротившегося Цезаря дать Авлету столь желанное признание его монархом, и эта позорная сделка временно закончилась тем, что Цезарь силой провел в сенате свой Закон Юлия о царе Египта, в котором Птолемей XI был назван «союзником и другом римского народа».

В следующем, 58 г. до н. э. римляне, по-прежнему испытывавшие нужду в деньгах, приготовились аннексировать Кипр, которым правил Птолемей, брат Авлета. Такой шаг был предложен Публием Клодием, низким политиком, который питал злобу к кипрскому Птолемею из-за того, что однажды, когда Клодия захватили пираты, Птолемей предложил всего 2 таланта, чтобы его выкупить. Этот Птолемей не стал откупаться от захватчиков, как это сделал его брат, и, как результат, Марк Порций Катон высадился на острове и сделал его частью римской провинции Киликии. Птолемей, с царским достоинством, тут же отравился, предпочтя умереть, нежели страдать, подвергнувшись унизительному изгнанию с трона, который он узурпировал. Его богатства в сумме 7 тысяч талантов попали в руки Катона, который, несомненно забрав себе долю добычи, передал оставшуюся ее часть милостивому сенату.

Как только Авлет получил поддержку Рима, его собственный народ в Александрии, возмущенный ростом налогов, необходимых для выплаты его долгов, и отказом царя отнять у римлян Кипр, поднял восстание и изгнал его из Египта. По пути в Рим Авлет зашел на остров Родос, где, как он слышал, остановился Катон, чтобы получить у этого прославленного сенатора какую-нибудь помощь. А так как Авлет лично мало общался с римлянами, он послал царское приглашение или приказ Катону явиться к нему. Но сенатор, который в тот день страдал от разлития желчи и как раз только принял дозу лекарства, не был в настроении идти к подвыпившему царю. Поэтому он послал Авлету записку, в которой говорилось, что если тот желает его видеть, то ему лучше прийти к нему домой. И таким образом, царь Египта был вынужден смириться и отправиться в дом сенатора. Катон даже не поднялся с места, когда в комнату провели Авлета, а сразу предложил царю сесть и прочитал ему строгую нотацию о том, что глупо ехать в Рим, чтобы обратиться со своей просьбой. Он заявил, что, даже если весь Египет превратить в серебро, это вряд ли удовлетворит жадность римлян, которых ему придется подкупать, и настойчиво побуждал его вернуться в Египет и помириться со своими подданными. Но по-видимому, состояние здоровья сенатора не позволило продолжать этот разговор, и Авлет, не поддавшийся увещеваниям, отплыл в Италию.

Тем временем дочь царя Береника захватила египетский трон и безмятежно правила вместо своего отца. Эта принцесса и ее сестра Клеопатра VI, которая вскоре умерла, были единственными детьми Авлета от первого брака с Клеопатрой V. В детских комнатах дворца жили четыре малолетних ребенка, родившиеся от его второго брака, но кто была их мать, или была ли она в то время жива или мертва, история умалчивает. Двое из этих четверых детей впоследствии вступили на престол как Птолемей XII (в некоторых источниках – XIII) и Птолемей XIII (в некоторых источниках – XIV). Третьим ребенком была несчастная принцесса Арсиноя, а четвертой была великая Клеопатра VII, героиня этой книги, которой в то время было около одиннадцати лет (она родилась зимой 69/68 г. до н. э.).

Прибывший в Рим Авлет обратился к сенату как человек, несправедливо изгнанный из своих владений, которые он у сената купил. Он снова давал взятки видным государственным деятелям и снова везде занимал деньги, хотя теперь, вполне вероятно, его римские кредиторы были не так оптимистичны, как в предыдущий раз. Цезарь на этот раз находился в Галлии и поэтому не мог быть подкуплен. Любопытно, что Помпей, по-видимому, не принял от царя деньги, хотя предложил ему гостеприимство своей виллы в Альбано (в Лацио юго-восточнее Рима. – Пер.) – факт, который предполагает, что идея возвращения Авлета на трон сильно привлекала впечатлительного римлянина. Он уже сделался кем-то вроде покровителя египетского двора, и можно почти не сомневаться в том, что в обмен на свои услуги он надеялся получить у Авлета свободный доступ к богатству и ресурсам богатейшей страны этого монарха.

Жители Александрии, которые совершенно не желали воцарения Авлета, прислали в Рим посольство из ста человек, чтобы изложить сенату свои доводы против царя. Но изгнанный монарх, движимый отчаянием, нанял убийц, которые напали на посольство у Путеол (в настоящее время Поццуоли, город к западу от Неаполя. – Пер.) и многих убили. Тем, кто остался в живых, были вручены хорошие взятки, и таким образом это преступление замяли. Возглавлявший эту депутацию философ Дион на этот раз уцелел, но был отравлен Авлетом, как только прибыл в Рим. После этого доведенный до отчаяния царь снова получил возможность спокойно дышать. И все теперь пошло бы у него хорошо, и он мог бы получить в свое распоряжение римскую армию, если бы какой-то политический противник не нашел в сивиллиных книгах пророчество, которое гласило, что, если царь Египта явится просить помочь, ему следует предложить дружбу, но не оружие. На этом, отчаявшись, несчастный Авлет покинул Рим и поселился в Эфесе, оставив в столице своего представителя по имени Аммоний, чтобы тот держал его в курсе всех событий.

Спустя три года, в январе 55 г. до н. э. интересы царя все еще обсуждались, и Помпей пытался урывками помочь Авлету вернуться на трон. Но страх сената отдать это дело в руки какого-либо человека был так велик, что никакое решение не было принято. Было высказано предложение, чтобы Лентул Спинтер, наместник Киликии, обошел сивиллино пророчество, оставив Авлета в Птолемаиде (совр. Акка), а сам поехал в Египет во главе армии. Но царь, без сомнения, увидел в этом попытку коварных римлян просто захватить его страну и выступил против этого плана с вполне понятной горячностью. Тогда поступило предложение, чтобы Лентул не брал армию, а положился бы на авторитет Рима с этой целью, тем самым следуя совету пророческой книги.

В конце концов Авлет предложил огромную взятку в размере 10 тысяч талантов за то, чтобы вернуть себе свое царство. В результате губернатор Сирии Авл Габиний, который сам был банкротом и остро нуждался в деньгах, согласился вторгнуться в Египет и посадить Авлета на трон, несмотря на предостережение пророчества. Будучи в долгах как в шелках и зная, что большая часть обещанной суммы достанется ему, Габиний очень хотел начать войну, хоть и боялся возможного поражения, поэтому он торопился с приготовлениями к военной кампании и вскоре был готов выступить в поход через пустыню в Египет.

Тем временем александрийцы выдали Беренику замуж за Архелая, верховного жреца города Команы в Каппадокии, честолюбивого человека, обладавшего большим влиянием и властью, который был протеже Помпея Великого, сделавшего Архелая верховным жрецом в 64 г. до н. э., после чего Архелай тут же предпринял попытку – однако безуспешную – получить поддержку Рима. Габиний недолго думая объявил войну Архелаю под тем предлогом, что тот поощряет пиратство на североафриканском побережье, а также строит флот, который может рассматриваться как угроза Риму; и вскоре его армия уже шла по пустыне из Газы в Пелусий.

Кавалерией, которая была послана впереди основных сил, командовал Марк Антоний, который в то время был энергичным молодым военачальником с радужными перспективами. Пограничная крепость Пелусий сдалась благодаря его блестящему полководческому искусству, и вскоре римские легионы уже шли на Александрию. Дворцовая охрана присоединилась к захватчикам, Архелай был убит, и город пал.

Авлет немедленно возвратился на трон, а свою дочь Беренику казнил. Большое количество римских пехотинцев, а также кельтская и германская кавалерия, о которых мы еще услышим, остались в городе для поддержания порядка, и, по-видимому, какое-то короткое время Марк Антоний пребывал в Александрии. Юная принцесса Клеопатра была в ту пору девушкой лет четырнадцати и, говорят, уже тогда привлекла командира римских кавалеристов своей юной красотой и обаянием. В восточной части Средиземноморья девушка в четырнадцать лет считается уже взрослой и давно достигшей того возраста, который называется брачным. По всей вероятности, не следует придавать большого значения этой встрече, но она представляет интерес в свете будущих событий.

Теперь римляне начали требовать выплат различных сумм, обещанных им Авлетом. Одним из самых крупных кредиторов оказывается Рабирий Постум, и способ, при помощи которого царь мог расплатиться с ним, состоял в том, чтобы сделать его диойкетом (административно-финансовая должность в греко-римском Египте. Диойкет был вторым после царя лицом – контролировал царские владения, торговлю, чеканку монет, работу транспорта, составлял план сева, следил за сбором налогов и др. – Ред.), чтобы все налоги могли проходить через его руки. Рабирий также представлял интересы докучливого Юлия Цезаря, а возможно, и Габиния. Деньги римлян были даны в долг и должны быть возвращены; римские чиновники контролировали все налоги; римская армия оккупировала столицу, а царь правил с разрешения римского сената, которому было завещано это царство.

В 54 г. до н. э. александрийцы предприняли попытку сбросить с себя это бремя и изгнали Рабирия из Египта (это сделал сам Птолемей XI Авлет, устранивший Рабирия под угрозой народного восстания. – Ред.). Внимание Рима сразу же обратилось на Александрию и остальной Египет; вероятно, эта страна была бы немедленно присоединена к Римской империи, если бы ужасная катастрофа в Парфии в следующем, 53 г. до н. э., когда Красс потерпел поражение и был убит, не обратила мысли римлян в другое русло (из 40 тысяч римлян погибло 20 тысяч, в том числе Красс и его сын, 10 тысяч попали в плен. – Ред.). Но Авлет недолго наслаждался своими дорого купленными привилегиями и летом 51 г. до н. э. умер, оставив четверых детей от второго брака с неизвестной женщиной, которая к тому времени была, вероятно, уже мертва. Знаменитая Клеопатра, седьмая по счету в династии с таким именем, была старшей в этой семье, и в момент смерти ее отца ей было приблизительно восемнадцать лет. Ее сестра Арсиноя, которую она от всего сердца не любила, была на несколько лет моложе. Третьим ребенком был мальчик десяти или одиннадцати лет, который позднее был известен как Птолемей XII (или XIII). И наконец, был еще один ребенок, который впоследствии стал Птолемеем XIII (или XIV), ему тогда было лет семь-восемь. Авлет, наученный своим собственным горьким опытом, предпринял меры предосторожности и написал подробное завещание, в котором он четко изложил свои пожелания в отношении престолонаследия. Один экземпляр этого завещания хранился в Александрии, а вторая копия, должным образом заверенная и запечатанная, была отдана в Риме Помпею, который подружился с царем, когда тот был в этом городе. В этом завещании Авлет распорядился, чтобы старшая из его уцелевших дочерей и старший из уцелевших сыновей правили совместно, и призвал римский народ именем его богов и ввиду всех заключенных с ним договоров проследить, чтобы условия его завещания были исполнены. Далее он просил римский народ выступить в роли опекунов нового царя, словно боясь, что мальчика может подавить или даже убрать со своего пути его соправительница-сестра. И в то же самое время Авлет настаивал, чтобы ничего не было изменено в порядке престолонаследия, и его слова сочли намеком на то, что он боялся, чтобы Клеопатра тем же манером не оказалась устраненной в пользу Арсинои. При дворе Птолемеев тот факт, что два сына и две дочери живут во дворце в момент смерти царя, не сулил ничего хорошего в смысле спокойствия в стране. Авлет знал о том, что Клеопатра и Арсиноя находятся друг с другом не в самых лучших отношениях, и это породило в нем самые мрачные опасения. Помня историю своей семьи и зная, что его руки обагрены кровью собственной дочери Береники, которую он убил по возвращении из ссылки, Авлет, вероятно, полностью осознавал возможность междоусобной войны между его оставшимися детьми. Устав в преклонном возрасте от кровопролития и желая себе и своим потомкам лишь мира, он сделал все, что было в его власти, чтобы обеспечить им то приятное бездействие, которого часто был лишен он сам.

Ясное дело, что желание Птолемея XI (или XII) Авлета, чтобы его восемнадцатилетняя дочь правила вместе с его десятилетним сыном, повлекло за собой брак сестры с братом, ведь Птолемеи следовали древним египетским обычаям настолько, что в случае необходимости брак между царственными братом и сестрой совершался. Этот обычай был в Египте очень древним и изначально основывался на законе о порядке наследования трона женщинами, согласно которому старшая дочь монарха становилась наследницей царства. Сын, которого избрал отец в наследники трона или который так или иначе претендовал на власть, получал свое законное право на царство, женившись на этой наследнице. Когда такой наследницы не существовало или когда претендент на престол мужского пола не имел серьезных соперников, это правило, по-видимому, часто оставалось без внимания. Но есть несколько примеров такого пренебрежения им, когда обстоятельства требовали подкрепления царских притязаний на трон.

Поэтому, когда, согласно условиям завещания Авлета, его старшая дочь и его старший сын совместно унаследовали престол как Клеопатра VII и Птолемей XII (или XIII), их формальный брак рассматривался как нечто само собой разумеющееся. Нет никаких доказательств свершения этого брака, и можно предположить, что по желанию Клеопатры он был отложен на основании чрезвычайной молодости царя. Браки в возрасте одиннадцати или двенадцати лет не были чем-то необычным в Древнем Египте, но они были не вполне приемлемы для греков, и царица, вероятно, без труда сделала это оправданием того, что власть оказалась в ее собственных руках. Этот юный Птолемей XII был отдан на попечение евнуха Потина, который, по-видимому, был типичным представителем категории дворцовых интриганов, знакомой любому историку. Учитель царя по имени Теодот, сомнительный греческий преподаватель риторики, также имел значительное влияние при дворе. А третьим наперсником царя был неразборчивый в средствах военачальник-египтянин по имени Ахиллес, который командовал дворцовой охраной. Эти три человека вскоре приобрели значительную власть и, действуя от имени своего юного хозяина, сумели прибрать к рукам большую часть правления страной. Клеопатра тем временем, по-видимому, страдала чем-то вроде помрачения. Она была все еще лишь юной девушкой, а ее советники оказались менее целеустремленными, чем те, которые окружали ее брата. Так как царь был еще малолетним, основную часть государственных дел вела царица, но, вероятно, реальными правителями страны был Потин и его товарищи.

Два года спустя после смерти Авлета (то есть в 49 г. до н. э.) Марк Кальпурний Бибул, проконсул и наместник Сирии, послал в Александрию двух своих сыновей с приказом римским войскам, размещенным в этом городе, присоединиться к его армии в планируемой военной кампании против парфян (после победы над Кроссом парфяне перешли в наступление. В 40–38 гг. до н. э. они даже сумели захватить Сирию, Палестину и значительную часть Малой Азии. Только после поражения в 38 г. до н. э. при Гиндаре, близ Антиохии, Парфия отступает и переходит к обороне. – Ред.). Эти войска, размещенные в Александрии, представляли собой оккупационную армию, которую оставил в Египте Габиний в 55 г. до н. э. в качестве обеспечения защиты Авлету. По большей части это была галльская и германская кавалерия, состоявшая из неотесанных мужланов, чьи грубые привычки и крупные тела, вероятно, делали их диковинкой и наводили ужас на население города. Эти Gabiniani milites к этому времени уже обустроились на своей новой родине и взяли себе жен из греческих и египетских семей Александрии. Несмотря на то что в оккупационной армии было много римских пехотинцев-ветеранов, которые воевали под командованием Помпея, дисциплина в войсках уже сильно ослабла. И когда был получен приказ от наместника Сирии, немедленно поднялся мятеж, а двое несчастных сыновей Бибула были сразу же убиты разъяренными и, наверное, пьяными солдатами. Когда об этом стало известно во дворце, Клеопатра отдала распоряжение немедленно арестовать убийц. И солдаты, поняв, что им не годится роль мятежных войск, выдали зачинщиков бунта, и в дальнейшем, очевидно, беспорядков не было. После этого царица отправила пленников в цепях к Бибулу, но он в лучших традициях старой римской аристократии отослал этих убийц своих двух сыновей ей назад с посланием, в котором говорилось, что право налагать наказание в таких случаях принадлежит только сенату. История умалчивает о том, какова была окончательная судьба этих людей, и этот инцидент не имеет большого значения, за исключением того, что он показывает первое деяние Клеопатры, зафиксированное во время ее правления, которое характеризовалось тактичной взвешенностью и справедливостью по отношению к своим римским соседям.

Вскоре после этого, в 49 г. до н. э., Помпей послал своего сына Гнея Помпея в Египет, чтобы достать корабли и людей, необходимых для готовящейся гражданской войны, которая казалась неизбежной. И войска Габиния, понимая, что война против Юлия Цезаря дает более благоприятные возможности, чем кампания против свирепых парфян, радостно откликнулись на этот призыв. Пятьдесят боевых кораблей и отряд из пятисот человек покинули Александрию вместе к Гнеем Помпеем и со временем присоединились к армии Бибула, который теперь стал адмиралом Помпея в Адриатике. Говорят, что Гней Помпей был пленен красотой и обаянием Клеопатры и сумел войти к ней в близкие отношения, но нет абсолютно никаких сведений, что оправдали бы предположение, будто там была какая-то серьезная любовная связь. Я придерживаюсь того мнения, что истории такого рода стали циркулировать благодаря тому факту, что возможность брака между Клеопатрой и молодым римлянином взвешивалась александрийскими политиками. Великий Помпей был едва ли не первым лицом в Римской державе, и союз с его сыном – по аналогии с союзом между Береникой и верховным жрецом Команы Архелаем – был бы очень желателен. Но это предложение, по-видимому, не получило большой поддержки, и некоторое время спустя оно было забыто.

В следующем, 48 г. до н. э., когда Клеопатре исполнился двадцать один год, а ее брату-соправителю четырнадцать лет, в Александрии произошли важные события, о которых в истории не осталось ясных записей. Оказалось, что брат и сестра поссорились, а дворец разделился на две противоборствующие партии. Молодой Птолемей при поддержке евнуха Потина, краснобая Теодота и военачальника Ахиллеса выдал себя за единственного правителя Египта, и Клеопатра была вынуждена спасать свою жизнь, бежав в Сирию. Мы ничего не знаем об этих важных событиях: борьба во дворце, дни, когда молодая царица находилась в смертельной опасности, безрассудно смелое бегство из Египта. Мы знаем только то, что, когда занавес над этой царской драмой вновь поднимается, молодой Птолемей предстает царем Египта и со своей армией находится на восточной границе царства, чтобы не допустить вторжения своей изгнанной сестры, которая в Сирии собрала экспедиционные войска и отправилась на свою родину, чтобы снова захватить потерянный трон. Что-то сильно будоражит воображение при мысли о быстром возвращении деятельной царицы на опасное место действия, откуда она незадолго до этого спасалась бегством. И историк сразу понимает, что имеет дело с женщиной с сильным характером, которая смогла так быстро собрать армию наемников и осмелилась идти походным маршем в боевом порядке через пустыню в страну, которая сделала ее изгнанницей.

Глава 2
Девушка

Крепость Пелусий, возле которой встали противоборствующие армии Птолемея XIII и Клеопатры VII, располагалась в низинной пустынной местности вблизи моря, немного восточнее современного Порт-Саида. Это был самый дальний восточный порт и крепость в дельте Нила. Построенная на оживленной дороге, которая шла вдоль побережья между Египтом и Сирией, крепость была воротами царства Птолемеев в Азию. Юный Птолемей XIII со своими советниками и воинами расположился в этой крепости, чтобы преградить путь Клеопатре, которая, как мы уже видели, продвигалась вместе с большой армией в Египет из Сирии, куда бежала, спасая свою жизнь. 28 сентября 48 г. до н. э., когда войско Клеопатры, дойдя до Пелусия, готовилось атаковать крепость, расположив свой лагерь на морском побережье в нескольких милях к востоку от нее, произошло событие, которому было суждено изменить весь ход истории Египта. Из-за пустынного мыса к западу от небольшого порта в море показался селевкийский боевой гребной корабль и бросил якорь на небольшом расстоянии от берега. На палубе этого корабля стояли потерпевший поражение Помпей Великий и его жена Корнелия, которые, спасаясь бегством после разгрома при Фарсале (в решительной битве при Фарсале в Фессалии в 48 г. до н. э. Цезарь разгромил Помпея. – Ред.), приплыли просить египетского царя оказать им гостеприимство. Молодой царь, по-видимому, был предупрежден о его прибытии, потому что Помпей заходил уже в порт Александрии и, узнав там, что Птолемей XIII отбыл в Пелусий, вероятно, послал к нему гонца по суше, а сам поплыл по морю. Эта весть вызвала в лагере царя величайшее волнение, и в тот момент и наступление Клеопатры, и надвигающееся сражение с ее войском были совершенно забыты в возбуждении от прибытия человека, который на протяжении такого долгого времени был могущественным покровителем двора Птолемеев.

Египет, как и весь остальной мир, с большим интересом следил за ходом войны, которую вели два римских титана, Помпей и Цезарь, уверенный в успехе первого. И гонец проигравшего полководца был, вероятно, первым, кто принес подлинные вести о результате сражения, которого дожидались с таким нетерпением. Все симпатии александрийцев были на стороне армии Помпея, ведь беглец, который теперь просил отплатить ему добром за его былые услуги, всегда был для них олицетворением римского покровительства. Они почти ничего не знали о Цезаре, который много лет провел далеко на северо-западе (ведя в 58–51 гг. до н. э. долгую, кровавую, но победную войну в Галлии, на юге Британии и против германцев на Рейне, сокрушив всех своих противников. – Ред.), а Помпей был для них самим Римом и всегда, когда возникала необходимость, демонстрировал свое стремление действовать в их интересах. Всем известно, что на протяжении многих лет он был самым могущественным человеком в Риме и цивилизованный мир лежал у его ног. Затем случилась неизбежная ссора с Юлием Цезарем, человеком, который не потерпел бы наличие соперника. Разразилась гражданская война, в ходе которой после ряда боев две армии встретились в решающей битве в Фессалии у Фарсала. Нет нужды описывать здесь, как кавалерия из патрициев Помпея, на которую он самонадеянно полагался, была разбита контратакой резерва (шесть отборных когорт) Цезаря; как иностранных союзников парализовало зрелище великолепного боя римлян с римлянами; как благодушный Помпей, осознав свое поражение, прошел в оцепенении в свою палатку и сидел там, уставясь перед собой, пока враг не проник до самого входа в нее, и тогда, воскликнув в отчаянии: «Что? Даже в лагере?», он галопом умчался с поля боя; и как солдаты Цезаря обнаружили, что вражеские шатры украшены для того, чтобы праздновать ожидавшуюся победу: входы в них были увешаны гирляндами мирта, полы устланы богатыми коврами, а столы уставлены кубками с вином и различными блюдами. Помпей бежал в Лариссу, а оттуда к морю, где поднялся на борт торгового судна и отплыл в Митилену (город на острове Лесбос в Эгейском море. – Пер.). Там он взял на борт свою жену Корнелию и отправился на Кипр, где пересел на гребной военный корабль, на котором и приплыл в Египет. Естественно, он ожидал от Птолемея, считавшегося его политическим протеже, радушного приема, и у него были несколько неопределенные, но бесспорные планы снова собрать войска и дать своим врагам новое сражение. При Фарсале он думал, что его власть безвозвратно рухнула, но по дороге в Египет он узнал, что Катон собрал значительное количество войск и что флот Помпея, который не вступал в бой, по-прежнему ему верен; и поэтому Помпей надеялся, что с ожидаемой от Птолемея помощью он может еще вернуть себе власть в Римской державе.

Как только египетскому царю доложили о его приближении, был созван совет министров, чтобы решить, как им следует принять проигравшего полководца. На этом совещании присутствовали трое подлых советников молодого монарха, с которыми мы уже познакомились: евнух Потин, который был кем-то вроде премьер-министра, египтянин Ахиллес, который командовал царскими войсками, и Теодот с Хиоса (остров в Эгейском море. – Пер.), профессиональный мастер ораторского искусства и учитель Птолемея. Эта троица, по-видимому, организовала заговор, благодаря которому Клеопатра была изгнана из Египта, и, держа мальчика Птолемея полностью под своим влиянием, они, похоже, рьяно действовали от его имени ради продвижения своей собственной карьеры. «Было действительно ужасно, – пишет Плутарх, – что судьба великого Помпея оказалась в руках этих троих людей и что он, стоя на якоре неподалеку от берега, был вынужден ждать приговора этого трибунала».

Кто-то из советников предложил, что Помпея следует вежливо попросить поискать убежища в какой-нибудь другой стране, потому что очевидно, что Цезарь может жестоко обойтись с ними, если они окажут ему поддержку. Другие предложили принять его и разделить с ним его судьбу, потому что предполагалось – да на самом деле так оно и было, – что у него все еще есть неплохой шанс оправиться от фиаско при Фарсале; и была еще опасность, что если они не примут Птолемея, то он может принять помощь от их врага Клеопатры. Но Теодот в своей тщательно аргументированной речи обратил внимание на то, что оба этих пути преисполнены опасности для них самих. Он предложил улестить Цезаря, убив их бывшего покровителя, и тем самым положить конец соперничеству и избежать риска, поставив не на ту лошадь. «К тому же, – с улыбкой добавил он, – мертвый человек не может укусить». Советники с готовностью одобрили такой способ разрешить затруднительную ситуацию и поручили исполнение этого плана Ахиллесу, а тот привлек некоего римского военачальника по имени Септимий, который когда-то воевал под командованием Помпея, и еще одного римского центуриона по имени Сальвий. Затем эти трое с несколькими слугами сели в небольшую лодку и отплыли к кораблю Помпея.

Когда они подплыли к его борту, Септимий встал во весь рост и приветствовал Помпея его военным титулом, а Ахиллес после этого пригласил его доплыть до берега на судне меньших размеров, сказав, что большой военный корабль не сможет встать в гавани на якорь из-за мелководья. Теперь было видно, что несколько египетских боевых кораблей курсируют поблизости, а на песчаном берегу полно войск. И Помпей, у которого возникли подозрения, понял, что он теперь не может повернуть назад, а должен отдаться в руки грубых людей, которые вышли в море, чтобы его встретить. Его жена Корнелия обезумела от страха за его безопасность, но он, попросив ее ждать дальнейших событий и не тревожиться, спустился в лодку, взяв с собой двух центурионов, вольноотпущенного по имени Филипп и раба по имени Скиф. Когда он прощался с Корнелией, он прочитал ей пару строк из Софокла:

 
Тот, кто однажды входит в дверь к тирану,
Становится рабом, хоть он и был свободным раньше.
 

И, сказав это, он поплыл к берегу. Глубокое молчание воцарилось среди небольшой группы людей, когда лодка плыла по темной воде, которая в это время года начала уже менять цвет из-за нильского ила, принесенного ежегодным наводнением. И во влажном зное египетского летнего дня унылый маленький городок и пустынный, лишенный красок берег, вероятно, казались особенно негостеприимными. Чтобы нарушить гнетущее молчание, Помпей повернулся к Септимию и, серьезно глядя на него, сказал: «Верно, я не ошибся, и раньше ты был моим солдатом?» Септимий не ответил, а молча кивнул. После этого Помпей открыл небольшую книгу, начал читать, и так продолжалось, пока они не достигли берега. Когда он собирался выйти из лодки, он взялся за руку своего слуги Филиппа, но, как только Помпей это сделал, Септимий вынул свой меч и нанес ему удар в спину, после чего на него напали Сальвий и Ахиллес. Помпей не сказал ни слова, но, слегка застонав, спрятал лицо в своем плаще и упал на дно лодки, где его быстро добили.

Корнелия, стоявшая на палубе боевого корабля, своими глазами увидела это убийство и издала такой душераздирающий крик, что его услышали на берегу. Потом, увидев, что убийцы склонились над телом и снова распрямились, подняв вверх отрубленную голову, она приказала капитану поднять якорь, и через несколько минут боевой корабль уже плыл в открытое море и вскоре был вне досягаемости для погони. Обезглавленное и раздетое тело Помпея было брошено в воду, а через некоторое время оно было выброшено на песчаный берег прибрежной волной, где вскоре его окружила толпа любопытных. Тем временем Ахиллес и его подручные несли его голову в царский лагерь.

Вольноотпущенному Филиппу никто не мешал, и он бродил взад и вперед по пустынному берегу, пока все не ушли в город. И тогда он подошел к телу, встал рядом с ним на колени, обмыл его морской водой и обернул его в свою собственную рубаху вместо савана. Когда Филипп искал дрова, чтобы соорудить какое-нибудь подобие погребального костра, он встретил старого римского солдата, который когда-то служил под командованием убитого полководца. Вместе эти два человека принесли обломки разбитых кораблей и куски гнилого дерева, которые смогли найти на берегу, и, положив тело на эту кучу дров, подожгли ее.

На следующее утро перед Пелусием появился второй корабль, на котором прибыли один из военачальников Помпея Луций Лентул и две тысячи солдат, которых Помпей собрал вместе для своей охраны. И когда Луция Лентула везли в лодке на берег, он заметил еще дымящиеся остатки погребального костра. «Кем был тот, кто нашел здесь свой конец? – спросил он, еще не зная о трагедии, и добавил со вздохом: – Может быть, даже ты, Помпей Великий!» А когда Лентул ступил на берег, он тоже был убит на месте.

Несколько дней спустя, 2 октября, Юлий Цезарь, который преследовал Помпея по пятам, прибыл в Александрию, где с искренним отвращением узнал о жалкой смерти своего великого врага. Вскоре после этого перед завоевателем престал Теодот, принесший с собой голову Помпея и кольцо с печатью. Но Цезарь горестно отвернулся от ужасной головы и, взяв в руку лишь кольцо, на миг расстроился до слез. Затем он прогнал пораженного Теодота, как раба, совершившего преступление, и вскоре после этого лишившийся иллюзий Теодот бежал из Египта, спасая свою жизнь. Можно упомянуть, что он скитался, как бродяга, по всей Сирии и Малой Азии, но, наконец, после смерти Цезаря Теодот был узнан Марком Брутом и в качестве наказания за подстрекательство к убийству великого Помпея был распят со всеми бесчестьями, которые только было возможно нанести. Цезарь приказал, чтобы прах его соперника был послан его жене Корнелии, которая поместила его в их загородном доме неподалеку от Альбано. Цезарь также распорядился, чтобы достойную сострадания голову Помпея похоронили у моря в роще Немезиды за восточными стенами Александрии, где в тени деревьев ему был воздвигнут памятник, земля вокруг которого была устлана специальным покрытием. Затем Цезарь предложил свою защиту и дружбу всем сторонникам Помпея, которых египтяне заточили в тюрьму, и выразил свое огромное удовлетворение тем, что таким образом сумел спасти жизнь своих соотечественников.

Нетрудно представить себе, какой ужас вызвало такое отношение Цезаря к ситуации. Потин и Ахиллес сразу же поняли, что их ожидает то же бесчестье, которое постигло Теодота, если они не будут действовать с крайней осторожностью, выжидая своего часа, пока, как ожидалось, Цезарь не покинет Египет или пока им не представится возможность расправиться с этим новым возмутителем их спокойствия точно таким же манером, каким они избавились от старого. Но Цезарь не собирался спешно покидать Египет, и он также не дал им желанной возможности дождаться мартовских ид (15 марта. Идами [лат. Idus, от этруск. iduare, «делить»] в древнеримском календаре назывался день в середине месяца. В марте, мая, июле и октябре он приходился на 1-е число, в остальные месяцы – на 13-е. Он служил для отсчета дней внутри месяца. – Ред.). С той дерзкой беспечностью, которая столь часто сбивала с толку тех, кто за ним наблюдал, Цезарь тайно от всех решил поселиться во дворце на мысе Лохиас в Александрии, который на тот момент занимали только два члена царской фамилии, младший Птолемей и его сестра Арсиноя. И как только при было достаточное количество войск, чтобы оказать ему поддержку, Цезарь покинул свой корабль и взошел по ступеням внушительного причала. Сводный легион численностью 3200 человек римской пехоты и 800 кельтских и германских кавалеристов высадились на берег вместе с ним. И этой небольшой армии, как считал Цезарь, было достаточно, чтобы окружить тех, кто бежал вместе с Помпеем.

Поэтому, когда Цезарь узнал, что предательские действия египетских министров сделали его первоначальные намерения ненужными, он принял решение торжественно войти в Александрию, остановиться в ней на несколько недель и вмешаться во внутренние дела Египта, имея целью продвижение и укрепление своей власти.

Выполняя эту задачу, на сушу высадилось его четырехтысячное войско, и Цезарь во главе колонны воинов направился к царскому дворцу. Ликторы несли перед ним фасции (в Древнем Риме пучок прутьев, перевязанный ремнем, служивший при республике атрибутом власти высших должностных лиц [диктатора, консула, претора], а позже, в период империи – императора и императорских легатов. Фасции несли ликторы впереди должностных лиц. За чертой города в фасции втыкались небольшие топорики в знак того, что вне города [прежде всего в походе] должностное лицо имело право казнить гражданина. В фасции диктатора топорики были воткнуты и тогда, когда он находился в черте города. Фасции были заимствованы у этрусков. Изображение фасции с воткнутым топором было использовано в качестве эмблемы итальянскими фашистами. В Москве фасции с топором [в металле] можно увидеть в ограде Александровского сада. – Ред.) с боевыми топориками. Но как только эти зловещие символы (то, что в фасции воткнуты топорики. – Ред.) увидела толпа, она хлынула к ним, и на какое-то время настроение толпы стало опасным и угрожающим. Молодой царь со своим двором все еще был в Пелусии, где его армия заняла оборону, ожидая атаки войска Клеопатры, но в Александрии было определенное количество войск, оставленных в качестве гарнизона, и как среди этих людей, так и среди разнородного населения города, вероятно, нашлось немало тех, кто понимал значение фасций. Город был полон римских изгоев и перебежчиков, которым это напоминание о том, что у Римской державы длинные руки, не могло не принести дурных предчувствий и страха. Для них официальное вступление в город Цезаря означало установление тех законов, от которых они бежали, в то время как многим возбужденным людям в толпе казалось, что это торжественное шествие – накрывающая Египет мрачная тень Рима, угроза которой так давно висела над ним. Со всех сторон говорили, что такое официальное вступление в столицу Египта является оскорблением царского величия; да так оно и было на самом деле, хотя это мало тревожило Цезаря, который в тот момент прекрасно сознавал свое недосягаемое положение среди римских консулов.

Город был в волнении, и в течение нескольких дней после воцарения Цезаря в дворцовых покоях на улицах продолжались беспорядки, и несколько его солдат были убиты в различных частях города. Поэтому Цезарь спешно послал корабль в Малую Азию с приказом прислать подкрепления и принял меры, необходимые для обеспечения своей безопасности от внезапного нападения. Вероятно, Цезарь не предполагал, что александрийцы отважатся начать против него боевые действия, пытаясь изгнать его из города, но в то же время он не хотел рисковать, так как на тот момент уже порядком устал от войн и резни (с 58 по 49 г. до н. э.

Цезарь воевал, с небольшими перерывами, постоянно. Но отдохнуть ему не удастся – впереди сражения с войском Птолемея, затем разгром сына Митридата VI Фарнака [о чем Цезарь сообщил в Рим: «Пришел, увидел, победил»], в 46 г. до н. э. разгром [настоящая бойня] приверженцев Помпея при Тапсе [провинция Африка] и, наконец, победа при Мунде в Испании над легионами, которыми командовали сыновья Помпея, – в 45 г. до н. э. А в 44 г. до н. э. Цезаря убьют заговорщики. – Ред.). Дворец и казармы царских войск, в которых разместились теперь его войска, были построены в основном на мысе Лохиас, и их легко можно было защитить от нападения с суши, ведь, несомненно, в таком неспокойном городе царский квартал был защищен массивными стенами. И в то же время такое расположение сил Цезаря позволяло контролировать восточную часть Большой гавани и одну сторону входа в нее напротив Фаросского маяка. Корабли Цезаря стояли на якорях под стенами дворца, так что дорога к бегству была открыта, и ею – если случится самое худшее – можно было воспользоваться сравнительно безопасно в любую темную ночь. Поэтому, я полагаю, неистовство толпы не причиняло Цезарю большого беспокойства, и он мог приступить к выполнению задачи, которую желал осуществить, в достаточно спокойной обстановке. Гражданская война была для него огромным нервным напряжением, и он, наверное, с нетерпением ждал нескольких недель настоящего отдыха здесь, в роскошных царских покоях, которые он так мимоходом присвоил. Лето в Александрии во многих отношениях приятное время года, и поэтому можно представить себе Цезаря, который во все времена любил роскошь и богатство (а также, как истинный римский аристократ, войну и походы. – Ред.), от души наслаждающимся этими теплыми, беззаботными днями на прекрасном мысе Лохиас. Переломный момент в его жизни миновал, теперь он был абсолютным властелином Римской державы (пока – во многом уже формально – республики) и радостно предвкушал свое триумфальное вступление в Рим, когда через несколько недель страсти толпы улягутся; это успокаивало его неугомонное сердце, пока он занимался относительно несложным делом улаживания дел в Египте. Цезарь послал в Рим курьера с известием о смерти Помпея, но, по-видимому, этому посланцу было велено не слишком торопиться, потому что он прибыл в столицу не раньше середины ноября.

Первым делом Цезарь направил гонца в Пелусий со строгим наказом Птолемею и Клеопатре прекратить боевые действия и прибыть в Александрию, чтобы каждый изложил ему свои доводы. Он решил отнестись к урегулированию конфликта между двумя монархами как к возложенному на него обязательству, так как именно во время его пребывания на консульской должности в предыдущий срок усопший царь Птолемей Авлет вверил своих детей попечению римского народа и сделал республику исполнителем своей воли. К тому же его завещание было доверено попечению Помпея, чье положение покровителя египетского царского дома Цезарь теперь очень хотел занять. В ответ на требование Цезаря Птолемей вместе со своим советником Потином сразу прибыл в Александрию, кажется 5 октября, чтобы выяснить, что же Цезарь делает во дворце, а Ахиллес тем временем остался во главе армии в Пелусии. Добравшись до Александрии, они, по-видимому, были приглашены Цезарем жить во дворце, в котором он разместился без приглашения и который теперь патрулировали римские войска. Очевидно, по совету хитрого Потина оба они были как можно любезнее со своим новым покровителем. Цезарь сразу же попросил Птолемея распустить свою армию, но на это Потин не мог согласиться и немедленно послал приказ Ахиллесу привести войска в Александрию. Узнав об этом, Цезарь заставил молодого царя отправить двух офицеров, Диоскорида и Серапиона, с приказом Ахиллесу оставаться на месте. Но эти посланцы были перехвачены агентами Потина; один из них был убит, а другой ранен. А через два или три дня в столицу прибыл Ахиллес во главе первого эшелона своей армии из 20 тысяч пеших и 2 тысяч конных солдат и разместился в той части города, которая не была занята римлянами. Вслед за этим Цезарь укрепил свою позицию, решив удержать такую часть города, которую смог бы оборонять его небольшой отряд, а именно: дворец и царский квартал за ним, включая театр, форум и, наверное, часть улицы Канопус. Египетская армия представляла собой драчливое, но не очень грозное войско, состоявшее из солдат Габиния, которые давно уже покинули родину и переняли в какой-то степени привычки и вольности принявшей их страны. Она состояла из преступников и изгоев из Италии, которые поступили на военную службу в качестве наемников, сирийских и киликийских пиратов и разбойников и, возможно, небольшого количества местных рекрутов. Но так как теперь во дворце вместе с Цезарем находились царь Птолемей, маленький принц Птолемей, принцесса Арсиноя и министр Потин, которых можно было рассматривать как заложников его безопасности, а 4 тысячи его закаленных войной ветеранов заняли укрепленную позицию при поддержке небольшого надежного флота боевых гребных кораблей, у Цезаря в тот момент, на мой взгляд, не было какой-либо причины для тревоги. Однако одна серьезная трудность возникла. Сразу же по прибытии в Египет он послал распоряжение Клеопатре явиться во дворец. Цезарь не мог выполнить свою задачу арбитра в царском споре до ее прибытия, а также он не мог утвердить свою власть, пока вместе с ней не соберется вся группа заинтересованных лиц под навязанным им покровительством. И все же Клеопатра не осмеливалась ни довериться Ахиллесу, ни положиться на него как на надежного проводника через линию фронта. Так Цезарь оказался перед дилеммой. Но ситуацию разрешила смелость и дерзость молодой царицы. Понимая, что ее единственная надежда на возвращение себе царства состояла в том, чтобы лично изложить свое дело римскому арбитру, она решила всеми правдами и неправдами попасть во дворец. Сев на корабль и доплыв из Пелусия в Александрию, вероятно в конце первой недели октября, она пересела в небольшую лодку, когда до города оставалось некоторое расстояние, и так в сумерках проскользнула в Большую гавань в сопровождении только одного друга, которым был Аполлодор с Сицилии. Она, видимо, понимала, что ее брат и Потин живут во дворце вместе с немалым количеством приближенных и слуг, но нельзя было узнать, насколько Цезарь контролирует ситуацию. Незнакомая с властью более аристократической, чем власть ее собственного царского дома, она, по-видимому, не понимала, что Цезарь безраздельно властвует на мысе Лохиас и что не он, а Птолемей был охраняемым гостем. Она чувствовала, что, высадившись на дворцовом причале, она подвергает себя огромному риску и может оказаться в руках сторонников своего брата и быть убитой, прежде чем окажется перед Цезарем. Вполне возможно, что этот страх был оправдан, так как Птолемей и Потин, несомненно, обладали значительной свободой действий в пределах дворца, и, если бы распространился слух о прибытии Клеопатры, никто из них не стал бы колебаться и всадил бы ей кинжал между ребер в первом же темном коридоре, по которому ей пришлось бы пройти. Поэтому, ожидая в неподвижной лодке под стенами дворца наступления темноты, она велела Аполлодору закатать ее в одеяла и постельные принадлежности, которые он захватил для нее в лодку, чтобы защитить от ночного холода. И этот сверток она велела ему обвязать веревкой, которую, я полагаю, они нашли в лодке. Она была женщиной очень небольшого роста, и Аполлодору, очевидно, не составило труда нести на плече этот груз, когда он сошел на берег. Тюки такого рода были тогда, как и в наши дни, обычным багажом простого человека в Египте и вряд ли привлекли бы внимание. Житель Александрии в настоящее время так носит свои пожитки, завязав их в постельные принадлежности, а циновка или кусок ковра, который служит ему кроватью, обматывается вокруг этого тюка и завязывается веревкой. В древние времена существовал, несомненно, точно такой же обычай. Так Аполлодор, который, вероятно, был сильным мужчиной, прошел через дворцовые ворота с царицей Египта на плече, держась так, будто она была не тяжелее горшков, сковородок и одежды, которые обычно связывали в узел таким способом. Когда его окликали часовые, он, вероятно, отвечал, что несет вещи одному из солдат охраны Цезаря, и просил указать дорогу к его апартаментам.

Удивление Цезаря, когда этот сверток был развязан в его присутствии и из него появилась растрепанная маленькая царица, наверное, было безгранично. Плутарх рассказывает нам, что великого полководца сразу же «покорило это доказательство смелого ума Клеопатры». Кто-то описывает, как она смеялась над своим приключением и быстро завоевала расположение впечатлительного римлянина, который ценил смелость поступков точно так же, как и женскую красоту. Всю ночь они провели вместе, уединившись; она рассказывала ему о своих приключениях с тех пор, как была изгнана из своего царства, а он слушал ее с все возрастающим интересом и уже, наверное, с пробуждающейся любовью.

Глава 3
Женщина

Едва ли можно сомневаться в том, что ночная беседа Цезаря с Клеопатрой совершенно изменила его представление о ситуации. До драматического появления царицы во дворце главной целью короткого пребывания Цезаря в Александрии, после того как ему была показана отрубленная голова Помпея, было утвердить свою власть в этом городе непревзойденного торгового изобилия и в то же время полностью использовать благоприятную возможность и дать отдых уму и телу в роскоши александрийского царского дворца под лучами летнего солнца, пока Рим окончательно успокоится после получения известий о победе при Фарсале и убийстве в Египте Помпея и приготовится к приезду и триумфу Цезаря. Но теперь появилось новое обстоятельство. Он обнаружил, что царица этой желанной и важной страны – молодая женщина, которая пришлась ему по сердцу: отчаянная девушка, манеры и красота которой воспламенили его воображение, а ее явное восхищение им заставило его думать о том, какую пользу он мог бы извлечь из преданности, которую он самоуверенно надеялся пробудить. По-видимому, Клеопатра изложила Цезарю свои доводы честно и откровенно, рассказала, как родной брат изгнал ее с трона, что противоречило завещанию их отца, который хотел, чтобы они двое правили вместе в мире и согласии. И пока она разговаривала с ним в эти долгие ночные часы, он понял, что его охватывает желание добиться ее любви как ради наслаждения, которое она могла принести ему, так и ради политической выгоды, которая появится от таких отношений. Это был простой способ сделать Египет ему подвластным – тот самый Египет, который был житницей и самым главным торговым рынком Среди земноморья, мощным фактором в восточной политике и вратами в непокоренные царства Востока. Цезарь стал владыкой Запада; в результате победы над Помпеем Греция и Малая Азия были у его ног; а теперь Александрия, которая так долго была опорой Помпея и его сторонников, придет к нему вместе с любовью ее царицы. Я не согласен с теми, кто считает, что он, как ягненок, ведомый на бойню, повелся на ухищрения Клеопатры и поддался ее чарам, как человек, страсть которого затмила ему разум, заставив его забыть все, кроме своего желания. Рассматривая тот факт, что молодая царица была в то время, насколько мы знаем, молодой женщиной с безупречной репутацией, а он, наоборот, был мужчиной с самой худшей репутацией в отношениях с противоположным полом, кажется по меньшей мере несправедливым, что бремя вины за последующие события на протяжении всех веков оказалось возложенным на Клеопатру.

Еще до конца той богатой событиями ночи Цезарь, по-видимому, принял решение пробудить страстную любовь в этой своенравной и безответственной девушке, личность и политическая роль которой вдвое сильнее притягивали его к ней. И прежде чем свет зари наполнил комнату, его решение вернуть Клеопатру на трон и отодвинуть ее брата на самый дальний план было принято бесповоротно. Когда взошло солнце, Цезарь послал за царем Птолемеем. Тот, представ перед Цезарем, вероятно, пришел в смятение, столкнувшись лицом к лицу со своей сестрой, которую он отправил в ссылку и войску которой он еще недавно противостоял в Пелусии. Видимо, Цезарь обошелся с ним сурово, спросив его, как он осмелился пойти против завещания своего отца, который вверил его исполнение римскому народу, и потребовал, чтобы Птолемей немедленно помирился с Клеопатрой. И тогда молодой человек потерял самообладание и, ринувшись вон из комнаты, закричал своим друзьям и приближенным, ожидавшим его снаружи, что его предали и его дело проиграно. Сорвав в мальчишеском гневе и досаде царскую корону со своей головы, Птолемей швырнул ее о землю и, несомненно, разрыдался. После этого начались волнения, и многочисленные александрийцы, которые все еще оста вались среди римлян во дворце, сразу же собрались вокруг своего царя, и им почти удалось передать свое возбуждение царским войскам в городе и склонить их к согласованному нападению на дворец с суши и с моря. Но Цезарь поспешил выйти и обратился к людям, обещая все устроить к их удовлетворению. После этого он созвал совещание, на котором должны были присутствовать и Птолемей, и Клеопатра, и зачитал им завещание их отца, в котором Птолемей Авлет категорически требовал, чтобы они правили вместе. Цезарь вновь утвердил свое право как представителя римского народа уладить этот спор и наконец, видимо, добился примирения между братом и сестрой. Неудачливый Птолемей, вероятно, понял, что с этого момента его амбициям и надеждам суждено развеяться как дым, так как теперь он всегда будет находиться под присмотром своей старшей сестры, а свобода действий, ради которой он и его министры строили заговор и плели интриги, кончилась навеки. Согласно Диону Кассию, юный Птолемей уже ясно мог видеть, что между Цезарем и его сестрой существует взаимопонимание, а поведение Клеопатры, безусловно, выдало ему ее приподнятое настроение. Она, вероятно, была чрезвычайно возбуждена. Несколькими часами ранее она была изгнанницей, тайком пробирающейся в свой собственный город при грозящей ее жизни опасности. Теперь она не только снова стала царицей Египта, но и завоевала уважение и, похоже, сердце единоличного правителя римского мира, слово которого было абсолютным законом для народов. Можно почти представить себе, как она корчила рожи своему брату, когда они сидели друг напротив друга на импровизированном суде Цезаря; несчастный мальчик, вероятно, испытывал острые душевные страдания.

Теперь главный план Цезаря состоял в том, чтобы вершить политику Египта посредством умелой игры с сердцем Клеопатры. Его не особенно беспокоило то, что случится с царем Птолемеем или его министром Потином, так как они лишились права на уважение из-за своей попытки оставить без внимания завещание Авлета и отвратительного поведения по отношению к Помпею, который, хоть и был врагом Цезаря, приходился ему и могущественным соотечественником. Но желанием Цезаря было как можно скорее утихомирить толпу и заставить население Александрии полюбить его, чтобы через три-четыре недели он мог спокойно покинуть страну. В настоящий момент одним из самых горячих желаний этого города была власть над Кипром, и Цезарю, по-видимому, пришло в голову, что, если подарить царскому дому этот остров, это будет весьма высоко оценено александрийцами и надолго успокоит их враждебность. Когда римляне аннексировали Кипр в 58 г. до н. э., александрийцы подняли мятеж против Авлета, главным образом потому, что он не сделал даже попытки заявить о своих правах на этот остров. Кипр был более или менее постоянным приложением к египетской короне, и обладать им было по-прежнему самым горячим желанием египтян. Поэтому теперь, если верить Диону, Цезарь подарил этот остров Египту в лице двух младших членов царского дома, принца Птолемея и принцессы Арсинои. И хотя у нас нет никаких документальных подтверждений того, что они когда-либо брали на себя управление своими новыми владениями или что по крайней мере на год-два остров перестал считаться частью римской провинции Киликии, известно, что спустя несколько лет, в 42 г. до н. э., он перешел под власть Египта и им управлял представитель этой страны.

Ослабив таким образом напряжение, Цезарь обратил свое внимание на другие вопросы. Пока Авлет был в Риме (в 59 г. до н. э.), он влез в огромные долги, пытаясь купить себе поддержку в сенате и вновь воцариться на троне Птолемеев, и в этом Цезарь увидел теперь способ как про демонстрировать свою благожелательность в отношении египтян, так и заставить их заплатить за содержание его небольшого флота и армии в Александрии. От лица кредиторов Авлета он потребовал очень умеренную сумму, равную 10 миллионам денариев (что по цене на начало 2010 г. составляет свыше 27 миллионов долларов или около 17 миллионов фунтов стерлингов. – Ред.), хотя все, вероятно, понимали, что изначально долги Птолемея Авлета составляли гораздо большую сумму, чем эта. В то же время Цезарь не попытался требовать с египтян военную контрибуцию, хотя то, что сначала они защищали дело Помпея, оправдало бы Цезаря, если бы он сделал это. Этим способом и путем передачи Кипра в дар Египту он старался добиться благосклонности александрийцев, но, к сожалению, его усилия в этом направлении были полностью сорваны интригами Потина. Вероятно, было бы нетрудно собрать 45 тонн серебра (10 миллионов денариев по 4,5 грамма серебра в каждом. – Ред.), но Потин предпочел отправить в переплавку царскую золотую посуду и богатые сосуды из храмов, чтобы обратить их в деньги. Он приказал поставить на царский стол деревянные и глиняные блюда и кубки и сделал так, чтобы об этом стало известно горожанам, он хотел показать им нужду, до которой довела их алчность Цезаря. Тем временем Потин снабжал римских солдат зерном очень плохого качества и в ответ на их жалобы говорил им, что они еще должны быть благодарны за то, что вообще что-то получают, потому что у них нет на это права. Он также не замедлил сказать Цезарю, что тому не следует тратить свое время в Александрии или заниматься пустяковыми делами Египта, когда срочные дела, вероятно, зовут его назад в Рим. Его манера обращения к диктатору была постоянно грубой и враждебной, и почти нет никаких сомнений в том, что он строил против него заговор и держал связь с Ахиллесом.

Вскоре внезапно начались военные действия более или менее случайного характера, и Цезарь не замедлил нанести свой первый удар по врагам. Узнав, что они пытаются посадить людей на свои корабли, которые стояли на приколе в западной части Большой гавани, и зная, что сам он недостаточно силен, чтобы удержать или использовать больше чем несколько из них, Цезарь послал небольшой отряд, которому удалось поджечь и уничтожить весь флот, состоявший из 50 боевых кораблей, которые во время последних боевых действий были одолжены Помпею, из 22 сторожевых кораблей и 38 других судов, оставив противнику только те суда, которые стояли в гавани Счастливого Возвращения за дамбой. В этом пожаре, по-видимому, сгорели и некоторые постройки на набережной рядом с гаванью, а также была уничтожена какая-то часть знаменитой Александрийской библиотеки. Но то, что писатели того времени умалчивают об этой катастрофе, указывает на то, что потеря была невелика и, по-моему, можно не считаться с утверждением более поздних авторов о том, что тогда сгорела вся библиотека. Следующим ходом Цезаря был захват Фаросского маяка и восточной оконечности острова, на которой он был построен, в результате чего вход в Большую гавань был заблокирован, а выход кораблей самого Цезаря в открытое море превратился в маневр, который можно было совершить в любой момент. Одновременно Цезарь быстро построил сильные укрепления во всех уязвимых точках своей сухопутной обороны и тем самым полностью обезопасил себя от прямого нападения.

Его не очень беспокоила эта ситуация. Говорят, что Цезарю приходилось не раз бодрствовать всю ночь, чтобы обезопасить себя от рук наемных убийц. Но никакое непредвиденное обстоятельство такого рода не помешало ему наслаждаться жизнью в Александрийском дворце. С ранней юности Цезарь, вероятно, привык к мысли о кинжале наемного убийцы. Его многочисленные любовные интрижки делали возможность внезапной смерти неотвратимой каждый день, а карьера политика и правителя тоже постоянно подставляла его под возможное покушение. Ревность мужей, чьих жен он соблазнил, месть людей, выживших после массовых избиений, которые он спровоцировал, возмущение политиков, чьим амбициям он мешал, и ненависть огромного количества людей, которых он так или иначе обидел, подвергали жизнь Цезаря постоянной опасности. Поэтому махинации Потина не достигли цели, боевой дух и изобретательный ум великого римлянина по-прежнему были на высоте, и он сделал в сложившейся ситуации то, что, попросту говоря, было бессовестным соблазнением царицы Египта.

Клеопатра, по-видимому, испытывала такое же сильное влечение к Цезарю, какое он испытывал к ней. И хотя сначала каждый из них осознавал, каким преимуществом он будет обладать, завоевав сердце другого, и регулировал свои действия соответствующим образом, видимо, не стоит сомневаться в том, что после пары дней близкого дружеского общения между ними возникла самая настоящая романтическая привязанность. Со стороны Клеопатры, безусловно, любовь была полна свежести первого серьезного чувства в жизни, а со стороны Цезаря несомненна страсть далеко не юного (родился в 102 или 100 г. до н. э., то есть 54 или 52 года в 48 г. до н. э. – Ред.) мужчины, который наслаждался живостью и прелестью прекрасной девушки. Будучи уже в возрасте, Цезарь тем не менее был, как сказал бы романтик, идеальным любовником. Его красивое лицо с резкими чертами (Цезарь принадлежал к древнему римскому патрицианскому роду Юлиев. – Ред.), атлетическая и изящная фигура, привлекательные манеры и удивительные и великие дела, которые он совершил, были предназначены для того, чтобы завоевывать сердца женщин. А для Клеопатры он, вероятно, обладал особой притягательностью благодаря своей репутации храброго и надежного человека в любой ситуации, а также благодаря демонстрируемому им в тот момент хладнокровию и кажущейся беспечности.

На тот момент Цезарь пребывал в отпускном настроении и вел во дворце жизнь полную веселья. Он сбросил с себя государственные заботы с легкостью, которая стала частой практикой в искусстве снимать с себя ответственность. И когда 25 октября Цезарь получил из Рима весть о том, что его сделали диктатором на следующий, 47 г. до н. э., он почувствовал, что причин для беспокойства нет. Пока несчастный юный Птолемей дулся, отойдя на второй план, Цезарь и Клеопатра открыто искали общества друг друга и веселились вместе, казалось, почти целыми днями. С таким мужчиной, как Цезарь, результат близкого общения был неизбежным; также можно было не ожидать, чтобы беспечная и импульсивная двадцатилетняя девушка будет вести себя осторожно и пристойно в таких необычных и волнующих обстоятельствах. Возможно, что Клеопатра уже прошла через брачную церемонию со своим братом-соправителем, согласно обычаю египетского царского двора, но весьма маловероятно, чтобы это было чем-то большим чем пустая формальность, и нет причин сомневаться в том, что она еще не знала мужчины, когда встретила Цезаря. Ребенок, которого она в должные сроки родила диктатору, был ее первенцем; но если бы ее предыдущий брак не был формальным, она, возможно, уже наслаждалась бы преимуществами материнства, если принимать в расчет ее плодовитость впоследствии.

Веселая жизнь в осажденном дворце и развитие любовных отношений, разворачивающихся в нем, были грубо нарушены двумя последовательно произошедшими событиями, которые немедленно вызвали действительно серьезные боевые действия. Маленькая принцесса Арсиноя, которая, как и все женщины рода Птолемеев, вероятно, была наделена сильным духом и бесстрашием, внезапно скрылась из пределов римских оборонительных рубежей в сопровождении своего nutritius (воспитатель, наставник. – лат.) Ганимеда и присоединилась к египетской армии под командованием Ахиллеса. Заговор, составленный, без сомнения, Ганимедом, имел своей целью возвести принцессу на трон, пока Клеопатра и двое ее братьев находились фактически в заточении на мысе Лохиас. И как только Арсиноя и Ганимед добрались до штаба египетской армии, они начали открыто подкупать всех офицеров и чиновников для достижения своей цели. Но Ахиллес, который вел свою игру, решил, что умнее будет остаться верным своему монарху и попытаться спасти его из когтей Цезаря. Вскоре между Ганимедом и Ахиллесом возникла ссора, которая закончилась убийством последнего, а его функции тотчас были взяты на себя его убийцей, после чего война пошла с новой силой. Перед смертью Ахиллеса Потин тайно связался с ним, по-видимому с целью обсуждения возможности убийства Цезаря и осуществления бегства царя Птолемея и его самого из дворца, прежде чем Арсиноя и Ганимед начнут контролировать ситуацию. О заговоре Цезарю сообщил его брадобрей, «суетливый человек, занимавшийся подслушиванием, чрезмерная робость которого заставляла его во все совать свой нос». И на пиру в честь примирения Птолемея и Клеопатры Потин был арестован и немедленно обезглавлен – смерть, которую поэт Лукан считает слишком хорошей для него, так как именно такой смертью умер великий Помпей. Пока, насколько можно судить теперь, Цезаря можно полностью оправдать за то, что он убрал этого злокозненного евнуха с дороги во избежание дальнейших бед. Потин принадлежал к той категории придворных, которая встречается на протяжении всей истории Востока и неизменно вызывает осуждение более нравственного Запада. Но все же следует помнить один факт, который говорит в пользу Потина: насколько нам известно, он одинаково энергично плел интриги как ради своего юного царя Птолемея, так и ради своего собственного продвижения, а его предательские шаги были направлены против угрожающего вторжения силы, которая безжалостно разрушала жизнь царских домов обозримого мира. Преступление Потина против проигравшего Помпея было не более подлым, чем многие из известных деяний царского двора, которому он служил. А того факта, что он, подобно двум другим участникам заговора, Ахиллесу и Теодоту, заплатил за свои дела кровью и жизнью, достаточно, чтобы избавить его, жившего в те далекие времена, от дальнейших проклятий.

Первыми военными действиями, которые вызвали у Цезаря дурные предчувствия, а у его солдат беспокойство, было загрязнение врагом его запасов воды. Царский квартал получал питьевую воду по подземным каналам, соединяющимся с озером, расположенным за городом. И как только Цезарь понял, что с этими каналами враг может что-то сделать, он попытался прорваться в южном направлении, возможно по широкой улице, которая вела к Вратам Солнца и озеру Харбор. Но здесь Цезарь встретил упорное сопротивление, и потери в живой силе были бы очень велики, если бы он продолжил свои попытки. Однако, к счастью, на осажденной территории была найдена в большом количестве пресная вода, о существовании которой никто и не подозревал. Таким образом, Цезарь был избавлен от бесславного отступления из города, в который он вошел с такой помпой, и от вынужденного возвращения на родину по Средиземному морю, когда возложенная им на себя задача оставалась незаконченной, а его честолюбивые планы на будущее Клеопатры невыполненными.

Вскоре он получил желанную весть о том, что 37-й легион прибыл из Малой Азии с запасами продовольствия, оружием и осадными орудиями и корабли бросили якорь на некотором расстоянии от побережья Египта, не имея на тот момент возможности прибыть к Цезарю из-за противного ветра. Цезарь немедленно отплыл на всех своих кораблях, чтобы встретить их, причем на кораблях были только их команды с острова Родос, а все войска оставались удерживать рубеж обороны на суше. Соединившись с подкреплениями, Цезарь вернулся в гавань, с легкостью разгромил эскадру египетских кораблей, которая собралась севернее острова Фарос, и с победой вернулся к месту швартовки у стен дворца.

Он был настолько уверен в своей силе, что затем обогнул на кораблях этот остров и напал на египетский флот в его собственной гавани за дамбой, нанеся египтянам тяжелые потери. Затем Цезарь высадился на западной оконечности острова Фарос, который все еще удерживал враг, взял укрепления штурмом и соединился со своими собственными силами, которые были расположены вокруг маяка на восточной оконечности острова. У него был план пройти по Гептастадиуму и, удерживая таким образом и остров, и дамбу, овладеть западной гаванью Счастливого Возвращения и, наконец, вбить в город клин с этой стороны. Но здесь Цезарь потерпел опасное поражение. В то время, когда он лично возглавлял атаку на южную, или городскую, оконечность Гептастадиума, а его люди хлынули на него с острова и с кораблей, стоящих в Большой гавани, египтяне предприняли энергичную атаку на его северную оконечность, тем самым отрезав римлян на узкой дамбе, к ужасу тех, кто наблюдал за сражением с мыса Лохиас. К счастью, римские корабли были поблизости и подобрали тех, кто уцелел в этом кровопролитном бою, когда враг начал теснить римлян с обоих концов дамбы. И некоторое время спустя римские воины взобрались на борт кораблей и уже на полной скорости гребли по Большой гавани. Но на палубу судна, на котором был Цезарь, запрыгнуло такое количество людей, что оно опрокинулось, и теперь перед нами драматическая картина: властелин римского мира спасает свою жизнь вплавь в спокойных водах гавани, держа в вытянутой вверх руке сверток с важными документами, которые он имел при себе в момент катастрофы; Цезарь тащит за собой свой алый военный плащ, зажав его в зубах, и при этом постоянно окунает свою уже довольно лысую голову в воду, чтобы уклониться от метательных снарядов, которые пускали в него победители-египтяне, неистовствовавшие на отбитой у римлян дамбе и кричавшие все одновременно. Но вскоре Цезаря подобрал и принял на борт один из его кораблей, и великий полководец вернулся во дворец, сильно замерзший, в промокшей одежде, с которой ручьями текла вода, потеряв уже в конце плащ, который был заветным символом его ранга. В этом бою погибли четыреста легионеров и некоторое количество моряков; большинство из них утонуло. И теперь, возможно, впервые Цезарю начало казаться, что эта война, которую он вел, не была такой забавной игрой, какой он ее считал. На протяжении по крайней мере четырех месяцев он развлекался во дворце, проводя дни в безделье за своими превосходными и надежными укреплениями, а ночи – наслаждаясь обществом Клеопатры. До того момента Цезарь, вероятно, постоянно получал вести из Рима, где его дела вел Антоний, его громогласный, но надежный помощник, и, очевидно, там не происходило ничего, что делало бы необходимым его возвращение. Будучи во дворце, он не был окружен и не должен был драться за свою жизнь (а широко распространена именно такая точка зрения), и мне кажется, что его положение в течение всего времени пребывания там было открытым в той же мере, в какой оно было безопасным. Цезарь в любой момент мог уйти в открытое море; и если бы он счел это желательным, он мог бы за несколько недель по Средиземному морю достичь Италии, сделать там свои дела, собрать подкрепления и снова возвратиться в Александрию, и все это без особого риска. Его флот был хорошо обученным и боеспособным, проявив себя, например, в случае, когда он вышел в море навстречу 37-му легиону. И, как и в том случае, римские войска в Александрии можно было оставить на их надежно укрепленных позициях. Припасов, поступивших из Сирии, было много, а корабли, команды которых были набраны на Родосе, доставив его на место, как ранее на Кипр, могли бы вернуться к своим обязанностям в Александрии, чтобы обеспечивать закрепившемуся здесь римскому войску надежное и непрерывное поступление припасов и провианта.

Таким образом, очевидно, что у Цезаря не было желания отказываться от удовольствий той зимы в египетской столице, где он был полностью поглощен и миниатюрной царицей этой страны, и проблемами, которые были ею ему изложены. Он был пожилым мужчиной, и груз лет заставлял его на время почувствовать отвращение к постоянным тревогам и заботам, которые ожидали его в Риме. Его честолюбивые цели на Западе были достигнуты, и теперь, оказавшись вовлеченным в то, что я назвал бы легкоуправляемой и совсем не опасной войной, он был полон решимости довести ее до неизбежного конца и найти в этой интересной и временами волнующей задаче оправдание тому, что он остается рядом с женщиной, которая на тот момент была объектом его непредсказуемой привязанности. Цезарь уже начал понимать, что подчинение Египта его воле было очень важным политическим вопросом, как я объясню ниже; и он испытывал острейшее нежелание предоставлять царицу самой себе как по этой причине, так и по той, что она завладела его сердцем. В последующие годы Цезарь не вспоминал эту войну с достаточным интересом, чтобы появилось желание записать ее историю, как он это делал во время других военных кампаний; но он велел одному из своих сподвижников написать официальный отчет о ней. Этот автор постарался показать, что борьба была жестокой. Но хотя такое толкование этой войны и было единогласно принято, его следует принимать с осторожностью и к нему не следует относиться серьезнее, чем к утверждению, что затянувшееся пребывание Цезаря в Александрии было вызвано прежде всего летними ветрами на Средиземном море, преимущественно северо-западными и северными, которые затрудняли его кораблям выход из гавани. Эти ежегодно дующие ветры могли бы задержать его возвращение на боевых кораблях, могущих идти только на веслах, на неделю или две, но очевидно, что у Цезаря не было желания отправляться в плавание. И автору произведения De Bello Alexandrino было, без сомнения, позволено прикрыть явное пренебрежение Цезарем важными делами Римского государства, приписав его продолжительное отсутствие силе врага и превратностям судьбы.

Но теперь, после поражения на Гептастадиуме, Цезарь, по-видимому, окончательно решил наказать александрийцев и продолжить кампанию более энергично. Вскоре он, видимо, получил весть о том, что через пустыню из Сирии к нему на помощь идет большая армия под совместным командованием Митридата из Пергама, родного сына Митридата Великого, а также римского прокуратора Иудеи Антипатра, отца Ирода (марионеточный царь Иудеи [с 40 г., фактически с 37 г. до н. э.] Ирод, сын Антипатра, родился ок. 73 г. до н. э., был назначен на этот пост римским сенатом, умер в 4 г. до н. э. Хорошо известен описанным в Новом Завете избиением младенцев [Мф., 2: 16]. – Ред.). Цезарь знал, что с приходом этой армии он сможет подавить любое сопротивление и навязать свою волю Египту. Поэтому теперь он сделал шаг, который ясно показывает его решимость вести дела так сурово и безжалостно, что Клеопатра быстро станет единственной правительницей страны и займет такое положение, что сможет всю мощь своего царства передать в его руки.

Принцессе Арсиное не удалось стать царицей Египта, несмотря на усилия Ганимеда, а царская армия все еще предпринимала попытки спасти царя Птолемея и воевать под его знаменем. Поэтому Цезарь принял решение передать ей этого молодого человека, зная, как предполагает историк этой войны, что вероятность того, что такой поступок приведет к прекращению боевых действий, ничтожно мала. Он признавал, что целью этого шага было дать Птолемею возможность разработать условия мира, но он без колебаний официально записал свое мнение, что в случае продолжения войны для Цезаря было бы гораздо почетнее воевать против царя, чем против «толпы подонков всех мастей и изменников». Однако, как мне кажется, правда состоит в том, что Цезарь хотел избавиться от мальчишки, который стоял на пути свершения его планов в отношении единоличного правления Клеопатры. А отдав его своим врагам в тот момент, когда весть о приближении армии из Сирии сделала поражение египтян абсолютно бесспорным, Цезарь обеспечивал молодому человеку неизбежную смерть или деградацию. Несчастный Птолемей, вероятно, осознавал это, так как, когда Цезарь велел ему отправляться к его друзьям за линией обороны римлян, тот расплакался и стал умолять позволить ему остаться во дворце. Юный Птолемей прекрасно понимал, что у египтян нет ни одного шанса на победу, что, как только он окажется со своим народом, завоеватель начнет относиться к нему как к врагу и накажет соответственным образом. Но Цезарь, со своей стороны, понимал, что, если в момент победы римлян Птолемей по-прежнему будет находиться под его защитой, будет трудно не выполнить условия завещания Авлета и не сделать его соправителем Клеопатры. Поэтому слезам юного царя и парадоксальным уверениям в преданности Цезарь не придал никакого значения, и Птолемей немедленно был выброшен из дворца и попал в радушные объятия александрийцев, а его младший брат, которого Цезарь предназначил на далекий трон Кипра, остался вместе с Клеопатрой под охраной римлян.

Идущая на помощь армия из Сирии вскоре подошла к восточной границе Египта и, взяв Пелусий штурмом, дала сражение царским войскам недалеко от устья Нила. Египтяне были с легкостью разгромлены, и захватчики пошли по восточному краю дельты Нила в сторону Мемфиса (неподалеку от современного Каира), ниже которого они переправились на западный берег Нила. После этого юный Птолемей, не ожидая пощады от Цезаря, бесстрашно встал во главе тех войск, которые можно было отвлечь от осады Александрийского дворца, и пересек дельту, чтобы скрестить мечи с Митридатом и его союзниками. Как только он ушел из города, Цезарь, оставив небольшой гарнизон во дворце, вышел на кораблях из гавани с таким количеством солдат, какое могло разместиться на его кораблях, и двинулся на восток, как будто направляясь к Пелусию. Однако под покровом темноты он повернул в противоположном направлении и еще до рассвета высадился на пустынном берегу в нескольких милях к западу от Александрии. Так Цезарь с легкостью перехитрил египтян и, кстати, продемонстрировал, что на протяжении всей осады он мог по своему желанию абсолютно свободно приходить и уходить по воде. Идя вдоль западной границы пустыни, как его союзники из Сирии прошли раньше вдоль ее восточной границы, Цезарь соединился с ними на юге дельты севернее Мемфиса и немедленно развернулся, чтобы атаковать приближающуюся египетскую армию. Узнав о приближении римлян, Птолемей укрепился на сильной позиции у подножия кургана, где Нил был у него с одного фланга, а болото – с другого, а впереди него находился искусственный канал. Но союзники после двухдневного сражения обошли его позиции и добились полной победы. Обходной маневр был доверен некоему Карфулену, который впоследствии пал в сражении при Мутине, воюя против Антония, и этот военачальник сумел прорваться в лагерь египтян. При его приближении Птолемей прыгнул на борт одного из кораблей, которые стояли на якоре в Ниле, но вес беглецов, которые последовали его примеру, потопил судно, и молодого царя больше никто живым не видел. Говорят, что его тело было впоследствии опознано по золотому нагруднику, который носил юный Птолемей и который, несомненно, своим весом способствовал его быстрой смерти. Его трагический конец в возрасте пятнадцати лет освободил Цезаря от смущающей необходимости либо простить Птолемея XII и сделать соправителем Клеопатры, согласно условиям завещания его отца, либо привезти его пленником в Рим и предать смерти, как это было принято, после очередного триумфа Цезаря. Мальчик предвидел судьбу, которая была ему выбрана, когда со слезами умолял позволить ему остаться во дворце. А его внезапная смерть в мутных водах Нила положила конец жизни, которая за последние годы была невыносимо омрачена знанием того, что его существование является препятствием для жестоких честолюбивых замыслов Цезаря, и ужасом перед неминуемой и скорой смертью. 27 марта 47 г. до н. э. Цезарь вместе с кавалерией с триумфом вошел в Александрию, и теперь ее ворота были широко распахнуты для него. Жители города, одетые в траурные одежды, прислали к нему свои делегации просить о прощении и пощаде и вынесли к нему статуи своих богов в знак своего полного повиновения. Принцесса Арсиноя и Ганимед были переданы Цезарю как пленники; он с пышностью проехал через город к дворцу, где с распростертыми объятиями его как героя-завоевателя и спасителя приняла Клеопатра.

Глава 4
Мать

Смерть Птолемея и подчинение Цезарю Александрии привели войну к явному завершению, и Цезарь, снова оказавшись в комфортабельной дворцовой резиденции, получил наконец возможность довести до конца свои планы по улаживанию дел в Египте, исполнению которых так долго мешала военная кампания. Младшему брату Клеопатры, юному Птолемею, было всего лишь одиннадцать лет, и он, по-видимому, еще не проявил таких явных признаков интеллекта или сильного характера, которые сделали бы его помехой либо Цезарю, либо его сестре, и поэтому было решено, что его следует возвести на трон во дворце его погибшего брата как номинального царя и супруга Клеопатры. Следует помнить, что Цезарь подарил этому молодому человеку и его сестре Арсиное Кипр, но теперь, когда последняя стала пленницей, покрыв себя бесчестьем, а первый не был еще достаточно зрелым, чтобы стать в Египте источником неприятностей, островное царство им не навязывали. Александрийцам, военные действия которых против Цезаря так прекрасно развлекали его, пока он продолжал свой роман с Клеопатрой, Цезарь показал, что хочет быть снисходительным, и предпочел рассматривать сильное опустошение, причиненное некоторым районам их города, как достаточное наказание за их преступления. Однако Цезарь наделил евреев равными правами с греками, учтя их помощь в недавней войне, – шаг, который, вероятно, вызвал некоторое раздражение у большинства горожан. Затем он создал регулярную римскую оккупационную армию для оказания помощи Клеопатре и ее младшему брату, сидящим на троне, и для поддержания порядка в Александрии и во всей стране. Эта армия состояла из двух легионов, которые выдержали вместе с ним осаду во дворце, и третьего легиона, который прибыл из Сирии. Командующим этой армией Цезарь назначил талантливого военачальника по имени Руфин, который поднялся из рядовых благодаря своим личным достоинствам, будучи изначально одним из вольноотпущеников Цезаря. Обычно пишут, что, передавая командование армией человеку с таким положением в обществе, а не представителю сената, Цезарь продемонстрировал свое презрение к Египту, но я придерживаюсь того мнения, что этот шаг был сделан осознанно, чтобы сохранить власть в стране полностью в своих собственных руках, так как Руфин, без сомнения, был пешкой Цезаря. Нам неизвестно, что стало с солдатами Габиния, которые воевали против Цезаря, но вполне возможно, что они были распределены по легионам, размещенным в других уголках римского мира.

Наступил апрель, и Цезарь находился в Египте уже больше шести месяцев. Первоначально он намеревался возвратиться в Рим, по-видимому, в ноябре прошедшего года, но открытое неповиновение александрийцев и последующая осада дворца дали ему разумный повод остаться с Клеопатрой. Будучи по натуре конъюнктурщиком, Цезарь за эти месяцы сам сильно заинтересовался делами Египта, и, как мы уже увидели, они, а также страсть к царице полностью завладели его вниманием. Конец войны, однако, означал для него не угасание этого интереса, а, скорее, появление возможности для претворения своих замыслов в жизнь. Вероятно, на Цезаря произвели большое впечатление возможности широкой эксплуатации, которые предлагал Египет. Клеопатра, несомненно, рассказала ему многое о чудесах этой страны, удостовериться в которых у нее самой еще так и не нашлось случая. Цезарь узнал от нее (и получил видимые доказательства) о богатствах долины Нила, и его марш-бросок через его дельту наверняка показал ему изобилие этой страны. Не было человека, на которого не произвело бы впечатление зрелище тянущихся на много миль пшеничных полей, которые можно было видеть в Нижнем Египте; и до Цезаря, несомненно, доходили сообщения о богатстве районов в верхнем течении Нила, где мирное и законопослушное население находило время и для сбора урожая с плодородных земель три раза в году, и для постройки огромных храмов для своих богов и дворцов для своей знати. Ежегодный налог только на зерно в Египте, который выплачивался натурой, вероятно, доходил где-то до 20 миллионов бушелей (мера объема жидкостей и сыпучих веществ, которая в Англии равна 36,4 литра, а в США 36,2 литра. – Пер.) – такая цифра была во время правления Августа. И этот факт, если не какой-нибудь другой, наверное, вызвал у Цезаря большую алчность.

Вероятно, он также слышал о торговле с Индией, которая уже начала процветать и несколько лет спустя приобрела огромную важность. И ему, несомненно, рассказывали о почти сказочной стране Эфиопии, преддверием которой был Египет и откуда текли воды Нила. Египет всегда был страной спекуляций и привлекал к себе в равной степени и интерес финансиста, и воодушевление завоевателя. И воображение Цезаря, вероятно, возбуждали те честолюбивые замыслы, которые будоражили умы столь многих завоевателей этой страны точно так же, как три века назад (в 332 г. до н. э.) это произошло с Александром Великим. Понимая, что его работа в Галлии и на северо-западе Римской державы уже в большей или меньшей степени закончена, Цезарь мог рассмотреть целесообразность того, чтобы привести римских легионеров в самые дальние уголки Эфиопии, пересечь Красное море и высадиться в Аравии или проникнуть, как Александр, в Индию и удивительные царства Востока. Египет считался вратами в эти земли. Торговый путь из Александрии в Индию с каждым годом приобретал все большую известность. Купцы плыли вверх по течению Нила до города Коптоса, а затем караванами переходили пустыню до порта Береника, откуда с муссоном отплывали в город Музирис на западном побережье Индии рядом с современным Майсуром. (Греки из Египта плыли вдоль южного берега Аравии, затем, пересекая Аравийское море, в совр. Камбейский залив, севернее совр. Мумбаи [Бомбея] – в индийские порты Бхригукачха [совр. Броч] и Сопар и уже затем плыли на юг, к Музирису [в районе совр. г. Кочин]. Уже позже [во II в. н. э.] греки из Египта проникли в порты Индокитая и Южного Китая. – Ред.) Возможно, Цезарь поддался притягательности далекого завоевания и исследования, которые по причине географического положения Египта вдохновляли так много умов, и позволил своим мыслям совершать путешествия вместе с купцами по великим дорогам на Восток. Он, должно быть, всегда сознавал, что непокоренные парфяне сделают поход через Азию в Индию самым трудным и опасным предприятием, и испытывал некоторые сомнения в том, сможет ли он повторить подвиги Александра Великого на этом пути. Но здесь через Египет пролегала дорога на Восток, по которой можно было идти без серьезного риска. Купцы обычно покидали Беренику, расположенную на египетском побережье, приблизительно в середине июля, когда Сириус всходил вместе с солнцем, и добирались до западного берега Индии около середины сентября. И было бы действительно странно, если бы Цезарь не обдумывал возможность перевезти свою армию по этому морскому пути в страны, завоеванные Александром, о подвигах которого он любил читать.

Множество возможностей вроде этих, вероятно, занимали его ум и, вероятно, стали одной из причин его желания остаться в этой пленительной стране еще немного. Но была еще одна, и более важная, причина, которая побуждала его подождать еще несколько недель в Египте: Клеопатра собиралась стать матерью. Семь месяцев прошло с тех октябрьских дней, когда Цезарь столь энергично взялся за осуществление задачи по завоеванию любви царицы и добился того, что она уступила его желаниям. И теперь через несколько недель ему на руки положат ребенка, плод их любви. Хоть Цезарь и был старым распутником, кажется, что он увидел в нынешней ситуации нечто отличное от того, что случалось с ним раньше. Клеопатра своим блестящим умом, приподнятым настроением, своим особым шармом в поведении, своей храбростью и безграничным оптимизмом сумела удержать его любовь на протяжении этих месяцев их тесной близости; она затронула чувствительную сторону его натуры, и он не смог устоять. Он пожелал быть рядом с ней в час испытания и, кроме того (ведь в действиях Цезаря в Египте всегда был как практический, так и сентиментальный мотив), вполне вероятно, что он лелеял надежду получить от Клеопатры наследника своего земного богатства и положения, который со временем будет признан полностью законным. Долгое общение с царицей во многом изменило точку зрения Цезаря, и я полагаю, можно почти не сомневаться в том, что его разум с нетерпением ждал развития событий и революционных изменений в своей жизни.

По желанию Клеопатры Цезарь теперь позволял, чтобы египтяне признавали его божественным супругом царицы, воплощением бога Юпитера-Амона на земле. Между ними была заключена некая форма брака, или, по крайней мере, народ Египта, если не циничных александрийцев, заставили признать их законный союз. Приближающееся рождение ребенка сделало необходимым, чтобы Клеопатра обнародовала свои отношения с Цезарем и одновременно доказала своим подданным, что она, их царица, является не просто любовницей предприимчивого римлянина. Поэтому, как только ее брат и формальный муж Птолемей XIII погиб, она начала убеждать народ своей страны, что Юлий Цезарь – это великий бог Египта, сошедший на землю, и что ребенок, который должен появиться на свет, – это потомок их божественного союза. На стенах египетских храмов, особенно в Гермонтисе неподалеку от Фив, впоследствии появились барельефы, на которых была изображена Клеопатра, беседующая с богом Амоном в человеческом облике, и на которых боги помогают рождению божественного дитяти. Мифологический вымысел подобного рода использовался в Древнем Египте в отношении рождений и древних монархов, например Хатшепсут (ок. 1500 до н. э.) и Аменхотепа III (ок. 1400 до н. э.). В этих известных случаях царское происхождение ребенка было под вопросом, и по этой причине появлялась история о божественной связи. Так и в случае Клеопатры этот миф благодаря частому использованию стал привычным для контролируемых духовенством умов египтян и не был чем-то удивительным или оригинальным. В более поздние годы правления царицы события датировались, ведя отсчет от этого сверхъестественного события, и до нас дошла эпитафия, сделанная в «двадцатом году от (или после) союза Клеопатры с Амоном».

Цезарю очень нравилось, что в Египте его считают божеством. Его кумир Александр Великий точно так же считался в Египте богом и объявил себя сыном Амона, и его изображали с рогами барана, как у этого бога, выступающими с двух сторон головы. И хотя у самого Цезаря вера в богов заметно отсутствовала, он всегда хвастался своим божественным происхождением, а его древний патрицианский род Юлиев прослеживал свои корни до Юла (Аскания, принявшего это имя), сына Энея, внука Анхиса и богини Венеры (Афродиты) (ок. 1152 г. до н. э. именно Асканий [Юл] основал колонию Альба-Лонга к юго-востоку от возникшего позже Рима. Альба-Лонга – легендарная родина основателей Рима Ромула и Рема. – Ред.). И есть причина предполагать, что Клеопатра пыталась поощрять представление Цезаря о самом себе как о боге на земле (автор не совсем понимает, кто такой Цезарь. Это римский аристократ, получивший римское воспитание и образование, римский боевой опыт. Тот, кто знаком с римской историей и великими римлянами, делавшими ее, поймет. И Юлий Цезарь занял свое место среди этих людей, создававших великую державу, на наследии которой стоит [пока] современная цивилизация. – Ред.). Сама она правила Египтом по богом данному праву и не считала вопросом, подлежащим сомнению, что она является представительницей бога-солнца здесь, на земле, посредницей между человеком и его создателем. Египтяне (если и не александрийцы – в основном греки и евреи) падали, распростершись на земле лицом вниз, когда видели ее, и приветствовали ее как богиню точно так же, как их отцы приветствовали древних фараонов. С самого раннего детства Клеопатру называли богиней, и в египетских храмах ее называли бессмертной, словно по бесспорному праву. Те, кто соприкасался с ней, разделяли с ней божественную благодать, а ее спутники в глазах ее египетских подданных были священными. Так, Цезарь, как ее супруг, стал богом; и как только ее связь с ним стала достоянием гласности, он ex officio (по должности. – лат.) получил божественный статус. Некоторое время спустя мы увидим, как даже в Риме он стал считать себя выше простых смертных и как перед своей смертью он, забыв о своем неверии в бессмертных (то есть богов), публично назвал себя богом на земле. Но в этот, египетский период его жизни такое принятие статуса бога не было ясно определено, и вполне вероятно, что Цезарь на самом деле не знал, кем себя считать. Клеопатра питала его разум странными мыслями и так льстила его тщеславию, хотя, наверное, и не намеренно, что Цезарь был вполне готов поверить, что он сам каким-то образом произошел из лучшего мира (а Цезарь был в этом уверен, поскольку Юл [Асканий] – внук Афродиты [Венеры]. – Ред.). Клеопатра сама была, как все цари Египта, божественного происхождения; она любила Цезаря. Таким образом, мне кажется, она постепенно навязала ему осознание своей божественной природы, которое в последующие годы развилось в устойчивую веру.

Такое растущее осознание своей божественной природы Цезарем принесло с собой, конечно, ощущение монаршей власти, желание получить царские привилегии. Клеопатра теперь называет его своим супругом, и в Египте, как я уже говорил, его, очевидно, признали ее законным мужем. Цезарь уже был, фигурально говоря, царем Египта; а то, что он не был официально коронован как фараон, вероятно, должно быть отнесено на счет того, что он возражал против такой процедуры. Теперь египтяне, наверное, были готовы предложить ему трон Птолемеев точно так же, как они приняли Архелая, верховного жреца Команы (в Каппадокии), в качестве супруга Береники, единокровной сестры Клеопатры. И в эти дни, когда их молодая царица должна была вскоре стать матерью, вероятно, у людей было искреннее и сильное желание упорядочить ситуацию путем такого брака с Цезарем и путем его восхождения на трон. Ничто не могло быть более удачного с политической точки зрения, чем брак царицы с величайшим человеком в Риме, и мы уже видели, что ранее существовала какая-то идея о союзе с Гнеем Помпеем в то время, когда отец этого человека был фактическим правителем республики. Для разума египтянина тот факт, что Цезарь был уже семейным человеком, жена которого жила в Риме, не вызывал реальных возражений. Жена не родила ему сына, и поэтому с ней можно развестись в пользу более плодоносной лозы. Сама Клеопатра, по-видимому, очень хотела разделить свой египетский трон с Цезарем, так как она, несомненно, достаточно ясно видела, что, раз он уже стал самодержцем и фактическим диктатором Рима, вскоре они станут монархами всего римского мира. Если она сможет уговорить его, как Архелая из Команы, принять корону фараонов, появится веская причина предположить, что он попробует заставить Рим предложить ему верховную власть в своей собственной стране. Благодаря главным образом Помпею в столице Римской державы уже явно просматривалась тенденция к монархическому правлению; и они оба, Цезарь и Клеопатра, вероятно, понимали, что, если они будут вести свою игру искусно, трон в этом городе будет ожидать их в весьма недалеком будущем.

Клеопатра была ярой патриоткой, или, скорее, ее очень волновала своя собственная судьба и судьба ее династии, и она, вероятно, с огромным удовлетворением наблюдала, в каком направлении развиваются события. Мужчина, которого она любила и который любил ее, мог в любой момент стать реальным правителем Рима и его доминионов; а ребенок, которого она собиралась подарить ему, если окажется мальчиком, станет наследником римского мира. На протяжении многих лет члены ее династии испытывали страх перед тем, что Рим прекратит их существование и поглотит их царство, присоединив его к республике, но теперь возникла возможность того, что Египет и земли, вратами в которые была долина Нила, станут равными Риму во главе великого объединения народов земли. Следует помнить, что Египет не был еще завоеван Римом (однако был зависимым царством, занять которое римляне могли тогда, когда это стало бы нужным, – что они и сделали в 30 г. до н. э. – Ред.) и являлся в то время самым богатым и значительным государством за пределами республики (автор преувеличивает. В описываемое время самыми мощными, помимо Римской державы, были Парфянское царство (все тот же вечный Иран – во главе с иранским племенем нардов [парнов], Ханьская империя [Китай]; кроме того, на территории Индии и сопредельных земель периодически возникали мощные империи [но в I в. до н. э. здесь было несколько соперничавших царств]. – Ред.). Александрийцы и египтяне считали себя самым главным народом в мире (по традиции, со времен Древнего Египта. – Ред.). Таким образом, для Клеопатры мечта о том, что Египет может сыграть главную роль в египетско-римской империи, была далеко не фантастической.

Ее политика в таком случае была очевидной. Она старалась удержать любовь Цезаря и в то же время заботливо лелеяла его растущее стремление стать монархом. Ей надо было так привязать его к себе, чтобы, когда наступит время, Клеопатра могла взойти на трон властелина мира рядом с ним. Она должна была сделать очевидным и постоянно напоминать ему о ее собственной власти и величии ее царского положения, чтобы у Цезаря в голове не возникло никаких сомнений в том, что ее плоть и кровь – и только они – подходят для того, чтобы смешаться с его плотью и кровью для основания того единственного царского рода, которому суждено править всей землей (авторское преувеличение. – Ред.).

Приближающееся материнство, по-видимому, сильно укротило необузданную натуру Клеопатры, а успех ее замыслов поднял ее самосознание на такой уровень, с которого она, вероятно, с презрением смотрела на свою былую борьбу с утонувшим Птолемеем, обезглавленным Потином, убитым Ахиллесом и изгнанным Теодотом. Она, Клеопатра, была дочерью Солнца, сестрой Луны и родственницей богов; она соединилась с потомком Венеры (Афродиты) и других богов с Олимпа (Афродита, согласно Гесиоду, родилась из пены, возникшей из семени и крови в море там, куда Кронос [отец Зевса] бросил гениталии оскопленного им своего отца Урана. Это произошло у острова Китиры. Вышла же богиня на берег острова Кипр [отсюда Киприда]. – Ред.), а еще нерожденный отпрыск их союза станет поистине Царем Земли и Небес.

Историки, как древние, так и современные, сходятся в том, что Клеопатра была женщиной исключительного интеллекта. Ее характер, столь часто непредсказуемый во внешнем выражении, был в такой же степени доминирующим, в какой была сильной ее личность; и ей, вероятно, не составило труда воззвать к грандиозным честолюбивым замыслам великого римлянина. Когда ситуация того требовала, Клеопатра вела себя с достоинством, подобающим потомку древнего царского рода, и даже во время своих шальных выходок царское величие ее личности было всегда очевидно. В мире о ней осталось впечатление как о женщине, для которой величие монархии всегда имело большое значение, и ее влияние на Цезаря в этом отношении не следует игнорировать. Такой человек, как он, не мог прожить шесть месяцев в тесном общении с царицей и не почувствовать в какой-то степени чарующую силу царской власти. Она представляла монархию в ее абсолютном виде, и в Египте ее слово было законом. Сама атмосфера ее царского образа жизни, вероятно, представляла для Цезаря тему для размышлений, и та черта его характера, которая заставила его ненавидеть мысль о подчинении любому живущему на земле человеку, вероятно, вынудила его наблюдать за действиями самодержавной царицы с откровенным восхищением. Цезарь многое знал о царях Александрии и древних фараонах, и столь же несомненно то, что они заняли какое-то место в его голове. И вероятно, в его мыслях засела точка зрения Клеопатры как представительницы самого царского из царских родов мира.

Таким образом, мало-помалу под влиянием египетской царицы и под властью своих собственных неутомимых честолюбивых замыслов Цезарь начал серьезно подумывать о возможности создать всемирную империю, в которой он будет править как царь, став основоположником царского рода, который будет сидеть на троне высшей власти на земле во все грядущие века. Очевидно, ему приходило в голову, что цари должны править по праву крови и что его собственная кровь, хоть она и была благородной и, как говорили, имела божественное происхождение, была не той, которая дала бы его потомкам неоспоримую власть над своими подданными. Человек, являющийся потомком многих царей, имеет право на царскую власть, которой не обладает сын завоевателя, каким бы благородным ни было его происхождение. Глядя вокруг себя с этой мыслью в голове, Цезарь не мог бы выбрать кого-то лучше Клеопатры для роли основательницы его родословной. В то время у римлян не существовало никакого царского рода, и поэтому греческий был самой лучшей, если не единственной возможной альтернативой; а царская династия Птолемеев в Египте была чисто македонской и восходила к военачальнику кумира Цезаря Александра Великого (Птолемей Лаг, основатель династии, происходил из греческого аристократического рода. – Ред.). В таком случае он вполне мог с воодушевлением рассматривать мысль о будущих монархах Рима, сидящих, согласно праву наследования, на древнем троне македонского Египта. А Клеопатру вдохновляла мысль о будущих фараонах, которые, кровь от ее крови и плоть от ее плоти, будут править Римом по праву, переходящему по наследству.

Клеопатре нужно было найти мужа. Она уже раньше откладывала свой брак, и уже прошел тот возраст, когда такое событие должно было произойти; любой союз с ее братом-соправителем не мог не быть лишь формальным. Теперь в ее жизнь вошел Цезарь, завладев ее девичьей любовью и сделавшись отцом ее ребенка, так что естественно предположить, что она всеми средствами, имеющимися в ее распоряжении, будет пытаться сделать его своим супругом на всю жизнь, добавив тем самым к своей собственной царской породе кровь самого достойного человека Рима. Не может быть сомнений в том, что, удалось бы ей или нет сделать Цезаря фараоном Египта, она намеревалась передать египетский трон своему и его ребенку, прибавив к имени Птолемей имя рода Цезарей. Таким образом, можно сказать, хотя мое предположение сначала покажется поразительным, что Римская империя в большой степени обязана своим существованием египетской царице, так как монархия была во многих отношениях ребенком от союза Цезаря и Клеопатры.

Эти еще неопределенные стремления и надежды нашли весьма реальное и материальное выражение в желании Цезаря знать, будет ли ожидаемый ребенок девочкой или же сыном и наследником. Кажется вероятным, что решение остаться в Египте было в основном результатом его нежелания уезжать, прежде чем он получит ответ на этот вопрос. Это и родительская ответственность, которую он ощутил, наверное, впервые в своей постыдной в отношениях с женщинами жизни (но великой и славной в остальном. – Ред.), заставили его отложить возвращение в Рим. По-видимому, Цезарь испытывал огромное чувство нежности по отношению к царице, которую он начал считать своей женой, и, без сомнения, очень хотел быть рядом с ней во время испытания, через которое должна была впервые в своей жизни пройти юная девушка хрупкого телосложения. Среди историков было принято приписывать затянувшееся пребывание Цезаря в Египте после окончания войны и улаживания там государственных дел этой страны чувственной привлекательности Клеопатры, которая, как подразумевалось, держала его в плену своих любовных чар и своей сладострастной красоты, а вышеупомянутое естественное жизненное обстоятельство полностью не принималось в расчет. Женщина, которая собирается оказать ту великую услугу, которую только может оказать представительница ее пола, не имеет ни возможности, ни желания возбуждать пылкие чувства в своем возлюбленном. Ее состояние требует от него большего проявления нежности в своей любви. Его ответственность выражается в предупредительности, интересе, сочувствии и благодарности; и совершенно глупо предполагать, что просто страсть, вроде той, которая, как считается, охватила Цезаря, могла в такое время повлиять на его действия. Если какая-то любовь и удерживала Цезаря в Египте, это была любовь мужа к своей жене, преданность мужчины, собирающегося стать отцом, женщине, которая в скором времени отдаст дань Природе в ответ на его подстрекательские действия. На самом деле, как мы уже видели, что-то большее, чем любовь, удерживало его в Египте. Там были честолюбивые замыслы, безудержное стремление и упоение завоевателя, которые обращали его мысли к новым победам; и там был высший интерес будущего царя, создающего трон, который будет занимать не только он, но и потомки Цезаря – его собственная кровь и плоть на все времена[2].

В ожидании желанного события Цезарь не бездействовал в Александрийском дворце. Он пожелал узнать для себя, каковы ресурсы страны, которую следовало считать приданым его жены. И поэтому Цезарь решил с этой целью совершить мирную экспедицию вверх по течению Нила. Поэтому для него и Клеопатры был приготовлен dahabiyeh, или дом-корабль, плывя на котором можно было извлечь пользу из праздной, но интересной жизни на реке. Его легионерам и довольно большому войску Клеопатры был отдан приказ готовиться к посадке на четыре сотни нильских судов, которые составили большую флотилию. Число кораблей наводит на мысль о том, что в экспедиции было задействовано несколько тысяч воинов; по-видимому, намерением Цезаря было проникнуть далеко в Нубию (совр. Судан).

Царское судно, или thalamegos, как его называли греки, имело огромные размеры и приводилось в движение многими рядами весел. На нем были дворики с колоннадами, пиршественные залы, гостиные, спальни, места поклонения Венере и Дионису, а также грот или зимний сад. Деревом, использовавшимся при его постройке, была древесина кедров и кипарисов, а украшения были выполнены краской и тонким листовым золотом. Мебель была привезена из Греции, за исключением обстановки в столовой, которая была декорирована в египетском стиле. Остальную часть флота составляли боевые гребные корабли (униремы, биремы, триремы и т. д.) и обычные местные плавсредства и транспортные суда с запасами всего необходимого.

Из Александрии флот вошел в ближайший рукав Нила и так поплыл вверх по течению на юг к Мемфису (египетское название – Меннефер), на подходе к которому Клеопатра, наверное, впервые увидела великие пирамиды и Сфинкса. До древней столицы под названием Фивы (египетское название – Уасет), которая в тот период находилась в упадке, корабли доплыли, вероятно, недели за три. На Цезаря, наверное, произвели сильное впечатление великолепные храмы и памятники, расположенные по обоим берегам Нила. Возможно, это было его предложение, чтобы по приказу Клеопатры один из огромных обелисков одного из ее далеких предков был перенесен из храма в Луксоре у Фив в Александрию, где он был поставлен неподалеку от форума; надпись об этом перемещении была сделана на основании обелиска. Путешествие продолжалось, вероятно, до Сиены (совр. Асуан, древнеегипетский Сунну) и Первого порога, куда экспедиция добралась, наверное, через четыре-пять недель после отплытия из Александрии. Здесь Цезарь, по-видимому, снова обратил свой взор на север. Светоний (Гай Светоний Транквилл, ок. 70–140 н. э.; римский историк. – Пер.) утверждает, что он очень хотел продолжать путь дальше вверх по Нилу, но его войска стали проявлять беспокойство и склонность к мятежу, что неудивительно, так как потребовался бы огромный труд, чтобы перетащить суда через речной порог, а горячие южные ветры, которые часто дуют весной, сильно осложнили бы эту задачу. Температура воздуха в это время года могла внезапно подняться от приятно умеренной, характерной для зимы в Египте до невыносимого градуса летней жары и оставаться такой в течение четырех-пяти дней.

Что бы ни было, Цезарь повернул назад, удовлетворившись богатством и плодородием египетской земли и, несомненно, получив максимум информации от местных жителей о торговых путях, которые вели от Нила в Беренику и далее в Индию или же далее на юг вверх по Нилу в Напату (центр Мероитского царства, в 23 г. до н. э. взят и разрушен римлянами. – Ред.) и Мероэ (столица Мероитского царства с IV в. до н. э. до III в. н. э., разрушена царем Аксума. – Ред.) и далее. Экспедиция вернулась в Александрию, вероятно, через девять или десять недель после своего отплытия из нее – то есть в конце июня; а, видимо, в первых числах июля Клеопатра родила.

Ребенок оказался мальчиком, и обрадованный отец получил сына и наследника, которого немедленно приняли египтяне как законного ребенка от союза их царицы с «богом Амоном, принявшим облик Цезаря». Ребенка назвали Цезарем или более фамильярно Цезарионом, это греческая уменьшительно-ласкательная форма того же имени. Но официально, разумеется, он также получил имя Птолемей и был XV и последним, кто носил это имя. Надпись на двух языках, сохранившаяся до наших дней в Турине, называет его «Птолемеем, который также носит имя Цезарь». Эту надпись можно часто увидеть в египетских надписях в виде Ptolemys zed nef Kysares, то есть «Птолемей по имени Цезарь».

Больше диктатор не мог медлить, находясь в Египте. За последние несколько месяцев Цезарь и думать забыл о римской политике и даже не трудился писать какие-либо депеши правительству на родине. Но теперь ему нужно было начать создавать всемирную монархию, о которой его заставила мечтать Клеопатра этой зимой. В первую очередь необходимо было провести военные кампании на средиземноморских границах; нужно было подчинить Парфию и затем вторгнуться в Индию и завоевать ее. И когда весь известный мир (про Китай забыли. – Ред.) станет подвластным Цезарю и только Египет и его данники не будут еще находиться под властью римлян, он одним махом объявит о своем браке с царицей этой страны, сольет ее земли и ее огромные богатства с владениями и богатствами Рима и провозгласит себя правителем земли. Это был великолепный честолюбивый замысел, достойный великого человека; и, как мы увидим через некоторое время, можно почти не сомневаться в том, что эти блистательные мечты превратились бы в реальность, если бы враги Цезаря не убили его накануне их осуществления. Современные историки в один голос заявляют, что Цезарь зря потратил время в Египте, посвятив любовной интрижке недели и месяцы, которые следовало бы потратить на управление делами римского мира. На самом деле эти девять месяцев были потрачены далеко не зря, а на само создание основ будущей Римской империи. Да, планы Цезаря были сорваны ударами кинжалов его убийц, но, как можно будет увидеть впоследствии, они были реализованы Клеопатрой при помощи Антония и Октавианом.

Когда Цезарь выходил на корабле из Большой гавани Александрии, он, вероятно, с особым интересом обратил взгляд своих проницательных серых глаз на великолепные здания дворца, которые возвышались над городом, на мыс Лохиас, и, наверное, на его плотно сжатых губах заиграла спокойная улыбка при мысли о переменах, которые произошли с ним во время месяцев, проведенных в царской роскоши. Воодушевление перед делами, которые ему предстояло сделать, вероятно, горело внутри Цезаря огнем; но в его мыслях отчетливо отпечаталась картина: затемненная комната, в ней лежит своенравная и беспечная миниатюрная царица Египта, теперь притихшая и нежная, прижимая к груди новорожденного Цезаря, единственного наследника царства, которое включает в себя весь мир.

Глава 5
Жена

Перемещения Цезаря в течение года после его отъезда из Египта не требуют – учитывая цель этого повествования – подробного отчета. Из Александрии, которую он покинул приблизительно в середине первой недели июля, он на быстроходном гребном боевом корабле проплыл 500 миль по открытому морю до Антиохии и прибыл в этот город за несколько дней до середины этого же месяца. Там он провел день или два, улаживая тамошние дела, и в скором времени отплыл в Эфес, расположенный в 600 милях от Антиохии, куда он прибыл, наверное, в конце третьей недели июля. В Антиохии он узнал, что один из его полководцев, Домиций Кальвин, потерпел поражение от Фарнака, сына Митридата Великого, и был выбит из Понта. По-видимому, Цезарь немедленно отправил три легиона на помощь разбитому войску с приказом ожидать его прибытия в Северо-Западной Галатии или Каппадокии. Проведя один-два дня в Эфесе, Цезарь с необычайной быстротой отправился на эту встречу, взяв с собой лишь тысячу всадников. Прибыв в Зелу, что в 500 милях от Эфеса, 2 августа или раньше, он сразу же разгромил мятежников. В Галлии он имел обыкновение передвигаться очень быстро и даже с тяжело нагруженной армией преодолевал за сутки иногда более 40 миль (в 52 г. до н. э., идя на перехват спровоцированных на мятеж союзных галлов, Цезарь преодолел 74 километра за сутки с небольшим. Обычно римские легионы проходили около 30 километров в день за 5 часов, при этом каждый легионер нес груз 27 килограммов. – Ред.), как, например, во время его марш-броска из Рима в Испанию, который он совершил за 27 дней. Так что Цезарь мог присоединиться к своей основной армии и начать приготовления к сражению у Зелы еще в последние дни июля. Сокрушительное поражение, которое он нанес врагу столь быстро после принятия на себя командования, было очередным подвигом, которым можно было гордиться, и в письме в Рим своему другу Аманцию Цезарь описал эту победу в трех известных на весь мир словах «Veni, vidi, vici» («Пришел, увидел, победил»), которые так ясно указывают на то, что Цезарь начал считать себя кем-то вроде стремительного и непобедимого полубога.

Оттуда он отплыл, наконец, в Италию и добрался до Рима в конце сентября, почти год спустя после своего приезда в Египет. Он оставался в Риме не больше двух с половиной месяцев и приблизительно в середине декабря отбыл в Северную Африку, где Катон, Сципион и другие беглецы и друзья Помпея учредили временное правительство при поддержке нумидийского царя Юбы и собирали силы. Прибыв в Гадрумет (древняя финикийская колония, совр. Сус в Тунисе. – Пер.) 28 декабря, он сразу же начал войну, которая вскоре закончилась полным разгромом и уничтожением врага в битве при Тапсе 6 апреля 46 г. до н. э. Знаменитые полководцы Помпея Фауст Сулла, Луций Африкан и Луций Юлий Цезарь были казнены, а Луций Манлий Торкват, Марк Петрей, Сципион и Катон совершили самоубийство. И если верить Плутарху, во время беспорядочного бегства были убиты около 50 тысяч солдат противников Цезаря (а 10 тысяч погибли в бою). Снова прибыв в Рим 25 июля 46 г. до н. э., Цезарь незамедлительно начал подготовку к своему триумфу (торжественный въезд победившей армии в Рим. – Пер.), который должен был состояться в следующем месяце. По-видимому, он уже послал гонцов к Клеопатре, которая провела спокойный год в материнских заботах в Александрии, с приглашением приехать с их ребенком в Рим.

По словам Диона, царица прибыла вскоре после триумфа, но некоторые современные авторы придерживаются того мнения, что она добралась до столицы вовремя, как раз к этому событию. Я склонен думать, что она совершила путешествие в Италию в компании египетских пленников, которые должны были быть продемонстрированы во время процессии: принцессы Арсинои, евнуха Ганимеда и других, за которыми Цезарь, наверное, послал в конце весны этого года, вскоре после сражения при Тапсе. Клеопатра не могла не хотеть своими глазами увидеть триумф Цезаря, так как она, вероятно, считала недавнюю войну в Александрии не столько римской войной против египтян, сколько подавлением силами египтян и римлян восстания в Александрии. Значительную часть кампании можно было истолковать как войну, которую Цезарь вел от ее имени и от имени ее брата Птолемея XII (или XIII), против мятежных Ахиллеса и Ганимеда, а позднее – против того же Птолемея, который переметнулся к врагу. Таким образом, победу могла праздновать как Клеопатра, так и ее защитник-римлянин. Поэтому ей подобало быть зрителем унижения Арсинои и Ганимеда, и ее присутствие в Риме в этот момент было бы для нее явно желательно, так как оно указывало бы на то, что она и ее страна не потерпели поражения. Цезарь же, со своей стороны, вероятно, желал присутствия Клеопатры, чтобы она могла своими глазами увидеть яркую демонстрацию его власти и популярности. Он только что стал диктатором в третий раз, и это назначение, несомненно, дало ему ощущение надежности своего положения и неизбежности своего восхождения к монаршей власти, в котором Клеопатра и их сын должны были сыграть такую важную роль. Он начал считать себя выше критики, и его две большие победы, в Понте и в Африке, после девяти месяцев, прожитых царской жизнью в Египте, вскружили ему голову настолько, что он больше не считал целесообразным откладывать представление своей будущей супруги народу Рима. Цезарю еще нужно было многое совершить, прежде чем он смог бы взойти с ней на трон всемирного царства, но не может быть сомнений в том, что в тот момент он хотел, чтобы о Клеопатре узнали в столице. А раз так, то мне кажется очень вероятным, что самим фактом ее присутствия в качестве свидетеля своего триумфа Цезарь хотел опровергнуть любые предположения о том, что ее саму следует включить в число всего того, что было завоевано в Египте, о чем он постоянно хвастался.

Приезд в Рим царицы Египта, наверное, произвел сенсацию. Повозки с багажом и множество возбужденных евнухов и рабов, без сомнения, возвещали о ее приближении и следовали за ней в составе огромной свиты. Младший брат Клеопатры Птолемей XIII (или XIV), которому исполнилось в то время одиннадцать или двенадцать лет и которого она, наверное, боялась оставить одного в Александрии, чтобы он не последовал семейной традиции и не объявил себя единственным монархом, был вынужден сопровождать ее, значительно усилив суматоху вокруг ее приезда. Однако годовалый наследник Цезарей и Птолемеев в окружении охраны и суетящихся нянек, вероятно, был средоточием всеобщего внимания; ведь каждый римлянин догадывался о его происхождении, зная особенности характера (сексуального поведения. – Ред.) своего диктатора. Клеопатра с ее свитой разместилась в transtiberini horti (парк за Тибром) Цезаря, где среди прекрасных садов на правом берегу Тибра, неподалеку от места расположения современной виллы Панфили стоял очаровательный дом. Есть предположение, что законная жена Цезаря Кальпурния осталась хозяйкой другого дома, в городе.

Отношение Цезаря к Клеопатре в это время определить непросто. Не следует думать, что он по-прежнему сильно любил ее; такие натуры, как он, совершенно не способны к длительной сильной привязанности. Во время его пребывания в Северной Африке зимой и в начале весны его сильно пленила Евноя, жена короля Мавритании Богуда, и на время отсутствия Клеопатры Цезарь утешился тем, что сделал Евною своей любовницей. И все же царица Египта по-прежнему имела большое влияние на него, и, когда она приехала в Рим, можно предположить, что в его вилле, расположенной на другом берегу реки, они с удовлетворением возобновили свою интимную жизнь, которой наслаждались в Александрийском дворце. Однако первое страстное увлечение закончилось, так что и Цезарь, и Клеопатра, вероятно, чувствовали, что основой их взаимоотношений теперь стало деловое соглашение, составленное для их обоюдной выгоды. Фактически они состояли в браке и имели твердую цель добиться того, чтобы этот брак был сейчас признан в Риме, как это уже случилось в Египте. Я полагаю, Цезарь испытывал огромное удовольствие, находясь в обществе остроумной, живой женщины царской крови, и он был чрезвычайно счастлив видеть ее на своей вилле, куда мог отправиться в любое время дня и ночи, чтобы насладиться ее блестящим, живительным обществом. Их младенец-сын тоже был для него источником интереса и радости. Теперь ему было четырнадцать месяцев, и его сходство с Цезарем, столь явно проявившееся в последующие годы, вероятно, уже было заметно. Светоний утверждает, что мальчик был очень сильно похож на своего отца и в его облике и поведении, особенно в походке, отчетливо проявлялось его происхождение. Это сходство, которое было хорошо заметно, должно быть, радовало Цезаря, который так гордился своей собственной внешностью и личностью, и оно, вероятно, связало его с Клеопатрой узами настолько постоянными, насколько что-то могло быть постоянным в его постоянно развивающейся и нетерпеливой натуре. Царица, со своей стороны, возможно, по-прежнему черпала огромное удовольствие в обществе великого диктатора, который представлял собой как идеал мужчины, так и являл собой высочайший общественный статус. Наверное, Клеопатре нравился ум Цезаря, деспотическая власть его воли и сила его личности. И хотя годы и нездоровье уже начали ослаблять его способность исполнять роль пылкого обожателя, Клеопатра, несомненно, находила в Цезаре привлекательного друга и мужа, с которым близость ежедневного общения давала настоящее счастье. Они настолько подходили друг к другу, насколько могли подходить две честолюбивые натуры; к тому же их неразрывно связывали воспоминания о былой страсти, которая еще не совсем закончилась, взаимопонимание, совпадение их житейских интересов и родительская ответственность.

Прибытие Клеопатры в Рим, конечно, вызвало сплетни, к которым Цезарь отнесся со своим обычным небрежным равнодушием. Люди жалели законную жену Цезаря Кальпурнию, которая, выйдя за него замуж в 59 г. до н. э., слишком часто оставалась одна без мужа, и римлян шокировало то, что сторонники Цезаря в открытую оказывают внимание египетской царице. Я не нахожу никаких фактов в оправдание современного представления о том, что римское общество в то время было раздражено появлением в его среде женщины с Востока, так как все римляне, вероятно, знали, что в жилах Клеопатры не течет ни капли египетской крови, и понимали, что она по происхождению греко-македонянка, которая правит в городе, ставшем центром греческой культуры и цивилизации. Но в то же время есть данные, которые показывают, что римляне не любили Клеопатру. Цицерон писал, что терпеть ее не мог, а Дион пишет, что люди жалели ее сестру принцессу Арсиною, которая лишилась всего из-за успеха Клеопатры у Цезаря. Но в целом прибытие египетской царицы в Рим не вызвало такого переполоха, какой можно было бы ожидать, так как она, по-видимому, вела себя в столице тактично и сдержанно и избегала показухи.

Триумф, который Цезарь праздновал в августе для увеселения Рима и своего собственного удовольствия, состоял из четырех частей и длился четыре дня. В первый день Цезарь проехал по улицам Рима, играя роль завоевателя Галлии, а когда стемнело, поднялся на Капитолий при свете факелов: сорок слонов несли многочисленных факельщиков, идя справа и слева от его колесницы. В заключение этого впечатляющего парада был казнен несчастный Верцингеториг (вождь галльского племени арвернов. – Пер.), которого держали в плену шесть лет. Это был акт хладнокровной жестокости по отношению к достойному уважения врагу (он добровольно сдался Цезарю, чтобы спасти своих соотечественников от дальнейшего наказания), который в то время можно было извинить тем, что такие казни в конце триумфов были традицией. На второй день праздновалась победа диктатора над врагами в Египте, и принцессу Арсиною провели по улицам города в цепях, видимо, вместе с Ганимедом, причем последний, наверное, был казнен в конце представления, а первую пощадили, что было чем-то вроде официального признания царского дома Клеопатры. В этом шествии несли изображения Ахиллеса и Потина, и население встречало их язвительными замечаниями; а статуя, изображающая знаменитый Нил, и модель Фаросского маяка, чуда света, напомнили зрителям о значении этой страны, которая теперь оказалась под защитой Рима. Чередой вели африканских животных, невиданных в Риме, таких как жирафы; также на радость простому люду были показаны другие чудеса из Египта и Эфиопии. На третий день демонстрировалась победа над Понтом, и перед завоевателем пронесли большую плиту, на которой были написаны слова «Пришел, увидел, победил». И наконец, на четвертый день праздновались победы в Северной Африке. В этом последнем шествии Цезарь совершил оскорбительный выпад, выставив напоказ захваченные римские знамена: ведь кампания была против римлян, воевавших на стороне Помпея. Этот факт он сначала попытался закамуфлировать, заявив, что триумф празднуется над нумидийским царем Юбой, который был на стороне врага. Но еще большее оскорбление было нанесено, когда все увидели грубые карикатуры на Катона и других личных недругов Цезаря, которые несли во время шествия. И простые люди, наверное, задавались вопросом, не является ли такое высмеивание благородных римлян, тела которых едва успели остыть в своих могилах, дурным поступком. По-видимому, рассудительность Цезаря в таких вопросах несколько исказилась за этот последний год, полный военных и административных успехов, и он начал презирать тех, кто оказывал ему сопротивление, словно они были заблуждавшимися глупцами. В таком отношении можно, наверное, увидеть то самое качество, которое заставило его любезно согласиться возложить на себя, словно по праву, божественный сан и которое убеждало его всегда стремиться к самодержавию; ведь нельзя считать нормальным, если человек считает себя существом достойным поклонения, а своих врагов – объектом осмеяния.

На самом деле можно почти не сомневаться в том, что на тот момент состояние умственных способностей Цезаря было не вполне нормальным. На протяжении нескольких лет он был подвержен эпилептическим припадкам, а теперь эта неприятная болезнь становилась все более ярко выраженной и приступы происходили чаще. Говорят, что приступ именно этой болезни случился с ним в битве при Тапсе; и в других случаях припадки происходили при исполнении им его обязанностей. Такое физическое состояние могло быть объяснением его растущих эксцентричности и веры в свои полубожественные возможности. Ломброзо (Чезаре Ломброзо, 1835–1909; судебный психиатр и криминалист, родоначальник антропологического направления в криминологии и уголовном праве. – Ред.) заходит настолько далеко, что утверждает, будто эпилепсия стала движущей силой личности человека, который считал себя Сыном или Посланцем Божьим. Эпилепсией страдали Эхнатон, великий религиозный реформатор Древнего Египта, пророк Мухаммед (ок. 570–632) и многие другие религиозные реформаторы. Нельзя сказать, какие галлюцинации и необычные явления видел Цезарь под воздействием этой болезни, но можно быть уверенным, что для Клеопатры они были ясными указаниями на его близкое родство с богами. И она не упускала случая напомнить ему как о его божественном происхождении, так и о своем собственном унаследованном божественном статусе, который он, как ее супруг, разделял.

К концу сентября Цезарь произвел в Риме сенсацию поступком, который достаточно ясно показывает его отношение к этому вопросу. Он освятил великолепный храм в честь Венеры Генетрикс, своей божественной прародительницы; и там, среди великолепия его мраморного святилища, он поместил статую Клеопатры, которая была создана в течение предыдущих недель знаменитым римским скульптором Архесилаем. Современные историки не придают значения этому поступку. Помещая в этот храм Венеры в день его торжественного открытия статую царицы Египта, которая в своей стране считалась представительницей Исиды-Афродиты на земле, Цезарь демонстрировал божественную сущность Клеопатры и говорил людям фразами, высеченными на века на камне, что женщина царской крови, которая оказала ему честь своим проживанием на его вилле у берега Тибра, была не меньше чем олицетворением самой Венеры. Вскоре мы увидим, как в последующие годы Клеопатре в одеждах Венеры суждено было встретить Антония и как ее в том и в других случаях приветствовала толпа как богиню, сошедшую на землю. И мы увидим, что мавзолей Клеопатры фактически составил часть храма этой богини. И в это время, и в последующие времена ее без разбора отождествляли и с Исидой, и с Венерой-Хатхор, и с Венерой-Афродитой. И даже после смерти Клеопатры сохранилось предание о том, что одна из ее знаменитых жемчужных сережек была разрезана на две части и в таком виде в конце концов украсила уши статуи Венеры в римском пантеоне. Были найдены монеты этого и более поздних периодов, на которых Клеопатра изображена как Афродита с младенцем Цезарионом на руках, который олицетворял Эроса. Цезарь всегда говорил о генетической связи своего древнего рода с этой богиней, и теперь появление статуи Клеопатры в новом храме, мне думается, следует толковать так, что он хотел, чтобы римский народ считал царицу «молодой богиней» – этим титулом наградили Клеопатру греки и египтяне в ее собственной стране.

Не вполне достоверно то, что сам Цезарь начал действительно смотреть на Клеопатру в таком свете, хотя участившиеся у него эпилептические припадки и следующие за ними галлюцинации вполне могли теперь сделать такое отношение возможным даже у такого закоренелого скептика, каким был диктатор в былые годы. Разумнее будет предположить, что в то время он пытался воззвать к воображению людей в ожидании великого переворота, который он собирался осуществить, и что, имея в виду эту цель, Цезарь позволил себе унестись на крыльях восторженного самообмана. Он всерьез не анализировал свою точку зрения на это, но из-за неразумного тщеславия, видимо, дал волю убеждению, очень подходящему к его великой цели, что он сам более чем просто человек и что Клеопатра не просто смертная женщина из плоти и крови.

Открытие Цезарем нового храма, который, можно сказать, был храмом Клеопатры, сопровождался ошеломляющими празднествами, и легковозбудимое население огромного города, по-видимому, если можно так сказать, сошло с ума от восторга. Были организованы большие гладиаторские бои, для развлечения публики было также разыграно миниатюрное морское сражение на искусственном озере. Большинство людей в толпе были уже вполне готовы согласиться без рассуждений с высоким положением статуи Клеопатры. В это время в Риме люди были неравнодушны к чужеземным богам, небесным или во плоти; и на самом деле культ египетской богини Исиды, с которой Клеопатра, как Венера, была связана так тесно, прочно завладел их воображением. За последние несколько лет культ Исиды стал чрезвычайно популярен у низших сословий в Риме. А когда в 58 г. до н. э. согласно закону, запрещавшему располагать храмы чужеземных богов в определенных районах города, потребовалось разрушить храм Исиды, не нашлось ни одного человека, который захотел бы притронуться к священной постройке. И в конце концов консул Луций Павел был вынужден подоткнуть свою тогу и приступить к разборке здания своими руками. Таким образом, эта церемония открытия храма, организованная Цезарем с такой расточительностью, имела явный успех, и, несмотря на негодование Цицерона, статуя Клеопатры с народного согласия заняла свое постоянное место в храме Венеры. Цезарь не жалел денег и в этот раз, и в других случаях, чтобы доставить удовольствие народу. Однажды 22 тысячи человек шикарно пообедали за счет Цезаря. В то время такие действия для завоевания расположения народа были необходимы, ведь, хотя диктатор был в тот момент практически всемогущ и хотя ходили разговоры о том, чтобы закрепить за ним его должность на десятилетний срок, в рядах его сторонников не было того единства, которого от них ждали. Антоний, первый помощник Цезаря, находился в то время в опале после ссоры со своим господином. Ходили слухи, что он хотел отомстить за себя, убив Цезаря. Уже становилось ясным, что партия сторонников Помпея, несмотря на поражения при Фарсале и Тапсе, еще жива и ждет смертельного удара. Некоторые действия диктатора были весьма оскорбительными, и в Риме нашлись люди, которые пользовались любой возможностью, чтобы осудить его и вознести хвалу памяти его врага Катона, чья трагическая смерть после битвы при Тапсе и поношение его памяти во время недавнего триумфа произвели такое тягостное впечатление. Цицерон написал панегирик этому несчастному человеку, на который Цезарь, защищаясь, ответил публикацией своего противоположного по настроению произведения, в котором чувствовалась нота горечи и даже злобная враждебность. В адрес Клеопатры в кругу аристократии делались всевозможные нелестные замечания, а когда диктатор публично признал отцовство их с Клеопатрой ребенка и разрешил ему носить имя Цезарь, стали шептаться, что его законный брак с царицей неизбежен.

Смешанное население Рима получало удовольствие от политических раздоров, и, хотя положение Цезаря казалось недосягаемым, всегда было большое количество людей, готовых от случая к случаю совершать на него нападки. В то время на Римском форуме постоянно царили волнение и беспорядок, а на улицах и в общественных местах можно было почти всегда увидеть возбужденных людей. В театрах намеки на эту тему принимались бешеными аплодисментами, и даже в сенате часто возникали беспорядки. Народу всегда нужно было потакать, и Цезарь был вынужден во все времена играть на галерку. К счастью для него, он достиг высочайших вершин в искусстве саморекламы, а его обаяние вместе с выдающейся и привлекательной внешностью оказывали желаемое действие на воображение простых людей. Его отношения с Клеопатрой были в целом в его пользу в глазах простолюдинов, которые приветствовали Цезаря хриплыми радостными криками как «ужас галльских женщин». А тот факт, что Клеопатра была иностранкой, не имел никакого значения для неоднородного населения Рима. Его жители сами представляли собой смесь разных народов римского мира, а то, что любовница Цезаря и вероятная будущая жена была гречанкой, для них не являлось объектом для критики. В любом театре Рима в то время можно было сидеть среди зрителей-иностранцев и слушать драму на греческом языке. Им Клеопатра, вероятно, казалась удивительной женщиной, связанной родственными узами с богами, приехавшей из знаменитого заморского города, чтобы насладиться обществом их диктатора – полубога. Так что римляне были абсолютно готовы принять ее как приятное и романтическое дополнение к политической ситуации.

Среди многочисленных реформ, которые провел тогда Цезарь, была одна, которая явилась прямым следствием его посещения Египта. На протяжении некоторого времени несовершенство календаря причиняло большие неудобства, и диктатор – очень возможно, что по предложению египетской царицы, – решил пригласить в Рим кого-нибудь из ее придворных астрономов, чтобы они внедрили новую календарную систему, основанную на египетском календаре. Самым известным в то время астрономом в Александрии был Созиген, и именно к нему, наверное по совету Клеопатры, обратился Цезарь. После тщательных исследований было решено, что нынешний 46 г. до н. э. следует удлинить до 15 месяцев, или 445 дней, чтобы эту номинальную дату привести в соответствие с реальным временем года. Так называемый юлианский календарь, который таким образом был введен, является тем самым, на котором основывается наша нынешняя календарная система, и небезынтересно будет вспомнить, что если бы не Клеопатра, то теперь во всем мире использовался бы совершенно другой набор месяцев.

Голова Цезаря в то время была полна планов завоевания Востока. В 65 г. до н. э. Помпей привез в Рим множество подробностей, касавшихся его сухопутного маршрута на Восток. Этот путь начинался от порта Фасис на Черном море, поднимался по реке с таким же названием (совр. река Риони) к ее истоку в Иберии, проходил по долине реки Куры и выходил к Каспийскому морю. По воде этот путь вел вдоль реки Окс (совр. Амударья), которая в те времена впадала в Каспийское море, до ее истока и, далее, через Кашмир в Индию. Вероятно, тогда шли какие-то разговоры о том, чтобы брать с собой орлов (то есть римские легионы с их значками в виде орлов) на этом пути на Восток, и, пока Цезарь был в Египте, он, вполне вероятно, изучал вопрос о походе римских солдат в Индию по великому египетскому торговому пути (то есть намного южнее). И хотя этот последний путь на чудесный Восток, вероятно, показался Цезарю после некоторых раздумий очень подходящим для переброски войск, он в своем изначальном плане вторжения, по-видимому, склонялся в пользу сухопутного маршрута через Азию. Эту дорогу на Восток преградили парфяне, и Цезарь теперь объявил о своем намерении вести войну с Парфянским царством (фактически с восставшим из пепла Ираном, который собрали около 250 г. до н. э. возглавившие восстание против греко-македонских завоевателей парфяне. – Ред.). Нет доказательств, подтверждающих, что он хотел пойти по стопам Александра за пределы Парфии (Ирана. – Ред.) в Индию, но я считаю, что такое намерение у него было. Исходя из того, что Цезарь изучал подвиги Александра Великого, публично заявлял о своем желании соперничать с ними, безусловно, слышал от Помпея о сухопутном пути в Индию, с которым римляне познакомились во время войны с Митридатом, в нем жило необузданное стремление к дальним завоевательным походам и исследованиям. Проведя несколько месяцев в Египте, изучая условия жизни в этой стране, которая в те времена полнилась разговорами об Индии и о новой торговле с Востоком, Цезарь после отъезда из Египта сразу же принялся готовиться к войне с неким государством, преграждающим сухопутную дорогу на Восток. Тогда не оставалось никакой другой важной территории, примыкающей к Римской державе, за исключением разве бедствующей Германии, которую силой оружия следовало бы привести под власть Рима. Поскольку Индия манила сказочными богатствами, да и сама Клеопатра, в конце концов, делала попытку достичь тех далеких стран – вывод мне кажется ясен: планы Цезаря насчет Парфии были лишь предварительным этапом в обдуманном вторжении на Восток. Богатства тех далеких стран были уже в те времена притчей во языцех, и при жизни молодых людей, живших в ту эпоху, потоки индийских товаров, в том числе бриллиантов, драгоценных камней, шелков (шелк поступал из Китая. – Ред.), специй и духов начали наводнять Рим, и каждый год, согласно несколько преувеличенной оценке Плиния, этих товаров продавалось приблизительно на 40 миллионов фунтов стерлингов (Плиний говорил о 100 миллионах золотых сестерциев в год. Это миллион ауреусов по 8,19 грамма золота [позже вес монеты снизился до 5,5 грамма]. Итого 8190 килограммов золота, или, по стоимости на начало 2010 г., более 300 миллионов долларов или 190 миллионов фунтов стерлингов. – Ред.). Мог ли Цезарь устоять перед искушением сделать заявку на добычу, которая лежала за пределами Парфии? Разве тот факт, что он ничего не говорил о таком намерении, мешает мыслям такого рода заполнять его голову и быть темой обсуждения между ним и предприимчивой Клеопатрой, правительницей врат Востока, которая, как мы увидим в скором времени, сама отправила сына Цезаря в Индию? Должны ли мы на самом деле предположить, что Цезарь все-таки зря потратил свое время в Египте, или же он тогда изучал ту же самую проблему, которая теперь направила его внимание на Парфию? Посредством своего партнерства с Клеопатрой он завладел одним из путей в Индию, и александрийские купцы, вероятно, ясно обрисовали ему ценность его владения в этом отношении, так как со времени открытия морского пути на Восток эта ценность имела широкое признание.

Теперь, разгромив сторонников Помпея, Цезарь решил попытаться унять любое враждебное чувство, направленное против него со стороны проигравшей партии. И с этой целью он приказал вернуть на место статуи Помпея Великого, которые были сняты со своих пьедесталов. Более того, Цезарь простил и даже дал должности нескольким лидерам партии сторонников Помпея, а именно Бруту и Кассию, которые впоследствии оказались в числе его убийц. Затем он приступил в Риме к подготовке своей кампании на Востоке, а тем временем начал проводить в жизнь многие административные реформы, которые зрели в его неугомонном мозгу. По-видимому, большую часть этого времени Цезарь жил в том доме, где хозяйкой была его жена Кальпурния, но можно не сомневаться, что он был постоянным гостем и на своей загородной вилле и проводил все свои свободные часы в обществе Клеопатры, которая оставалась в Риме до его смерти.

Глава 6
Богиня

Теперь римляне начали осыпать Цезаря почестями, а правительство, которое он учредил, не замедлило оправдать свое существование, приняв большинством голосов решение о предоставлении ему безотзывной власти. Он стал консулом на десять лет, и ходили разговоры о том, чтобы назначить его диктатором пожизненно. Сенат стал просто инструментом для осуществления его приказов; сенаторы так мало занимались созданием новых законов на родине или нюансами управления зарубежными землями, что Цицерон может жаловаться на то, что на своей официальной должности Цезарь принимал благодарность от восточных владык, имена которых он раньше и не слышал, за свое восхождение на троны царств, о которых он понятия не имел. Интересы Цезаря охватывали весь римский мир, и правительство в Риме исполняло все его желания точно так же, как несведущий совет директоров какой-нибудь компании с иностранным капиталом следует советам своего переезжающего с места на место управляющего. Цезарь так долго находился в других странах, а его войны носили его по таким уголкам обитаемого мира, что Рим казался ему не более чем штаб-квартирой его исполнительной власти, к тому же не очень удобной. Кроме того, близкие отношения Цезаря с Клеопатрой определенно расширили его кругозор и ощутимо помогли ему стать арбитром в отношениях зависимых от Рима стран. Такие далекие города, как Александрия, для него уже были не столицами чужеземных государств, а местом заседания местного правительства фактически в его собственных владениях. А трон, на который Цезарь постепенно поднимался, находился на такой высоте, с которой можно было в определенной степени контролировать народы и страны всей земли.

Теперь римляне начали открыто обсуждать тему его восхождения на трон. В открытую говорили, что Цезарь хотел сделать себя царем, а Клеопатру царицей, а в дальнейшем намеревается перенести свое правительство в Александрию или какой-нибудь другой город на Востоке.

Те, кто изучает совместную жизнь Клеопатры и Цезаря, не могут не задавать себе вопрос: насколько царица влияла на мысли диктатора в то время? На протяжении этих последних лет своей жизни, которые отмечены величием Цезаря и отводят ему уникальное место в истории, Клеопатра была с ним в очень близких отношениях, и, насколько нам известно, в мире не было другого мужчины или женщины, которые имели бы такие богатые возможности для того, чтобы сыграть влиятельную роль в его карьере. Если Клеопатра была заинтересована, – а мы знаем, что она была заинтересована – в благоденствии своей страны и ее царской династии, или в карьере своей и Цезаря, или в судьбе своего сына, то совершенно невозможно предположить, что она не обсуждала вопросы управления государством с человеком, который, по сути, был ее мужем. В будущем Клеопатра станет достаточно сильной, чтобы сыграть одну из крупных политических ролей в истории, обращаясь с подвластными царствами и армиями, как обычная женщина занимается домом и обращается с прислугой. А зная ее характер, который рас крылся перед нами в годы после смерти диктатора, глупо предполагать, что в Риме она держалась в стороне от всех его замыслов и планов, считая себя способной удержать внимание владыки мира будуарными развлечениями и альковными утехами. Ее личность не доминирует в последние годы Римской республики не просто из-за ее распутной жизни с Антонием и их трагической смерти, а потому, что ее личность была такой неотразимой, что она в немалой степени воздействовала на дела римского мира. Я придерживаюсь того мнения, что имя Клеопатры было бы вписано в историю этого периода, даже если бы события, кульминацией которых стала битва при Акции, никогда не произошли. Романтическая трагедия ее связи с Антонием завладела вниманием людей и отвлекла историков от фактов более раннего периода ее жизни. Существует тенденция совершенно пренебрегать влиянием, которое она оказывала на политику Рима в течение последних лет жизни Цезаря. Взгляды историков прикованы к драме в Египте, а рассказ о жизни Клеопатры на вилле диктатора в Риме игнорируется. Тем не менее кто окажется настолько смелым, чтобы утверждать, что царица, судьба которой была связана с судьбой Цезаря, когда он был на вершине власти, не оставила никакого следа на событиях того времени? Когда Клеопатра прибыла в Рим, ее взгляды на жизнь, вероятно, резко контрастировали с взглядами на жизнь римлян. Республика была все еще принятой формой правления, и еще не было никакого определенного движения к монархизму. Об императорах будущего, власть которых передавалась по наследству, еще никто и не мечтал, а цари далекого прошлого были почти забыты. Теперь, хотя можно предположить, что Клеопатра, контактируя с миром, переняла умеренно разумный взгляд на свое положение, все же не может быть сомнений в том, что ощущение своей царской и божественной личности в ней не дремало. Ее воспитание и образование, как я уже говорил, а теперь и лесть Цезаря, вероятно, повлияли на ее мышление настолько, что осознание своего царского происхождения было в ней во все времена почти преобладающим ее качеством. И было бы действительно странно, если бы мысли диктатора были защищены от проникающего влияния этой атмосферы, в которой он предпочитал проводить большую часть своего времени. Уж не сам ли Рим дал Цезарю побуждающий толчок, тот Рим, который не знал монархии на протяжении четырехсот пятидесяти лет (власть царей в Риме была уничтожена в 510 или 509 г. до н. э. – Ред.)? Но, признавая, что Рим созрел для монархии и что обстоятельства в какой-то степени вынуждали Цезаря к этой форме правления, можем ли мы заявлять, что диктатор по своей воле выбрал бы самодержавие и даже божественный статус так быстро, если бы его супругой не была царица и богиня?

В последние месяцы своей жизни, а именно начиная с его возвращения в Рим в начале лета 45 г. до н. э., после Испанской кампании, и до его убийства в марте следующего года, Цезарь энергично продвигал свои планы в отношении монархии. Сначала казалось, что он намеревается завершить свои восточные завоевания перед тем, как совершить попытку получить трон. Но теперь долгая задержка в подготовке к войне с Парфией заставила его почувствовать нетерпение, которое больше нельзя было сдерживать. К тому же его внимание привлекло старое пророчество, в котором говорилось, что парфяне не подчинятся, пока на них не пойдет войной римский царь. И Цезарь был достаточно суеверен (как и все римляне и остальные люди того времени), чтобы такое заявление оказало на него заметное влияние. Мало-помалу он присваивал царские привилегии, ежедневно добавляя царственности в свой облик и забирая себе все больше самодержавной монархической власти.

В скором времени он получил титул императора, передаваемый по наследству. Слово «император» означало в то время «главнокомандующий» и не имело «царского» подтекста, хотя тот факт, что этот титул стал наследуемым, придал ему новое значение. Следует заметить, что люди, которые составляли этот указ, вероятно, понимали, что сыном, к которому перейдет этот титул, вероятно, будет младенец Цезарь, властвующий в настоящее время в детских комнатах виллы на берегу Тибра. Ведь не было почти никаких сомнений в том, что сторонники Цезаря с уверенностью ожидают законного брака Цезаря с Клеопатрой при первой же удобной возможности. Таким образом, перед нами предстает оригинальная картина: восторженный римский государственный деятель предлагает передаваемую по наследству должность императора будущему царю Египта. Безусловно, не может быть более ясного указания на то, что народ Рима не возражал против чужеземного происхождения Клеопатры и не считал ее восточной женщиной ни в каком отношении. Я должен повторить, что в реальности римляне считали Клеопатру гречанкой царской крови, а столицу ее государства Александрию – соперницей Вечного города по богатству, великолепию и культуре. В то время стали ходить слухи, что должен появиться закон, предложенный одним из народных трибунов, который даст право Цезарю при необходимости иметь двух жен, Кальпурнию и Клеопатру, и что новая жена не обязательно должна быть римлянкой. Люди не могли опасаться того, что сын Клеопатры является наследником Цезаря, потому что они уже прекрасно знали, что Цезарь станет царем Рима, и понимали, что благодаря своему браку с Клеопатрой он, не применяя силу оружия, добавит к римским владениям одно сильное, до сих пор независимое (формально – уже давно [с II в. до н. э.] клиент Рима. – Ред.) царство цивилизованного мира и обеспечит своим наследникам на римском троне почетный довесок в виде старейшей царской короны из существующих в мире и огромное богатство, прилагающееся к ней. В последующие годы, когда Клеопатра в качестве супруги Антония стала врагом римского народа, стали много говорить об угрозе с Восточного Средиземноморья, а царица стала олицетворением восточной роскоши в противовес западной простоте. Но в тот период, который мы сейчас рассматриваем, такое отношение к египетской царице еще не развилось и Клеопатру считали самой подходящей матерью для сына Цезаря, который однажды унаследует его почести и титулы.

Приблизительно в это время младенец на самом деле стал некоронованным царем Египта, так как младший брат Клеопатры Птолемей XIV таинственно исчез из анналов истории и о нем больше никто ничего не слышал. Теперь мы уже никогда не узнаем, причастны ли Клеопатра и Цезарь к его убийству, так как он стоял на пути их честолюбивых замыслов, или он умер естественной смертью. Он входит в историю в эти полные событий времена как тень и как тень исчезает. Все, что нам известно о его кончине, почерпнуто у Иосифа Флавия (еврейский историк, 37 – после 100 н. э.; бывший военачальник восставших иудеев в Галилее в ходе Иудейской войны [66–73]. Был взят в плен в 68 г., перешел на сторону римлян. Отпущенный на свободу императором Веспасианом, принял его родовое имя, Флавий, и занялся литературной деятельностью с проримских позиций. – Ред.), который утверждает, что тот был отравлен своей сестрой. Но такое обвинение вполне ожидаемо и, безусловно, было бы выдвинуто, если бы мальчик умер от внезапной болезни, и поэтому не следует пятнать память о Клеопатре этим преступлением. Сейчас можно только сказать, что если нельзя отнести смерть несчастного юного царя на счет Клеопатры с высокой долей вероятности, то нет причин предполагать, что она имела к ней какое-то отношение.

А Цезарь теперь приказал поставить на Капитолийском холме свою статую как изображение восьмого царя, стоящее там; предыдущие семь статуй были скульптурными изображениями древних царей Рима. Вскоре он начал появляться на публике, одетый в вышитые одежды древних монархов, и приказал, чтобы изображение его головы чеканили на римских монетах, согласно настоящим монархическим традициям. Для него был изготовлен золотой трон, на котором он сидел в сенате и вершил суд; и теперь он держал в руке скипетр из слоновой кости, а на голове носил золотой венок из лавровых листьев. Для удобства его появления на публичных церемониях Цезарю была предоставлена священная колесница, подобная священной колеснице царей Египта; и у него появилась своего рода гвардия телохранителей, состоявшая из сенаторов и аристократов. Более того, ему было дано право быть похороненным внутри городских стен подобно тому, как Александр Великий остался покоиться в Царском квартале в Александрии. Эти признаки царской власти, если их рассматривать вместе с пожалованным ему титулом императора, передаваемым по наследству, и пожизненным статусом диктатора, который ему вот-вот должны были предложить, указывают на то, что его цель была уже совсем близка. И Цезарь, и Клеопатра, вероятно, жили в то время в состоянии непреходящего возбуждения и ожидания. Все знали, что это носится в воздухе, а Цицерон дошел до того, что написал Цезарю длинное письмо, убеждая его не становиться царем; но Цицерону посоветовали не отсылать это письмо. Бывший консул Луций Аврелий Котта предпринял попытку вставить тонкий клин в эту ситуацию, предложив, чтобы Цезарь стал царем римских владений за пределами Италии, но это предложение не было воспринято с энтузиазмом. Сам Цезарь, по-видимому, был в нерешительности: то ли ему следовало отложить это великое событие до окончания войны с парфянами, то ли нет; и решение этого вопроса, вероятно, вызвало самые горячие споры.

Диктатору больше не было нужды тщательно скрывать свои намерения, и в качестве предварительного шага Цезарь без колебаний объявил народу о своей вере в свое божественное происхождение. Он приказал, чтобы его изображение торжественно проносили вместе с изображениями бессмертных богов. Было издано предписание о возведении храма, посвященного Юпитеру-Юлию, а статую, изображавшую самого Цезаря, поставили в храме Квирина (древнеримский бог войны. – Пер.) с надписью: «Бессмертному богу». В его честь была создана коллегия жрецов-луперков, о которых мы в скором времени узнаем поподробнее, и у него появились жрецы-фламины (жрецы отдельных божеств древнеримского пантеона. – Пер.), что напоминает нам поклонение жрецов фараону Египта. В главных храмах Рима Цезарю были предоставлены почетные места. В тексте клятв, которые давали политические деятели и в которых назывались Юпитер и боги – хранители римлян, теперь призывался гений Цезаря точно так же, как в Египте взывали к Ка, или духу монарха. «Старая национальная вера, – пишет Моммзен, – стала инструментом папства Цезаря». И действительно, можно сказать, что она стала инструментом высшего обожествления Цезаря.

Позиция Клеопатры не могла не подвергнуться влиянию со стороны диктатора; и вполне вероятно, что временами ее высокомерие было оскорбительным. Ее управляющие и придворные из Египта, вероятно, тоже раздражали римлян тем, что не скрывали свое александрийское тщеславие; и почти нет сомнений в том, что многие друзья Цезаря начали относиться к домашнему хозяйству Клеопатры на загородной вилле с растущей неприязнью. Письмо, написанное Цицероном своему другу Аттику, представляет собой интересный комментарий к этой ситуации. По-видимому, Клеопатра благосклонно относилась к великому оратору, политическому деятелю и писателю и обещала ему подарок, достойный его положения, возможно, в ответ на какую-то услугу, которую он ей оказал. «Я терпеть не могу царицу, – пишет Цицерон, – и свидетель ее обещаний Гаммоний знает, что у меня есть веская причина говорить это. То, что она обещала, было действительно вещами научного характера, мне подходящими, такими, которые я мог бы открыто признать даже на общественном собрании. Что касается Сары (слуга), то помимо того, что я считаю его безнравственным негодяем, я также обнаружил, что он склонен держаться со мной высокомерно. Я только один раз видел его в своем доме, и, когда я вежливо спросил его, чем могу быть ему полезен, он сказал, что пришел, надеясь увидеть Аттика. Оскорбительное высокомерие царицы, когда она жила в доме Цезаря на другом берегу Тибра, я тоже не могу вспоминать без боли. Так что мне нет дела до этих людей».

Неприязненное отношение к Цезарю, которое, несомненно, ширилось, в достаточной степени объясняет растущую непопулярность Клеопатры; но, возможно, его усугубляла легкая ревность, которую, вероятно, испытывали римляне из-за пристрастия диктатора ко всему египетскому. Друзьям Цезаря казалось, что он не только моделирует свой будущий трон по образцу трона Птолемеев и утверждает свою божественность в манере, присущей Птолемеям, не только желает сделать Александрию столицей империи, но и использует большое количество египтян для осуществления своих планов. Египетские астрономы провели реформу римского календаря; римский печатный станок был усовершенствован александрийскими чеканщиками; все финансовые приготовления Цезаря, казалось, были возложены на александрийцев; при этом многие публичные зрелища, как, например, морские сражения, разыгранные во время открытия храма Венеры, проводили египтяне (в основном египетские греки. – Ред.). Использование Цезарем подданных Клеопатры, вероятно, в какой-то степени было результатом его желания познакомить своих соотечественников с трудолюбивыми и предприимчивыми александрийцами, которые должны были сыграть такую важную роль в строительстве новой Римской империи.

Шли недели, а планы Цезаря в отношении монархии становились все более определенными. Теперь он, видимо, не считал разумным настаивать на принятии на себя верховной власти до войны с парфянами, так как его долгое отсутствие сразу же после восхождения на трон могло оказаться пагубным для новой должности. К тому же в римском народе появилось сильное неприятие предполагаемого получения Цезарем царской власти, и он, вероятно, сознавал, что не сможет осуществить свои планы без преодоления значительной оппозиции. Плутарх пишет, что «его желание быть царем навлекло на него явную и беспощадную ненависть – факт, который оказался самым убедительным предлогом для тех, кто все это время были его тайными врагами». Много враждебных замечаний делалось в его адрес из-за того, что он не встал, чтобы приветствовать депутацию сената. И Цезарь действительно понял, что необходимо извиниться за свой поступок, сказав, что в это время снова обострилась его старая болезнь. Распространилось сообщение о том, что сам Цезарь хотел бы возвыситься, но Бальб (Бальб Луций Корнелий – римский политический деятель I в. до н. э. – Пер.) сказал ему: «Разве ты не будешь помнить, что ты Цезарь, и требовать почестей по своим заслугам?» А затем, по рассказам, когда диктатор понял, какое он нанес оскорбление, он обнажил шею и сказал своим друзьям, что готов положить свою жизнь, если народ им недоволен. Случаи такого рода показывали, что время еще не полностью благоприятствовало его государственному перевороту; и Цезарь неохотно был вынужден рассмотреть вопрос об отсрочке. С другой стороны, что-то необходимо было сказать в поддержку немедленных действий, и он, наверное, был более или менее готов принять царскую власть, если бы народ на этом настаивал, перед тем как Цезарь отправится на Восток. Но его, вероятно, тревожило положение Клеопатры. Без нее и их младенца-сына создание наследственной монархии было ненужным. Его жена Кальпурния, по-видимому, не могла подарить ему наследника, и в Риме, безусловно, не было другой женщины, которая смогла бы с большим или меньшим успехом сыграть роль царицы, даже если бы она смогла производить на свет сыновей-наследников. Но как же ему немедленно избавиться от Кальпурнии и жениться на Клеопатре, не нанеся оскорбления общественному мнению? Если Цезарь немедленно станет царем и сделает Клеопатру своей женой, сможет ли она с успехом исполнять роль царицы Рима в одиночку в течение примерно трех лет, пока он будет вести войну? Не будет ли гораздо мудрее отправить ее на это время назад в Египет, чтобы она там ожидала его возвращения, а затем жениться на ней и взойти на трон одновременно? Во время его пребывания на Востоке Кальпурния может очень кстати внезапно смертельно заболеть, и ни один человек не осмелится приписать ее смерть ему и мастерству аптекаря.

Завещание, которое теперь составил или подтвердил Цезарь, учитывая свой отъезд, ясно показывает, что его желание монархической власти было несовместимо с его нынешним брачным статусом. Без царицы и сына-наследника не имело смысла создавать трон, так как Цезарь уже получил абсолютную самодержавную власть пожизненно. Ведь если этот пост не будет безоговорочно передан его сыну Цезариону, не имело смысла стремиться к немедленному восхождению на трон. Поэтому в своем завещании, которое было составлено с учетом его возможной смерти до того, как он поднимется на свой будущий трон, Цезарь просто разделил свое имущество, отдав часть его государству, а часть своим родственникам, причем значительную долю получил его любимый племянник Октавиан. К завещанию прилагалось дополнительное распоряжение, в котором назначалось большое количество опекунов любого его потомства, которое, возможно, произведет на свет Кальпурния после его отъезда. Но его так мало интересовало это расплывчатое непредвиденное обстоятельство, что он, видимо, не оставил никакого финансового обеспечения для такого ребенка. Оставлять деньги Клеопатре или ее сыну не было нужды, так как она сама была сказочно богата. Нет сомнений в том, что это завещание он планировал уничтожить, если взойдет на трон до своего отъезда, и впоследствии стали считать, что он действительно написал еще одно завещание в пользу Цезариона, которое следовало использовать, если ему будет предложена корона. Но если, как кажется вероятным сейчас, это событие будет отложено до возвращения Цезаря, разделение его собственности между наследниками должно было стать самым лучшим урегулированием его дел в случае, если он умрет на Востоке. Пока Цезарь не получил корону, не было возможности упоминать Клеопатру или Цезариона в пожеланиях в завещании, ведь, если Цезарь умрет в Парфии или Индии, будучи по-прежнему диктатором, его надежды на основание династии, его план сочетаться законным браком с царицей Египта, его замыслы воспитать Цезариона так, чтобы он пошел по его стопам, да и вообще все его масштабные честолюбивые замыслы рухнут. Цезарь не был человеком, который очень заботился об интересах других людей; и в случае с Клеопатрой он был совершенно готов оставить ее сражаться за себя в Египте, случись ему отправиться в те небесные сферы, где ему от нее не будет никакой пользы. Его страсть к ней теперь, по-видимому, поостыла, и, хотя Цезарь все еще, вероятно, получал удовольствие от ее общества и в значительной степени был открыт для ее влияния, ее главная привлекательность для него в эти последние дни состояла в признании ее годной для того, чтобы взойти на новый трон рядом с ним. Она, со своей стороны, несомненно, сохранила во многом свою старую любовь к нему, и, несмотря на его усиливающуюся раздраженность и чудаковатость, она, видимо, щедро одаряла преданностью любящей молодой женщины великого стареющего героя.

Цезарь действительно выглядел старше своего возраста. На знаменитом его скульптурном портрете, который в настоящее время хранится в Лувре, он изображен осунувшимся и старым. Ему еще не было шестидесяти, но видимость молодости ушла из него, а годы и болезнь тяжелым грузом легли на его худощавую фигуру. Неукротимый дух и увлекающаяся натура Цезаря вели его по жизни, позволяя достигать поставленных целей, но теперь возникали большие сомнения, сможет ли он выдержать трудности войны, которая ему предстояла. Его нездоровье, очевидно, вызывало у Клеопатры сильнейшую тревогу, так как все ее надежды были связаны с Цезарем и с тем днем, когда он сделает ее владычицей римского мира. Тот факт, что теперь Цезарь решал вопрос об отсрочке создания монархии до окончания войны с Парфией, вероятно, стал для нее тяжелым ударом, так как были основания бояться того, что его силы иссякнут прежде, чем поставленная задача будет выполнена. Более трех лет она вместе с Цезарем работала над заложением основ их общего трона, и теперь, отчасти из-за нежелательности отъезда из Рима на такое долгое время сразу же после возложения короны, отчасти из-за затруднений с Кальпурнией, а отчасти из-за враждебного отношения многих известных людей к идее монархии, Цезарь решил на три года отложить этот переворот, который для Клеопатры, по-видимому, означал не только осуществление всех ее личных и династических честолюбивых замыслов, но и на самом деле был единственным средством, с помощью которого она могла спасти Египет от включения его в число римских владений или сохранить трон для своего сына. Во второй филиппике (обличительная речь, по названию речи Демосфена против Филиппа, царя Македонии, в защиту независимости Афин. – Пер.) Цицерон говорит о Цезаре, что, «планируя в течение многих лет свой путь к царской власти с большими трудами и многими опасностями, он осуществил свой план. Публичными зрелищами, монументальными зданиями, взятками и пирами он расположил к себе бездумную толпу. Своих собственных друзей он привязал к себе покровительством, своих противников – демонстрацией терпимости». И все же, когда цель уже была близка, он начал колебаться, считая, что лучше дождаться, когда его вознесет на трон волна народного восторга, которая, безусловно, обрушится на Рим, когда он приведет назад с Востока своих легионеров-победителей, нагруженных добычей, и проведет по улицам столицы плененных царей сказочного Востока, закованных в золотые цепи. Эта отсрочка была, вероятно, почти невыносимой для Клеопатры, и, возможно, в результате некой договоренности между ней и диктатором с Антонием, который теперь, вероятно, был постоянным гостем на вилле Цезаря, произошло событие, которое поставило ребром вопрос о дне установления монархии.

15 февраля в Риме проводились Луперкалии – ежегодные празднества очищения и плодородия (в честь бога Фавна. Как покровитель стад, Фавн имел прозвище Луперк [от лат. lupus – волк и arceo – охранять, оберегать] – то есть «защитник от волков». – Ред.). В этот день все население, патриции и плебеи, были в праздничном настроении. Во время луперкалий в жертву Фавну приносили козлов. Затем жрецы-луперки вырезали из шкур принесенных в жертву животных ремни, februa, и, используя их как кнуты, начинали бег по городу, нанося удары этими кнутами любой женщине, которая им повстречается. Считалось, что удар такого кнута избавляет от бесплодия и облегчает роды, и любая женщина, которая хотела стать матерью, должна была терпеть удары, которые эти двое мужчин с силой наносили. Вообще февраль, который тогда у римлян был последним месяцем, считался месяцем очищения, отсюда и название (februarius – очистительный).

Мне кажется несомненным, что эта церемония изначально имела отношение к египетским обрядам, связанным с богом плодородия Мином, Паном долины Нила. Этого бога обычно изображают толстым мужчиной с большим пенисом, часто одна рука Мина поднята вверх, другая рука сжимает цеп. Уже в период Нового царства в Египте была образована триада, куда входили Мин, Решеп и Кадеш. (Решеп – финикийский бог-творец, импортированный в Египет при XVIII династии; изображался в виде бородатого мужчины, держащего в руках палицу и копье или копье и анх [символ жизни], над его шлемом поднималась голова газели – священного животного, ассоциирующегося с Астартой. Кадеш – сирийская западносемитская богиня, импортированная при XI династии; как одна из форм Астарты, изображалась в облике лунной богини, стоящей обнаженной на спине львицы. В одной руке она держит цветок лотоса и нечто похожее на зеркало, а в другой руке зажаты две змеи. – Ред.) Мы мало знаем о церемониях, совершавшихся в Египте, но нет причин сомневаться в том, что эти ритуалы были в основе своей схожими с римскими обрядами. Козлы, которых приносили в жертву в Риме, вероятно, связаны с египетскими баранами, которых приносили в жертву Мину (подобное сходство в отрядах и верованиях неудивительно, поскольку цивилизационное ядро Древнего Египта имеет северное происхождение. – Ред.).

Что ж, вполне возможно, что в Александрии Клеопатра и Цезарь познакомились с египетским аналогом римских луперкалий, и можно осторожно предположить, что, раз Цезарь считался в этой стране богом, который оплодотворил царицу, он мог – в Египте – отождествляться каким-то образом с этими обрядами. Разумеется, можно представить себе, что Клеопатра обратила внимание Цезаря на сходство между двумя церемониями и навела его на мысль, что он является или действовал некоторым образом как Фавн. Цезарь же практически отождествил Клеопатру с Венерой Генетрикс, богиней плодородия, и он вполне мог приписать себе способности соответствующего бога, который выступал в Риме в роли египетского Мина, с которым жрецы Нила уже тесно связали Цезаря. Диктатор, разумеется, проявил живейший интерес к старинному народному празднику в Риме. И если его отождествляли с Мином в Египте, то в Риме наверняка с Фавном, если вспомнить его бессовестное отношение к представительницам противоположного пола и успешную тактику в подходе к ним.

В этот день в 44 г. до н. э. Цезарь, бледный и изнуренный, сидел на золотом троне на форуме, одетый в великолепный наряд, чтобы лицезреть празднества, когда внезапно в поле его зрения появился крепкий Антоний, разгоряченный от бега, наносящий удары ремнями направо и налево; ему, без сомнения, доставляли удовольствие грубые шумные шутки, выходящие за рамки приличий. За ним следовала возбужденная и громогласная толпа, и вполне вероятно, что и Антоний, и его спутники при этом проявили уважение к величественной фигуре диктатора и приветствовали его как Фавна-Луперка и царя празднеств. Пользуясь воодушевлением момента и действуя согласно договоренности, заключенной заранее с Клеопатрой или с самим Цезарем, Антоний вышел вперед и протянул диктатору царский венец, увитый лавром, одновременно предлагая ему царский трон Рима. Цезаря, как мы видели, уже приветствовали на публике как бога на земле, а теперь Антоний обратился к нему в образе Фавна-Луперка, прося его принять земной трон, как он уже принял трон небесный. Как только он заговорил, вопль одобрения раздался из рядов сторонников Цезаря, которые с этой целью были расставлены в различных уголках Римского форума. Но, к смятению Цезаря, приветственные крики не были подхвачены толпой, которая тихо выразила свое неодобрение. И диктатор, таким образом, был вынужден отказаться от предложенной короны, несмело демонстрируя свое пренебрежение. Это было принято всеобщими аплодисментами, и толпа отчетливо продемонстрировала свое настроение. Антоний снова протянул ему венец, и снова раздались лишь отдельные и не очень естественные крики его сторонников. После этого Цезарь, принимая эту ситуацию с максимально возможным тактом, решительно отказался взять венец; при этом толпа снова разразилась аплодисментами. Затем Цезарь распорядился, чтобы корону отнесли в Капитолий и чтобы в официальном календаре появилась запись о том, что он отказался от нее. Вероятно, Антоний, поняв, что был сделан неправильный ход, выкрутился из ситуации с шуткой, снова принялся лупить всех своим волшебным ремнем и повел толпу за собой с форума с таким же шумом и гамом, с каким он на нем появился.

Теперь шансы на немедленное получение царских полномочий стали еще более зыбкими. Цезарь планировал отправиться в Парфию приблизительно через месяц; и ему, вероятно, стало очевидно, что его надежды на трон следует отложить до той поры, пока не закончится грядущая война. В отношении Клеопатры ему ничего не оставалось делать, только просить ее готовиться к возвращению в Египет и там ожидать, пока он не завоюет Восток. И в течение последующих нескольких недель разочарованная и встревоженная царица, похоже, занялась приготовлениями к отъезду. Светоний пишет, что Цезарь в эти последние дни их совместного пребывания завалил ее подарками и наградами; он, несомненно, как мог, поддерживал ее, говоря о своих больших надеждах и честолюбивых планах на будущее. Еще был шанс, что монархия будет создана до войны, так как ходили разговоры о том, что Антоний со своими друзьями еще раз собирается предложить корону Цезарю в мартовские календы. Но Клеопатра не смела слишком сильно надеяться на это событие, помня о неудаче на луперкалиях. Для царицы, которая к этому времени предполагала уже сидеть на римском троне, обнадеживающие слова Цезаря были слабым утешением. Вероятно, она погрузилась в атмосферу мрачных предчувствий, когда распоряжалась упаковкой вещей и движимого имущества и готовилась вместе со своим ребенком к долгому путешествию по Средиземному морю в свое небогатое событиями царство Египет.

Глава 7
Вдова

Нет причин сомневаться в том, что Антоний, которому суждено сыграть такую важную роль на последующих страницах этой истории, несколько раз видел Клеопатру. После его примирения с Цезарем в начале лета 45 г. до н. э. он, вероятно, был постоянным гостем на вилле диктатора; и, как мы в скором времени увидим, его поддержка Клеопатры в отношении завещания Цезаря наводит на мысль о том, что ее привлекательность не была им не замечена. Как мы уже видели, Антоний познакомился с Клеопатрой и был уже пленен ею десятью годами ранее, когда он вошел в Александрию с Габинием, чтобы посадить ее отца Авлета на его шаткий трон. Он был человеком с импульсивным и переменчивым характером, и трудно точно определить его отношение к Цезарю в это время. Пока диктатор был в Египте, Антоний занимался делами Цезаря в Риме, но из-за ссоры после своего возвращения из Александрии Цезарь отстранил его от службы. Вполне естественно, что по этой причине Антоний испытывал сильные враждебные чувства к диктатору, и ходили даже слухи, что он хотел убить его. Но после войны в Испании ссора была забыта, и, как мы уже видели, именно Антоний предложил Цезарю корону на луперкалиях. Несмотря на это, Цезарь, по-видимому, не до конца ему доверял, хотя теперь Антоний был признан самым горячим сторонником партии Цезаря.

К 1 марта в рядах заговорщиков насчитывалось шестьдесят или восемьдесят сенаторов, которые в основном были друзьями диктатора; и если бы тогда Цезарь попытался провозгласить себя царем, его сразу убили бы. Однако ходило слишком много слухов о заговорах против него, чтобы предпринять такой шаг, так что дни проходили без каких-либо событий. Цезарь запланировал свой отъезд из Рима на Восток 17 марта, и считалось возможным, что его последнее посещение сената 15 марта или его отбытие из столицы может оказаться тем моментом, когда в его пользу будет проведена демонстрация, в ходе которой в качестве прощального подарка Цезарю будет предложена корона. Поэтому заговорщики решили покончить с Цезарем 15 марта, в день мартовских ид, когда Цезарь, вероятно, в последний раз придет в римский сенат как диктатор.

Необычный сумрак окутал Рим в этот день, и, возможно, из-за слухов, что зреет заговор, вокруг актеров этой незабываемой драмы сгустилась атмосфера, предвещавшая беду. Цезарь в своей обычной деловой манере занимался подготовкой к Восточной кампании и собирал на нее средства со своей обычной беспринципностью и сообразительностью; но не требуется никакого воздействия на историческое воображение, чтобы заметить его подавленное состояние, которое, вероятно, разделяли с ним его сторонники. Большинство заговорщиков были друзьями и коллегами Цезаря – людьми (таких было много), которых он простил за прошлые прегрешения во время гражданской войны и сделал их доверенными лицами в своей администрации. В тот момент Цезарь, по-видимому, жил с Кальпурнией в своей городской резиденции и был настолько занят делами, что не мог часто приходить к Клеопатре. Поэтому царица, вероятно, страдала, пребывая в состоянии тревожного ожидания. Мартовские календы, когда ожидалось провозглашение монархии, прошли; и теперь диктатор мог предложить ей лишь одну последнюю надежду на осуществление их совместного плана до его отъезда. Вероятно, Цезарь сказал ей, что в отношении трехлетнего Цезариона она не может на что-то рассчитывать, пока не будет создан трон; сейчас явно не тот момент, когда можно оставлять ребенка своим наследником. Племяннику Цезаря Октавиану, активному и энергичному молодому человеку, придется стать его преемником в случае смерти диктатора, а его огромное состояние будет поделено. Вероятно, Цезарь вспомнил об убийстве юного сына Александра Великого после смерти его отца и не желал, чтобы его собственный мальчик был точно так же зарезан своими алчными опекунами (в 309 г. до н. э., через 12 лет после смерти в 323 г. до н. э. Александра Македонского, его сын Александр и мать Роксана [дочь бактрийского аристократа Оксиарта] были умерщвлены по приказанию Кассандра [сына полководца Александра Антипатра], контролировавшего Македонию [ранее Кассандр казнил и мать Александра Олимпиаду]. – Ред.). И все же Клеопатра откладывала свой отъезд в надежде на то, что великое событие произойдет 15 марта, чтобы, по крайней мере, вернуться в Египет, зная о том, что статус жены Цезаря ей обеспечен.

Угнетенное состояние необычно действовало на нервы людей, и начали распространяться рассказы о зловещих знаках, предвещающих беду, и чудесах. В небе появлялись необъяснимые огни, а глубокой ночью слышался ужасный шум. Кто-то сказал, что видел несколько призраков в человеческом облике, которые боролись друг с другом; они пылали, как будто были раскалены докрасна. А в другой раз было замечено появление множества странных птиц на Римском форуме, что было дурным знамением. Однажды, когда Цезарь совершал жертвоприношение, обнаружилось, что у жертвы нет сердца, – это было самым плохим предзнаменованием. В других случаях ежедневные гадания оказывались чрезвычайно неблагоприятными. Старая гадалка, которая, наверное, слышала о заговоре, предупредила диктатора, чтобы он остерегался Мартовских ид, но Цезарь, смелость которого всегда была феноменальной, не позволил этому предсказанию изменить его планы.

Вечером 14 марта, накануне ужасных Мартовских ид, Цезарь ужинал со своим другом Марком Лепидом, и, когда подписывал какие-то письма, принесенные ему на утверждение, их беседа случайно переключилась на тему смерти. Цезарю был задан вопрос, какой конец он предпочел бы. Диктатор, быстро подняв взгляд от бумаг, решительно сказал: «Внезапный!» Значение этого ответа его друзья поняли через несколько часов. Плутарх повествует, что в тот вечер, когда Цезарь лежал в постели, вдруг, словно от внезапного порыва ветра, все двери и окна его дома распахнулись, впустив в него яркий лунный свет. Кальпурния спала рядом с ним, но он заметил, что она бормочет невнятные слова и плачет, словно от сильнейшего горя. Когда Цезарь ее разбудил, она сказала, что ей приснилось, будто его убили. Цезарь понял, что такой сон является, вероятно, результатом ее страхов в отношении правдивости предсказания гадалки, но в то же время ее горячая просьба, чтобы он на следующий день не выходил из дому, произвела на него сильное впечатление.

Утром заговорщики собрались в той части правительственного здания, где в тот день должен был заседать римский сенат. Выбранным местом был поддерживаемый колоннами портик, примыкающий к театру, в задней части которого имелась глубокая ниша, где стояла статуя Помпея. Некоторые заговорщики были государственными чиновниками, которые выступали в роли судей и занимались слушанием дел, вынесенных на их решение. Говорят, что ни один из них своим поведением не выдал свою нервозность или недостаточную заинтересованность в этих общественных делах.

Но самообладание начало покидать их, когда обнаружилось, что диктатор откладывает свой выход из дому. Распространилась весть о том, что он принял решение не приходить в этот день в сенат, и вскоре стало понятно, что это можно истолковать как то, что он раскрыл заговор. Их смятение было таким, что они наконец послали некоего Децима Брута Альбина, друга диктатора, которому тот очень доверял, в дом Цезаря, чтобы он поторопил его. Децим обнаружил, что под влиянием ночных страхов Кальпурнии диктатор готовится отложить заседание сената; на его решение также повлиял тот факт, что он получил сообщение от авгуров, в котором говорилось, что в этот день жертвоприношения предвещают беду. В этом затруднительном положении Децим сделал Цезарю заявление, правдивость которого в настоящее время установить невозможно. Он сказал диктатору, что сенат единогласно решил даровать ему в тот день титул царя всех римских владений за пределами Италии и разрешить ему носить царскую корону в любом месте на земле или на море, кроме Италии. Он добавил, что Цезарю не стоит давать сенаторам повода говорить, что он проявил к ним неуважение, отложив заседание по такому важному случаю из-за дурного сна женщины.

Услышав эту весть, Цезарь, вероятно, испытал ликующее возбуждение. Желанный момент настал. Наконец его сделают царем, а провинции, которые будут ему переданы, очевидно, станут первой частью более богатого дара, который он, несомненно, получит со временем. Сомнения и мрачное настроение последних недель мгновенно улетучились, так как в этот день он станет монархом огромной империи. Какое значение имело то, что в самом Риме он будет просто диктатором? Он перенесет свою царскую столицу в другое место, например в Александрию или на место Трои. Он сразу же получит возможность жениться на Клеопатре и объединить ее владения со своими. Кальпурния может пока оставаться женой диктатора в Риме, а его племянник Октавиан может быть его официальным наследником; но за пределами его родины его супругой должна стать царица Клеопатра, а его собственный малолетний сын должен стать его наследником и преемником. Неуместность этой ситуации проявится так скоро, что Рим быстро признает его царем в Италии так же, как и за ее пределами. Вероятно, Цезарь часто обсуждал с Клеопатрой возможности такого решения этой проблемы, так как идея сделать его царем за пределами Италии была выдвинута несколько недель тому назад, и, наверное, теперь он подумал о том, как удивлена и обрадована будет царица неожиданным решением сената принять этот абсурдный план. Как только он женится на владычице Египта и сделает Александрию одной из своих столиц, его владения станут поистине египетско-римской империей; а когда, наконец, Рим пригласит его править также и в Италии, ситуация будет выглядеть так, что это Египет присоединяет к себе Рим, а не Рим – Египет. Как это развеселит Клеопатру, династия которой так долго боялась угасания по вине римлян!

Поднявшись на ноги и взяв Децима за руку, Цезарь сразу же, отбросив все дурные предчувствия, отправился в сенат, полный уверенности и надежды. На улице два человека – один слуга, а другой преподаватель логики – делали попытки раскрыть ему глаза на грозящую ему опасность, а гадалка, которая призывала его опасаться мартовских ид, снова повторила свое предостережение. Но Цезарь уже не мог отказаться от предстоящих волнений этого дня, а риск пасть от руки наемного убийцы, возможно, был для него тем самым фактором, который действительно доставлял ему большое удовольствие, так как Цезаря всегда воодушевляло присутствие опасности.

Когда Цезарь вошел в здание, все сенаторы встали, почтительно приветствуя его. Когда диктатор сел на свое место, один из заговорщиков, по имени Туллий Цимбер, подошел к нему, якобы с целью попросить его простить его ссыльного брата. Другие заговорщики сразу же собрались вокруг, подойдя так близко, что Цезарь был вынужден приказать им отойти. Затем, возможно заподозрив их замысел, он внезапно вскочил на ноги; Туллий схватил его тогу и сдернул ее с него, тем самым оставив на его худощавом теле лишь легкую тунику. Сенатор по имени Каска, которого диктатор только что наградил повышением, мгновенно ударил его в плечо кинжалом. Борясь с ним, Цезарь громко закричал: «Ты негодяй, Каска! Что ты делаешь?» В следующее мгновение брат Каски нанес ему удар ножом в бок. Кассий, которому Цезарь сохранил жизнь после Фарсала, ударил его в лицо; Буколиан вонзил ему нож между лопаток, а Децим Брут, который недавно уговаривал его прийти в сенат, ранил его в пах. Цезарь дрался за свою жизнь, как дикий зверь. Он наносил удары направо и налево своим stilus и, истекая кровью, сумел вырваться из круга ножей к пьедесталу статуи своего старого врага Помпея. Цезарь схватил еще раз Каску за руку, когда вдруг увидел своего любимца Марка Брута, который шел на него с обнаженным кинжалом; задыхаясь, диктатор произнес: «И ты тоже, Брут, – мой сын!» – и упал, умирая, на землю. Тут же шайка убийц окружила его и принялась наносить его распростертому телу удары ножами, раня друг друга в возбуждении и чуть ли не спотыкаясь, налетая на Цезаря, лежащего в луже крови.

Как только все признаки жизни покинули тело, заговорщики повернулись к сенаторам, но, к их удивлению, они увидели, что те, как сумасшедшие, устремились вон из здания. Брут подготовил речь, с которой он должен был выступить, как только убийство свершится, но через несколько минут в сенате уже никого не было. Поэтому он и его товарищи растерялись и не знали, что делать, но наконец они вышли из здания, несколько нервно размахивая кинжалами и выкрикивая лозунги о свободе и республике. При их приближении все разбегались по домам; а Антоний, боясь, что его тоже убьют, переоделся и поспешил переулками к себе домой. Заговорщики зашли в Капитолий и оставались в нем, пока делегация сенаторов не убедила их спуститься на форум. Здесь, стоя на ростре (трибуна на форуме Древнего Рима, украшенная носами кораблей, захваченных у неприятеля. – Пер.), Брут обратился к собравшимся, которые были довольно благожелательно настроены к нему; но когда другой оратор, по имени Цинна, начал резко обвинять мертвого Цезаря, люди снова загнали заговорщиков в Капитолий, где они провели ночь.

Когда стемнело и шум утих, Антоний направился к форуму, куда, как он слышал, перенесли тело Цезаря, и здесь при свете луны он еще раз посмотрел в лицо своего самоуверенного старого повелителя. Здесь он также встретил Кальпурнию и, очевидно, по ее просьбе взял на хранение все документы и ценности диктатора.

На следующий день, по предложению Антония, была провозглашена всеобщая амнистия, и все вопросы стали обсуждаться доброжелательно. Тогда было решено, что следует открыть завещание Цезаря, но его содержание стало, по-видимому, сюрпризом для обеих сторон. Умерший завещал каждому римскому гражданину 300 сестерциев, отдав также римскому народу свои обширные поместья и сады на другом берегу Тибра, где в то время проживала Клеопатра. Три четверти оставшегося имущества были завещаны Октавиану, а последняя четверть была поделена между его двумя племянниками Луцием Пинарием и Квинтом Педием. В дополнительном распоряжении Цезарь написал, чтобы Октавиан был его официальным наследником, и назвал имена нескольких опекунов своего сына, если таковой родится после его смерти.

Тело мертвого Цезаря было выставлено для прощания на форуме в течение пяти дней, пока волнения в городе бушевали, не ослабевая. Наконец, похороны были назначены на 20 марта, и ближе к вечеру Антоний пошел на форум, где увидел вокруг тела стенающую и причитающую толпу, солдат, бряцающих щитами, и женщин, издающих жалобные крики. Антоний начал петь погребальную песнь, восхваляющую Цезаря; каждые несколько секунд он делал паузу, чтобы протянуть руки в сторону умершего и разразиться громкими рыданиями. В эти интервалы толпа подхватывала погребальную песнь и выражала свое горе в печальной музыке, которую было принято играть на похоронах, и монотонно декламировала стихотворение Акция, в котором были такие строки: «Я спас тех, от кого принял смерть». Некоторое время спустя Антоний поднял на острие копья одежду, пронзенную многочисленными ударами ножей, и, стоя возле этих ужасных следов преступления, он произнес свою знаменитую похоронную речь над телом убитого диктатора. Когда Антоний сообщил людям о том, что подарил им Цезарь, и воздействовал на их чувства, выставив напоказ его залитую кровью одежду, толпа пришла в неистовую ярость в отношении заговорщиков, поклявшись отомстить всем и каждому из них в отдельности. Кто-то вспомнил речь, с которой выступил Цинна накануне, и сразу же раздались крики с требованиями его крови. В этой толпе случайно оказался малоизвестный поэт, которого тоже звали Цинна; и, когда его друг назвал его этим ненавистным всем именем, люди, стоявшие в непосредственной близости к нему, подумали, что это и есть тот негодяй, о котором кричит толпа. Поэтому они схватили несчастного человека и без дальнейших вопросов разорвали его на куски. Затем они похватали лавки, столы и все деревянные предметы, которые оказались под рукой, и там же, посреди этого священного общественного здания, соорудили огромный погребальный костер, на вершину которого они поместили тело диктатора, лежащее на пурпурно-золотом полотнище. С помощью факелов костер был зажжен, и пламя быстро разгорелось, освещая кровожадные лица в толпе вокруг костра и отбрасывая нелепые тени на освещенные огнем стены и колонны прилегающих зданий, а за клубами дыма скрылась из вида луна, которая уже поднималась над окрестными крышами и фронтонами. Вскоре изувеченное тело Цезаря исчезло в огненном вихре; и тогда зрители, похватав пылающие головни из костра, ринулись по улицам, чтобы сжечь дома заговорщиков. Погребальный костер продолжал тлеть всю ночь, и, наверное, прошло много часов, прежде чем в город вернулось спокойствие. На следующий день страсти толпы улеглись благодаря объединенным усилиям всех государственных деятелей, и сенат проголосовал за амнистию в отношении всего, что случилось. Брут, Кассий и главные заговорщики получили хорошие должности в провинциях, находящихся далеко от Рима, а дела столицы остались по большей части в руках Антония. 18 марта, спустя три дня после смерти Цезаря, Антоний и Лепид спокойно пригласили Брута и Кассия на большой ужин, и таким образом на тот момент мир был восстановлен.

Тем временем состояние Клеопатры, вероятно, было ужасным. Она не только потеряла своего самого дорогого друга и бывшего любовника, но вместе с его смертью она потеряла и огромное царство, которое он ей обещал. Она больше не была предполагаемой царицей римского мира; за один миг она снова стала просто правительницей Египта, сидящей на непрочном троне. К тому же она, вероятно, предполагала, что ее собственная жизнь в опасности, равно как и жизнь маленького Цезаря. Содержание завещания диктатора для Клеопатры, вероятно, было еще одним потрясением, хотя она, наверное, уже знала его. Возможно, Клеопатра с горечью думала о том, что даже еще один день мог все изменить для нее в этом отношении. Наверное, сенат действительно собирался предложить Цезарю трон провинций в этот фатальный день Мартовских ид, и в таком случае Цезарь, безусловно, изменил бы свое завещание, чтобы оно соответствовало новой ситуации, если он на самом деле этого уже не сделал, как говорят некоторые. Была причина предполагать, что такое завещание в пользу Цезариона было действительно написано, но, если так оно и было, его нигде не нашли, и, возможно, оно было уничтожено Кальпурнией. Что оставалось делать Клеопатре? Когда Октавиан заявит права на собственность и почести, которые Цезарь завещал ему? Следует ли ей немедленно провозгласить своего малолетнего сына законным наследником или бежать из этой страны?

Для меня нет сомнений в том, что в этой дилемме Клеопатра должна была посоветоваться с Антонием, единственным человеком, который крепко держал в руках запутанные нити этой ситуации. Вероятно, она умоляла его поддержать притязания ее сына. Если народ не признает, что Цезарион сын Цезаря, то мальчика, без сомнения, перестанут принимать в расчет, и в конце концов он, по всей вероятности, лишится даже своего египетского трона. Если же, с другой стороны, при поддержке Антония Цезарь будет официально признан ребенком диктатора, то появится реальный шанс того, что не располагающий к себе Октавиан может быть навсегда отстранен от власти. Симпатия Цезаря к этому своему неприметному племяннику возникла во время войны в Испании. Этот молодой человек, хоть он и был еще слаб после серьезной болезни, отправился в Испанию, чтобы присоединиться к Цезарю, столь проворно, что вызвал восхищение дяди. Октавиан пережил кораблекрушение и в конце концов добрался до лагеря Цезаря по дорогам, кишащим врагами, и сражался с ним бок о бок. Теперь он учился в Аполлонии (совр. Созопол в Болгарии. – Ред.) и планировал присоединиться к Цезарю по дороге на Восток. Если бы ему можно было помешать приехать в Рим, козыри оказались бы в руках царицы, и я придерживаюсь того мнения, что она, вероятно, обратилась к Антонию с каким-то таким предложением, чтобы решить это затруднение. Антоний, со своей стороны, вероятно, понимал, что с воцарением Октавиана на месте Цезаря его собственная власть кончится, но если он поддержит малолетнего Цезариона, то сам останется всемогущим регентом на многие грядущие годы. Антоний мог бы даже занять место умершего Цезаря в качестве мужа Клеопатры и взойти на трон, пользуясь правом своего пасынка.

Поэтому Антоний, видимо, уговорил Клеопатру остаться на некоторое время в Риме; вскоре он объявил в сенате, что Цезарь признал маленького Цезариона своим законным сыном. Это заявление тут же отверг Оппий, который поддерживал притязания Октавина; в конце концов этот человек взял на себя труд написать короткую книжку в опровержение слов Антония.

Теперь консулом в Риме стал молодой Долабелла (он стал бы консулом на 44 г. до н. э., если бы не смерть Цезаря. – Ред.) и, будучи с Антонием в плохих отношениях, сразу же продемонстрировал свое враждебное отношение к друзьям погибшего диктатора различными насильственными действиями в отношении их. Перед смертью Цезарь отдал Долабелле провинцию Сирия, а Антонию – Македонию. Но теперь сенат, чтобы избавиться от нежелательного присутствия в Риме убийц диктатора, отдал Македонию и Сирию Марку Бруту и Кассию, и эти двое теперь собирали войска, чтобы спокойно войти в свои владения. Поэтому у Антония и Долабеллы была политическая причина для объединения своих сил; и вскоре мы видим, что эти двое предпринимают совместные действия, чтобы низвергнуть Брута и Кассия.

Некоторое время спустя в Рим, охваченный общественными волнениями, приходит весть о скором приезде молодого Октавиана, которому почти девятнадцать лет и который едет, чтобы заявить о своих правах. И город, отложив в сторону вопрос о заговорщиках, раскалывается на два лагеря: одна часть населения поддерживает новоприбывшего, а другая держит сторону Антония. Обычно историки утверждают, что Антоний боролся исключительно за свои интересы, желая устранить Октавиана и занять высокое положение Цезаря силой оружия. Если это так, то почему он объявил в сенате, что Цезарион ребенок диктатора? Что он мог противопоставить притязаниям Октавиана, если не интересы сына Цезаря? Мы увидим, что в последующие годы он всегда заявлял права на римский трон от имени маленького Цезариона. И я предположу, что Антоний в какой-то степени уже занял такую позицию.

Теперь все стали всерьез бояться, что немедленно начнется гражданская война. Ситуация была такая угрожающая, что Клеопатре посоветовали уехать вместе со своим сыном из Рима в Египет и там ожидать исхода борьбы. Действительно, вполне вероятно, что Антоний побуждал ее вернуться на родину, чтобы собрать войска и корабли для его поддержки. Как бы то ни было, царица покинула Рим за несколько дней до 15 апреля, когда Цицерон написал Аттику из Синуэссы, расположенной неподалеку от Рима (ближе к Неаполю. – Ред.), о том, что она спасается бегством.

Когда она плыла на корабле по Средиземному морю в Египет, в ее голове, наверное, возникали сотни планов и замыслов на будущее. Отчаяние, которое ее охватило после смерти диктатора и крушения всех грандиозных надежд, теперь, наверное, сменилось горячим желанием начать борьбу заново. Цезарь был мертв, но его великая личность будет жить в его маленьком сыне, которого, как она верила, Антоний будет защищать, так как, делая это, он будет способствовать своим собственным честолюбивым замыслам. Легионы, оставленные в Александрии диктатором, несомненно, окажут Клеопатре поддержку; а она использует всю мощь и все богатство Египта против Октавиана. Клеопатра поведет войну ради создания того трона, за установление которого Цезарь отдал свою жизнь; и ее оружие будет направлено против той формы демократического правления, которую диктатор, возможно по ее настоянию, попытался низвергнуть, но которую человек с характером Октавиана, по ее мнению, будет поддерживать. Ее могучий Цезарь будет смотреть со звезд и направлять ее; он будет вести их сына к исполнению их замыслов, ведь сейчас он стал поистине богом среди богов. Недавно в течение семи дней в небе была видна пылающая комета, и все были убеждены, что это душа убитого диктатора стремительно несется в небеса. Даже теперь необычная дымка закрывала солнце, словно свет этого небесного тела потускнел при приближении божественного Цезаря. Перед своим отъездом из Рима царица слышала, что жрецы и общественные деятели называли Цезаря настоящим богом; и, может быть, после его смерти она уже видела его статуи со звездой во лбу, символизирующей божественную сущность. Конечно, теперь он не покинет Клеопатру, свою царицу и божество; и он не позволит их сыну исчезнуть во мраке. Со своих высоких сфер он будет защищать ее ударами своих молний и придет к ней на помощь на крыльях ветра. Так что у Клеопатры не было причин для отчаяния, и с этим удивительным оптимизмом, который, видимо, был характерен для ее натуры, она настроила свое активное мышление на мысли о будущем, сосредоточившись на обязанностях, которые ее ожидали. Когда Цезарь познакомился с Клеопатрой в Египте, она была безответственной девчонкой. Теперь она стала женщиной с проницательным умом, наделенной огнем и бесстрашием своих отважных предков и готовой сражаться со всей своей беспринципной энергией, прокладывая себе путь на вершину своих честолюбивых замыслов. К тому же теперь у нее на руках был козырь в лице ее маленького сына, который по всем законам природы был законным наследником трона.

Часть вторая
Антоний и Клеопатра

Ц е з а р ь. Я пришлю тебе прекрасный подарок из Рима.

К л е о п а т р а. Красоту из Рима в Египет, вот уж действительно! Что такого может дать Рим, чего не может мне дать Египет?

Ц е з а р ь. Ты забываешь о сокровищах, которыми славится Рим, мой друг. Их нельзя купить в Александрии.

А п о л л о д о р. Что это, Цезарь?

Ц е з а р ь. Его дети. Ну же, Клеопатра, прости меня и пожелай мне счастливого пути, а я пришлю тебе человека, римлянина от макушки до пят, благороднейшего из римлян; не старого и годного под нож; не с тощими руками и с холодным сердцем; не прячущего лысую голову под лавровым венком завоевателя, не сгорбленного под тяжестью мира, лежащего на его плечах, а проворного и цветущего, сильного и молодого, надеющегося утром, сражающегося днем и пирующего вечером. Возьмешь такого в обмен на Цезаря?

К л е о п а т р а (дрожа). Имя, его имя?

Ц е з а р ь. Может быть, Марк Антоний?

Она бросается в его объятия.

Бернард Шоу

Глава 8
Геркулес

Когда Антоний и Октавиан впервые встретились после смерти Цезаря, первый пользовался доверием народа и без колебаний посоветовал Октавиану не пытаться заявлять свои права на наследство. Он унижал молодого человека, говоря ему, что он безумец, если считает себя способным взять на себя обязанности наследника диктатора в таком юном возрасте. В результате такого отношения между ними быстро начались раздоры. Однако в августе 44 г. до н. э. состоялось примирение; а уже в начале октября пошли разговоры о предполагаемом покушении Октавиана на жизнь Антония, и в результате этого снова разразилась неизбежная ссора. Теперь Антоний пустил слух о том, что его юный соперник был усыновлен Цезарем вследствие их аморальных отношений, и обвинил Октавиана в том, что тот безродный авантюрист. К концу года Антоний уехал из Рима, и все подумали, что скоро начнется еще одна гражданская война. Теперь он провозгласил себя мстителем за умершего диктатора, и, думаю, вполне возможно, что Антоний определенно решил продвигать притязания Цезариона, сына Клеопатры, в противовес притязаниям Октавиана. После многих превратностей судьбы Антоний подвергся нападкам и преследованиям как враг Рима, а победа Октавиана благодаря помощи Цицерона казалась гарантированной. Но благодаря ряду удивительных событий, рассказывать о которых здесь нет нужды, наконец между двумя соперниками в октябре 43 г. до н. э. состоялось примирение. Эти два человека, которые не встречались много месяцев, относились друг к другу с такой подозрительностью, что когда в конце концов они должны были заключить друг друга в дружеские объятия, каждый из них воспользовался случаем, чтобы ощупать другого и удостовериться в том, что под складками тоги у него не спрятан меч или кинжал.

Как только состоялось примирение, Антоний, Октавиан и Лепид образовали триумвират, который должен был действовать до 31 декабря 38 г. до н. э. Была достигнута договоренность о том, что Римом и Италией они будут править совместно втроем, а провинции подпадают под раздельное управление: Антоний и Лепид получают их большую часть, а Октавиан получает лишь Африку, Нумидию и острова. Затем было решено, что каждому из них следует избавиться от своих врагов, изгнав или перебив их. Был составлен список из ста сенаторов, и около двух тысяч других богатых и видных людей также подверглись преследованиям и были убиты самым безжалостным образом; это были ужасные сцены, которых немного было в мировой истории. Цицерон стал одной из жертв, пострадав за свое враждебное отношение к Антонию, теперь возглавлявшему триумвират. Антоний занимал теперь такое положение, что мог отказаться рассмотреть просьбу Октавиана о помиловании оратора. Имущество осужденных людей было конфисковано, и благодаря этим богатствам, полученным неправедным путем, триумвиры благоденствовали и осуществляли свое правление.

Брут и Кассий, возглавлявшие заговор, который привел к смерти Цезаря, теперь дошли до открытых столкновений с Антонием и Октавианом и собирали армию в Македонии. Одно время Кассий подумывал о том, чтобы вторгнуться в Египет и завладеть деньгами и кораблями Клеопатры. Но царица, которая была готова ко всем случайностям, избежала этой беды. Разумеется, она была непримиримым врагом Брута и Кассия, убийц ее любимого Цезаря, но, с другой стороны, она не могла связывать свою судьбу с триумвиратом, потому что в него входил Октавиан, соперник ее сына Цезариона в борьбе за наследство диктатора. Вероятно, ее очень тревожило урегулирование разногласий между Октавианом и Антонием, так как оно показывало, что Клеопатра больше не может полагаться на Антония как на своего защитника.

Некоторое время спустя Долабелла, который теперь стал другом Антония и выступал против Брута и Кассия, попросил Клеопатру послать к нему на помощь легионы, оставленные диктатором в Александрии, и приблизительно в это же время подобная просьба поступила от Кассия. Клеопатра, естественно, отклонила просьбу последнего и ответила на просьбу Долабеллы. Но Кассий сумел получить от Серапиона, вице-короля царицы на Кипре, несколько египетских кораблей, которые были переданы ему без ее разрешения. Позже Долабелла потерпел поражение от Кассия, но это не сильно повлияло на Клеопатру, так как ее легионы не успели дойти до него вовремя и не были разбиты. Следующий шаг царицы был, естественно, враждебным по отношению к ее врагу Кассию. Она предприняла попытку присоединиться к Антонию. Этот маневр, однако, был совершен нерешительно из-за ее неуверенности в его отношениях с Октавианом, соперником ее сына. И когда поднялся сильный шторм, который разбил много ее кораблей и замучил ее морской болезнью, она оставила эту попытку.

В октябре 42 г. до н. э. Антоний разбил Брута и Кассия в двух сражениях при Филиппах; Кассий был убит, а Брут совершил самоубийство. Октавиан, который тогда болел, не принимал участия в боях, и вся слава от победы досталась Антонию. Непопулярность Октавиана ярко проявилась после окончания битвы, когда пленники, которых провели перед двумя полководцами, приветствовали Антония с уважением, а Октавиану достались самые грязные ругательства. Было решено, что Антоний теперь должен совершить поездку по Востоку, чтобы собрать деньги и утвердить власть триумвирата. В это время Октавиан должен был попытаться восстановить порядок в Италии, а африканские провинции были переданы не имевшему никакого веса Лепиду. Тот факт, что Антоний выбрал своей сферой влияния восточные провинции, ясно указывает на то, что Октавиан по-прежнему находился на вторых ролях, ведь эти богатые земли составляли самую ценную часть римских владений. С большой армией Антоний триумфально прошествовал по Греции, а оттуда по Малой Азии; в конце лета 41 г. до н. э. он сделал Тарс (Тарсус) своей временной штаб-квартирой.

Из Тарса Антоний послал в Александрию офицера по имени Деллий с приглашением Клеопатре встретиться с ним, чтобы обсудить положение. Антоний предполагал, что она оказала какую-то помощь Бруту, но египетская царица, с другой стороны, видимо, обвиняла Антония в том, что тот покинул ее, заключив союз с Октавианом. Но Клеопатра не могла позволить себе ссориться с Антонием, так как теперь он был самым могущественным человеком в римском мире, и поэтому она решила приплыть в Тарс без промедления.

Она уже знала, что за человек Антоний. Клеопатра много раз видела его в Риме, хотя не осталось никаких прямых сведений об этом, и, вероятно, заключила с ним некий союз; при этом она, наверное, постоянно слышала о его недостатках и достоинствах как от Юлия Цезаря, так и от ее друзей-римлян. Посланец Деллий, которого Антоний послал к Клеопатре, сообщил о мирных намерениях Антония и охарактеризовал его как самого мягкого и покладистого воина, в то время как значительная часть мира, как ей было прекрасно известно, называла его хорошим парнем. В то время Антоний был самой заметной фигурой в римском мире, а его характер и личность, вероятно, были темой заинтересованного обсуждения в царском дворце в Александрии, как и при любом другом дворе. Ренан назвал Антония «большим ребенком, способным завоевать мир и неспособным отказаться от удовольствия», и это уже, вероятно, стало широко распространенной оценкой характера полководца. Фигура Антония возвышалась над народами, господствуя над жизненными событиями, и его рука, подобно сильной руке бога, играла как царями, так и простыми солдатами. Для многих людей он был добродушным великаном, олицетворением Бахуса, дарующего радость; но в разоренных странах, по которым он прошелся, его называли Разрушителем, и страх перед ним был огромен.

Это был человек поразительной внешности: высокий, мощного телосложения; его мускулы были развиты, как у гладиатора, а его густые волосы вились локонами. Тем, кто видел Антония, он напоминал статуи и портреты Геркулеса, на родство с которым он претендовал. У него был широкий лоб, орлиный нос, крепкий, хорошей формы рот и, хоть и несколько тяжелый, подбородок. Выражение его лица было открытым и честным; на губах и в глазах был намек на благодушие, что, вероятно, притягивало к нему людей. Физическая сила Антония и благородная внешность вызывали безграничное восхищение у его соратников; для большинства женщин его мужская привлекательность была неотразима: это была сила, которой он безудержно пользовался. Самый заклятый враг Антония Цицерон называл его мясником или профессиональным бойцом из-за его тяжелой челюсти, мощной шеи и крепких боков; но это, наверное, является естественным и, безусловно, удобным ложным истолкованием черт, которые вполне могли внушать зависть.

Характер Антония, несмотря на многие серьезные недостатки, был необычайно приятным. Его обожали солдаты, которые, говорят, ставили его хорошее мнение о них выше самой своей жизни. Для этой преданности, по словам Плутарха, было много причин: благородное происхождение семьи Антония, его красноречие, искреннее и открытое поведение, производящие впечатление свободное поведение, простота в общении со всеми, а также его доброта, которая проявлялась в посещении больных, сострадании к ним и разделении с ними их боли. После сражения Антоний обычно ходил от одной солдатской палатки к другой и подбадривал раненых, бурно горюя при виде страданий своих солдат. А они, с сияющими лицами, хватали его руки и называли его своим императором и полководцем. Простота характера Антония вызывала любовь, ведь среди больших сложностей и неискренности человеческой жизни открытая и понятная натура всегда ценится очень высоко. Глубокий ум гения доставляет радость высокообразованным людям, но для обыкновенного человека гораздо привлекательнее была детская искренность Антония. Антоний не был гением, он был заурядным человеком огромного роста. В нем видят обычного человека в необычных обстоятельствах, властвующего над успехом и возвышающегося над неудачами, до тех пор пока он в конце концов, увы, не поддастся давлению событий.

Естественность и оригинальность его характера поразительно видны в некоторых анекдотах, рассказанных Плутархом. Свою жену Фульвию Антоний называет матроной, «рожденной не для того, чтобы прясть или вести домашнее хозяйство; она не из тех, кто может довольствоваться властью над мужем; эта женщина готова управлять главой государства или отдавать распоряжения главнокомандующему». Чтобы держать эту энергичную женщину в благодушном настроении, бесхитростный Антоний обычно совершал всевозможные мальчишеские выходки; казалось, ему доставляет удовольствие наскакивать на нее из темных уголков дома и т. п. Когда Цезарь возвращался с войны в Испании, распространился слух о том, что он потерпел поражение и что враг идет на Рим. Антоний, который вышел из города, чтобы встретить своего господина, нашел в этом слухе повод для того, чтобы еще раз разыграть свою суровую жену. Поэтому он переоделся в одежду маркитанта и отправился к себе домой, куда его впустили после того, как он заявил, что у него срочное письмо от Антония, которое он должен вручить лично в руки Фульвии. Его провели к взволнованной матроне, и перед ней предстала закутанная с головы до пят, загадочная фигура, похожая на испанского разбойника из современной комической оперы. Трагическим голосом Фульвия спросила, не случилось ли чего с ее мужем, но молчаливая фигура, не говоря ни слова, сунула ей в руки письмо; и тогда, когда она нервно открывала его, Антоний внезапно сбросил плащ, обхватил жену за шею и поцеловал. После этого он вернулся к Цезарю и вступил в Рим в колеснице диктатора с огромной помпой и со всей торжественностью, подобающей такому случаю.

В последующие годы Антоний постоянно проделывал такие трюки в Александрии; вместе с Клеопатрой он имел обыкновение ночью бродить по городу, переодевшись слугой, и будить своих друзей стуком в двери и окна, за что, по словам Плутарха, ему часто доставались даже тумаки, хотя большинство людей догадывались, кто перед ними. Антоний оставался по своему характеру юнцом до конца своих дней, и, вероятно, эта его бурная непоследовательность в самые тревожные времена придавала ему вид вакхического божества. Его друзья, вероятно, думали, что, безусловно, есть божественная печать на том, кто может легко переживать опасные времена так, как он.

Антоний никому не позволял стоять на пути своих удовольствий, и он играл в создание империи, словно между прочим. Однажды утром в Риме Антоний решил, что ему необходимо выступить с важной речью перед народом, несмотря на ощущаемые последствия неумеренных возлияний на протяжении всей ночи на свадьбе комедианта Гиппия, который был его особым другом. Неуверенно стоя перед жаждущими слушателями, он уже собирался начать свое выступление, когда к горлу подкатила тошнота, и возмущенная природа отомстила ему на глазах у всех. Случаи такого рода временами делали его, по утверждению Цицерона, ненавистной фигурой в глазах высших классов Рима; но необходимо сказать, что вышеупомянутый эпизод произошел, когда он был еще молодым человеком, а его невоздержанность не была такой оскорбительной в более поздние годы. На протяжении большей части его жизни Антоний не знал удержу в пирах и возлияниях, но нет причины предполагать, что он, за исключением последних лет своей жизни, был хроническим пьяницей. Неправильным будет изображать его на постоянных пьяных пирушках или пьющим тайком, как пропойца; но на пирах и церемониях Антоний энергично опрокидывал кубки с вином и пил с любым человеком. Когда не хватало еды и вина, как часто случалось во время его военных походов, Антоний без усилий становился воздержанным. Однажды, когда из-за Цицерона он и его легионы оказались изгнанными из Рима, Антоний, по словам Плутарха, подал «своим солдатам самый замечательный пример. Он, который недавно жил в роскоши и богатстве, без труда теперь пил нечистую воду и ел лесные плоды и коренья».

Антоний был, конечно, немного варваром, и его невоздержанность часто заставляет нас вспоминать обычаи готов или викингов. Он сильно пил, шумно шутил, был при случае жесток, пользовался любовью женщин, шумел, как школьник, и, наверное, ругался как извозчик. Но при всем при том он еще за два года до смерти сохранял способность напряженно трудиться, что явствует из того факта, что он был правой рукой Юлия Цезаря, а после него абсолютным самодержцем Востока. Характер Антония был сильным, но при этом состоял из таких преувеличенных человеческих достоинств и слабостей, что благодаря своему сходству с обычным солдатом, своему соответствию типу обыкновенного гражданина Антоний завоевал абсолютную власть над умами простых людей. Тщеславию любого индивидуума льстило, что благодаря своим мозгам и способностям, не большим, чем его собственные, этот человек стал владыкой половины римского мира. Не гений с поразительным интеллектом непостижимо умело правил на подвластных землях, а крепкий, сильный и смелый простой человек из народа. С удовлетворением рассказывали историю о том, что, когда Антонию показали небольшое здание сената в Мегарах, которое, по-видимому, было жемчужиной древней архитектуры и которым заслуженно гордились образованные жители, он сказал им, что оно «не очень большое, но очень разрушенное» – это замечание напоминает слова одного американского туриста в Оксфорде о том, что постройки давно не ремонтировались. Немного простого мещанства – очень полезная вещь.

Немного драматизма тоже не мешало. Антоний всегда был в какой-то степени актером и любил в непринужденной манере разыгрывать спектакли. Когда он выступал перед народом с речами, то старался приковать к себе взгляды своих слушателей, пока услаждал их слух. Мы видели, как в своем знаменитом выступлении на похоронах Цезаря Антоний в психологически нужный момент продемонстрировал толпе окровавленную одежду убитого диктатора с дырами от кинжалов убийц. Желая произвести глубокое впечатление на свои упавшие духом войска во время отступления из Мидии (Западный Иран), он облачился в траурную одежду, и лишь с огромным трудом его военачальники уговорили полководца сменить ее на алый плащ главнокомандующего. Антонию нравилось одеваться так, словно он исполнял роль Геркулеса, для чего природа поистине и создала его; и на публичных собраниях он часто появлялся, «низко завязав пояс туники на бедрах, с широким мечом на боку, а поверх всего этого надев большую грубую накидку», которая завершала этот прекрасный образ. В культурных Афинах, как он, наверное, думал, это был для него наиболее подходящий наряд для демонстрации миролюбия. На спортивных играх мы видим его одетым в римскую тогу и белые башмаки распорядителя, впереди него несут жезлы, положенные ему по должности. В таких случаях его роль Геркулеса доводила его до того, что он разнимал бойцов, хватая их за шиворот и держа на расстоянии вытянутой руки друг от друга. В последние годы жизни любовь Антония к демонстративному поведению и виду привела к тому, что у него появились необычные привычки; и если часто он одевался как Бахус, то его повседневная одежда была насыщенного пурпурного цвета, с застежками из огромных драгоценных камней.

Волшебство сцены всегда сильно манило Антония; к тому же он обнаружил, что общество музыкантов и комедиантов его особенно привлекает. В Риме одним из его лучших друзей был актер Сергий; и он так гордился своим знакомством с актрисой по имени Цитерия, что часто приглашал ее сопровождать его в какой-нибудь поездке и подарил ей паланкин, который был ничуть не хуже паланкина его собственной матери, что, наверное, сильно уязвляло пожилую даму. Во время таких поездок Антоний приказывал ставить шатры, и под деревьями на берегу Тибра готовили роскошные трапезы: его гостям подавали бесценные вина в золотых кубках. Когда он совершал публичные поездки по стране, его сопровождала цирковая труппа, и народ развлекался, глядя на шутов, музыкантов и колесницы, запряженные львами. В таких поездках его часто сопровождала Цитерия, чтобы развлекать его, а несколько танцовщиц и певцов составляли часть его свиты. Размещение на ночевку этих необычных молодых женщин в домах «серьезных отцов и матерей семейств», по выражению Плутарха, вызывало большое негодование и намекало на такой склад ума Антония, который нельзя объяснить мальчишеским желанием шокировать. Нельзя сомневаться в том, что ему нравилось нарушать внешние приличия; он сердечно относился к тем людям, которых другие считали отверженными. Подобно Чарльзу Лэму (1775–1834, английский поэт, публицист, критик), Антоний, возможно, предпочитал «человека, каким ему не следует быть», что в определенной степени может быть замечательной позицией. Но более вероятно то, что такие действия, только что перечисленные, были просто легкомысленными; их не сдерживали размышления о чувствах других людей до тех пор, пока эти гневные чувства не оказывались направленными на него самого, и тогда, как повествует Плутарх, Антоний мог искренне раскаяться.

Его мало заботило общественное мнение, и он понятия не имел о том, какое раздражение и душевные страдания причиняли его действия. Во многом Антоний находился под влиянием своих придворных и друзей, и, пока все вокруг него казались счастливыми и веселыми, он не видел причин для дальнейших расспросов. Когда Антоний был в Азии, он считал необходимым для хорошего состояния своей армии обложить налогом города, которые уже платили ему дань. С этой целью без долгих размышлений им были отданы соответствующие распоряжения. На самом деле, по-видимому, он просто забыл, что города уже платят ему дань. Поэтому некий Гибреас от имени азиатских городов выразил недовольство дальнейшими поборами и напомнил Антонию о ранее назначенном налоге. «Если ты его не получил, – сказал этот человек, – спроси о нем своих сборщиков налогов. Если ты его получил и потратил, мы пропали». Антоний сразу же увидел разумность доводов, понял, какие страдания он собирался навлечь на людей, и, как говорится, будучи задетым за живое, быстро отдал другие распоряжения. Так как он был очень хорошего мнения о себе и так как его друзья грубо льстили ему, он не сразу видел свои собственные недостатки. Но когда Антоний понимал, что был не прав, он глубоко раскаивался и никогда не стыдился попросить прощения у тех, кого он обидел. С мальчишеской расточительностью Антоний выплачивал им компенсацию, осыпая их такими подарками, что его щедрость в таких случаях, говорят, сильно превышала его строгость по отношению к другим.

Антоний был щедрым во все времена и к своим друзьям, и к врагам. Похоже, он унаследовал это качество от своего отца, который, судя по краткой ссылке на него у Плутарха, был добрым стариком, немного боявшимся своей жены и любившим делать подарки своим друзьям за ее спиной. «Щедрость Антония, – пишет Плутарх, – его привычка открыто раздавать подарки и милости своим друзьям и соратникам очень помогла ему в его первом продвижении к власти; а после того, как он стал великим, она долго поддерживала его успехи, когда тысяча безрассудных поступков ускоряла их ниспровержение». Настолько щедрыми были подарки Антония своим друзьям, и так велико было его гостеприимство, что он всегда был в долгах, а в начале своей зрелости он даже был должен своим кредиторам огромные деньги. Антоний плохо себе представлял ценность денег, и его расточительность была притчей во языцех. Однажды он приказал своему дворецкому выплатить большую сумму денег одному из своих нуждающихся друзей. Сумма настолько потрясла дворецкого, что он отсчитал ее в мелких серебряных монетах (видимо, в денариях. Один золотой ауреус приравнивался к 25 денариям. – Ред.), которые он велел насыпать в кучку на видном месте, где ее мог увидеть даритель, чтобы своими размерами она заставила его передумать. И Антоний наткнулся на эту горку денег и спросил, для чего она. Дворецкий значительно намекнул ему, что это та сумма, которая должна быть отдана его другу. «Н-да, – сказал Антоний равнодушно, – я думал, монет будет гораздо больше. Этого слишком мало, пусть эта сумма удвоится».

К тому же он был так же щедр в делах, как и в дарении. После своего александрийского триумфа он не казнил побежденного армянского царя Артавазда (Антоний захватил Артавазда II коварством. – Ред.), которого провели в золотых цепях по улицам города, хотя такие казни были в обиходе римлян. Перед морской битвой при Акции консул Домиций Ахенобарб сбежал и переметнулся к Октавиану, бросив все свое имущество, рабов и свиту. Проявив потрясающее благородство, Антоний послал ему вслед его добро, не желая ни обогащаться за счет своего вероломного друга, ни отомстить ему жестоким обращением с кем-то из тех, кого консул бросил в таком опасном положении. После сражения при Филиппах Антоний очень хотел взять своего врага Брута живым, но военачальник последнего по имени Луцилий совершил героический поступок и помешал этому: он назвался Брутом и сдался солдатам Антония. Солдаты, ликуя, привели пленника к Антонию, но Луцилий, представ перед ним, объяснил, что он не Брут, но назвался им, чтобы спасти своего полководца, и теперь готов заплатить своей жизнью за этот обман. После этого Антоний, обращаясь к разъяренной и возбужденной толпе, сказал: «Я вижу, ребята, вы огорчены тем, что вас так обманули; вы думаете, что вас этим обесчестили и оскорбили, но вы должны знать, что вы встретились с большей удачей, чем та, о которой вы мечтали. Ведь вы искали врага, а привели ко мне друга. Я уверен, что лучше иметь таких людей, как Луцилий, своими друзьями, чем врагами». И с этими словами он обнял храброго военачальника и отпустил его на свободу. Вскоре, когда Брут, убийца и своего старого друга Юлия Цезаря, и его брата Антония Гая, совершил самоубийство, Антоний не стал мстить его телу, выставляя его на поругание, как это часто делалось, а сдержанно прикрыл его своим собственным алым плащом и приказал похоронить за свой счет с воинскими почестями. Точно так же после взятия Пелусия и поражения и смерти Архелая Антоний разыскал тело своего поверженного врага и похоронил его с царскими почестями. В молодости Антоний чрезвычайно учтиво обошелся с Лепидом, армию которого он склонил на свою сторону. И хотя Антоний был абсолютным хозяином ситуации, а Лепид был в его руках, он настоял на том, чтобы проигравший полководец оставался командующим своей армией, и всегда уважительно обращался к нему как к «отцу».

Многие действия Антония были продиктованы чем-то вроде юношеской импульсивности. Он подарил своему повару прекрасный дом в Магнесии (в Малой Азии, близ Смирны, совр. Измир; здесь в 190 г. до н. э. состоялась решающая битва, в которой римляне разбили армию Антиоха III, после чего царство Селевкидов стало быстро терять свою мощь и распадаться. – Ред.) – кстати, это была чья-то собственность – в награду за один-единственный удачный ужин. Импульсивность Антония проявлялась и по-другому, и по своей природе, которая не допускала промедления в претворении в жизнь мысли, занимающей его ум, ее следует определить как разновидность нетерпения. Будучи молодым человеком, жаждущим быстрой славы, Антоний вдруг пошел по пути Клодия, «самого дерзкого и скандального демагога того времени». Вместе с ним Антоний вел беспорядочную жизнь, полную жестокости и насилия, и так же внезапно разорвал отношения с Клодием и уехал в Грецию, чтобы с энтузиазмом изучать там изящные искусства. В более поздние годы внезапное вторжение Антония в Мидию (Мидийскую Атропатену, входившую в Парфянское царство; в 36 г. до н. э. войска Антония осадили ее столицу Фрааспу, но парфяне напали на обоз, охраняемый двумя легионами, и уничтожили осадные машины. – Ред.), которое было таким поспешным, что он был вынужден оставить все свои осадные орудия, является самым известным примером этого нетерпения (автор не понял. Антоний отступил потому, что парфяне уничтожили осадные орудия. – Ред.). Морское сражение при Акции, которое положило конец его карьере, было проиграно из-за внезапного порыва с его стороны; и, наконец, лишение себя жизни было в какой-то степени нетерпеливым упреждением естественных процессов.

Эта черта характера Антония в сочетании с врожденным бесстрашием делала его очень сильной фигурой на войне, и, когда счастье было на стороне Антония, она превращала его в блестящего полководца. Антоний ничего не боялся; казалось, что опасности были для него приятным расслаблением в однообразной жизни. В бою, с которого началось подавление восстания Аристобула (Аристобул II – иудейский царь, плененный в 63 г. до н. э. Помпеем, взявшим тогда же Иерусалим. Аристобула II отправили в цепях в Рим. Он бежал и попытался поднять восстание, но оно было подавлено, Аристобула II снова взяли в плен. – Ред.), Антоний был первым, кто взобрался на вражеские укрепления и в жестоком бою разбил вражеский отряд, намного превосходивший по численности его собственный. Антоний взял в плен Аристобула и его сына и, как мстительный бог, истребил почти все войско противника. В другой раз стремительный бросок Антония через пустыню в Пелусий и блистательный захват этой крепости принесли ему немалую славу. Кроме того, в войне с Помпеем, по словам Плутарха, «не было ни одного сражения, в котором Антоний не показал бы себя: он останавливал поспешно отступающую армию, снова вел ее в атаку и добивался победы, так что… его репутация, почти такая же, как у Цезаря, была в армии очень высока». Во время своего гибельного отступления из Мидийской Атропатены Антоний проявил величайшее бесстрашие, и далеко не просто смелость дала ему возможность – после ужасов отступления в Армению – подготовиться ко второй военной кампании.

Полководческое искусство Антония не было особенно умелым, хотя при Фарсале Цезарь поставил его командовать левым флангом армии, а сам взял правый. Но смелость Антония, уверенность и преданность, которые он вселял в своих солдат, сделали его надежным командиром. Его популярность среди солдат, как уже было сказано, была безгранична. Его внушительная, мужественная внешность апеллировала к восприятию драматизма ситуации в условиях войны, которому опытный солдат хорошо обучен. Фамильярные отношения Антония с солдатами придавали личный оттенок их преданности к нему, и каждый солдат знал, что его полководец следит за ним. Иногда Антоний приходил к солдатам разделить их простую еду, садился вместе с легионерами за стол, ел и пил вместе с ними. Он присоединялся к ним на занятиях по боевой подготовке и бегал, боролся или дрался на кулаках с лучшими из них. Антоний подтрунивал над военачальниками и рядовыми и любил, когда они ему отвечали тем же. «Его насмешки, – пишет Плутарх, – были острыми и оскорбительными, но их резкость ослаблялась его готовностью подчиниться любому остроумному ответу, потому что он так же любил оказаться объектом шуток, как и посмеяться над другими». Одним словом, Антоний был «предметом восхищения и радостью всей армии».

Он обладал поразительным красноречием – способностью, которую, по-видимому, унаследовал от своего деда, который был известным адвокатом. В молодые годы Антоний изучал это искусство в Афинах и увлекся стилем известным как азиатский, который отличался цветистостью и нарочитостью. Когда Помпей в Риме находился на вершине власти, а Цезарь был в тени, Антоний читал письма своего начальника в римском сенате, производя такое впечатление, что приобрел для своей партии много приверженцев. Публичная речь Антония на похоронах Цезаря привела к низвержению его убийц. Когда Антоний сам оказался изгнанным из Рима, он своими словами произвел такое впечатление на армию Лепида, к которой он бежал, что был отдан приказ трубить в трубы, чтобы заглушить его зачаровывающий голос. «Не было ни одного современника, равного ему в умении обращаться к толпе, – пишет Плутарх, – или в умении увлечь за собой солдат силой слов». Наверное, именно в красноречии в наибольшей степени проявилось отклонение Антония от посредственности; хотя даже в этом можно найти не более чем восторженную бездарность. Прекрасные внешние данные, искренняя и энергичная манера говорить производят огромное впечатление на толпу; а обычная искренность является для человека самым возбуждающим средством.

И все-таки еще одной причиной популярности Антония как среди солдат, так и среди его друзей было сочувствие, которое он всегда проявлял к интрижкам и чувствам влюбленных. «В любовных связях, – пишет Плутарх, – Антоний был готов сделать все, что угодно; он приобретал друзей, оказывая им помощь в их любовных романах, и добродушно принимал насмешки других людей над своими собственными любовными приключениями». Антоний легко и чрезвычайно часто влюблялся, и женщины по причине его великолепного телосложения и благородной осанки нередко бегали за ним. У серьезных людей Антоний имел дурную репутацию из-за фамильярного обращения с чужими женами; но нравы того времени были распущенными, и его собственная жена Антония имела любовную связь с его другом Долабеллой, из-за чего Антоний развелся с ней, после чего женился на умной Фульвии. Антоний был полным жизни, зрелым мужчиной, не ограниченным какими-то жесткими моральными принципами и не имевшим никакого образца семейного постоянства ни по своему воспитанию, ни по склонностям. Он не стыдился последствий своих беспорядочных любовных связей, а позволял природе брать над ним верх. Подобно своему предку Геркулесу, он так гордился своим родом, что желал, чтобы он множился во всех краях, и никогда не ограничивал свои надежды на потомство какой-то одной женщиной.

В его характере была некоторая безжалостность, и примером тому является убийство Цицерона. Оратор навлек на себя враждебное отношение Антония, во-первых, тем, что казнил и отказал в погребении отчима Антония, Корнелия Лентула. Позднее Цицерон стал причиной изгнания Антония из Рима и тех лишений, которым тот подвергся при переходе через Альпы. Вероломный Долабелла был зятем Цицерона, что, вероятно, добавило кое-что к семейной вражде. К тому же Цицерон в своих устных и письменных выступлениях постоянно делал выпады против Антония. Поэтому неудивительно, что, когда Октавиан, Антоний и Лепид, как мы уже видели, решили избавить государство от некоторых нежелательных граждан, Цицерон был приговорен к смертной казни и умерщвлен. Плутарх рассказывает, что его голову и правую руку повесили над ораторской трибуной на Римском форуме и что Антоний засмеялся, когда увидел их там, наверное, потому, что в своей простоте он не знал, что еще надо сделать, чтобы как-то покончить с ситуацией, которой он немного стыдился.

Но, как правило, Антоний был добросердечным и гуманным человеком и, как уже было показано, редко проявлял суровость или жестокость по отношению к своим врагам. Для многих людей он был воплощением и олицетворением добродушия, веселья и силы; Антоний казался им соединением Бахуса с Геркулесом, и если его нравственные устои не были возвышенными, то в его защиту можно сказать, что они не противоречили той роли, для которой его создала природа.

Мало что известно об отношении Антония к религии, и нельзя сказать, поддерживал ли он какое-либо из атеистических учений, которые в то время так широко проповедовались; тот факт, что Антоний позволял поклоняться себе как Бахусу, не помогает нам сформировать какое-либо мнение на этот счет. Однако, возможно, его вера была незамысловата и согласовывалась с его характером; известно, что он был суеверен и верил в существование сверхъестественного. Один египетский прорицатель произвел на Антония глубокое впечатление, предсказав ему будущие события его жизни и предупредив о том, что Октавиан придет к власти. Кроме того, когда Антоний пошел войной на Парфию, он взял с собой сосуд с водой из водяных часов, так как сделать это его побудил оракул; и в то же время он взял с собой венок из листьев священного оливкового дерева. Он безоговорочно верил в божественную природу снов, и известен один случай, когда ему приснилось, что в его правую руку попала молния, после чего он разоблачил заговор, целью которого было лишение его жизни. Но такие суеверия были широко распространены даже среди образованных людей; и вера Антония в предзнаменования заслуживает внимания здесь лишь только потому, что она сыграла некоторую роль в его карьере. До последнего года жизни Антонию сопутствовала удача, и благосклонная к нему фортуна помогала ему выбираться из многих затруднительных ситуаций, в которые заводила его горячность. Многим казалось, что Бахус действительно отождествлялся с Антонием, посылая ему на помощь свою божественную силу; а после окончательного падения Антония несколько человек заявили, что они на самом деле слышали топот и музыку, которые знаменовали собой, что бог покинул падшего великана. Историк не может не найти смягчающие обстоятельства большинства действий «огромного ребенка», которые заслуживали порицания; и среди этих отговорок (причин) нет ни одной столь актуальной, как постоянное присутствие улыбающейся Антонию фортуны. «В несчастье Антоний, – пишет Плутарх, – был почти добродетельным человеком», и, если мы хотим дать правдивую оценку его характера, мы не должны забывать о его мужественной и благородной позиции в те дни, когда он бежал из Рима или отступал из Мидийской Атропатены. Именно тогда он расстался со своей мальчишеской непоследовательностью и стал мужчиной. Во все другие времена он был баловнем фортуны, который резвился, одержав победу, шутил, пил, любил и сражался, не обращал внимания на общественное мнение и, подобно богу, играл со значительной частью римского мира как хотел.

Когда Деллий привез к нему Клеопатру, Антоний находился на вершине своей власти. Он был абсолютным владыкой Востока, и его расположения искали цари и царевичи, которые видели в нем будущего правителя всей Римской империи. Цезарь, вероятно, часто говорил египетской царице о недостатках и способностях Антония, да и она сама, наверное, увидела искренность и простоту его характера. Поэтому она пустилась в путь, готовая встретиться не с гением, а с обычным человеком, образцом побед и промахов простой человеческой натуры и, кстати, с мужчиной, в какой-то степени измученным эмансипированной женой.