автордың кітабын онлайн тегін оқу  Чувственный опыт

Вера Тишина

Оглавление

Остановившаяся электричка дернулась всем составом, будто очнувшись от краткой дремы, и, протяжно лязгнув сцепками, продвинулась вперед еще на один медленный, тяжелый метр. Затем, издав прощальный скрежет тормозов, она окончательно замерла, и двери с шипением распахнулись, выпуская наружу спертый воздух. Тепло переполненного вагона через открывшийся проход плотным паром хлынуло на промерзшую платформу, смешиваясь с морозной дымкой, через мгновение рассеявшись без следа в беспросветном вечернем мраке.

В дверном проеме тотчас же возникло несколько фигур — пассажиры, не дожидаясь полной остановки, уже теснились у выхода, спеша покинуть душное нутро поезда. Как только они сошли, толпа оставшихся внутри пришла в движение: кто-то переступил с ноги на ногу, кто-то поправил съехавшую сумку, кто-то просто выдохнул с облегчением. Люди зашуршали одеждой, задвигались плотнее, свободнее устраиваясь в образовавшемся пространстве, которое, впрочем, освободилось лишь самую малость.

Я шагнула внутрь и, оказавшись в тамбуре, с первых секунд ощутила, как в лицо мне ударила терпкая, въедливая смесь — застарелый табачный дым, дешевый алкоголь, прокисшая одежда и резкий запах аммиака, которым, казалось, были пропитаны здесь сами стены. Этот запах был неизменным спутником пригородных электричек на протяжении многих лет. Он въелся в потертые сиденья, в швы курток пассажиров, в металлические поручни, став не просто фоновым, а неотъемлемым элементом самой атмосферы — привычным, почти родным, каким-то болезненно узнаваемым.

Отчаянно, глубоко вздохнув, словно перед прыжком в воду, я скользнула между плотно стоящими людьми в вагон, залитый тусклым, болезненно-желтым светом мерцающих ламп. При входе я наткнулась на стену из спин и плеч. Пассажиры стояли тесно, их лица, уставшие до такой степени, что казались вылепленными из воска, были туго стянуты вязаными шапками и капюшонами. Казалось, эти лица давно утратили способность выражать что-либо, кроме хронической, многослойной усталости и тупого, механического ожидания конца пути — очередной остановки, где можно будет, наконец, выйти. Приложив заметное усилие, вжав плечи и втянув живот, я все же втиснулась в заполненное помещение и, ощутив, как меня со всех сторон обступило долгожданное, хотя и спертое, тепло, с облегчением, почти радостно выдохнула.

Поезд неожиданно, без предупреждения тронулся, резко дернувшись так, что инерция качнула всех, кто стоял, не успев ухватиться за поручни. На меня повалилось несколько человек, стоявших рядом, и я, в свою очередь, сминаемая их тяжестью, едва не упала на пассажиров с другой стороны. Послышался недовольный ропот, воздух наполнился колючей атмосферой взаимного раздражения. Люди, еще минуту назад безразлично взиравшие друг на друга поверх чужих плеч, вдруг стали врагами, посягнувшими на последнее, что у них оставалось — на жалкие сантиметры личного пространства.

— Что же он так неаккуратно едет! Ирод! Сделает из нас отбивные, и хоть бы хны! — запричитала пожилая женщина в пуховом платке, нервно, трясущимися руками поправляя съехавшую на бок тяжелую сумку.

Другая, стоящая у окна и вжавшаяся спиной в холодное стекло, тут же подхватила с той особой готовностью, с которой люди в очереди за неприятностями всегда поддерживают друг друга, находя в этом странное утешение:

— Да они всегда так ездят, будто не людей, а дрова какие возят! Им лишь бы график соблюсти, а до пассажиров, живых людей, дела нет! Никакого дела!

— Бог им судья! — подытожила третья, и в голосе ее слышалась та старческая, тяжелая, выстраданная годами покорность судьбе, которая бывает страшнее любого открытого возмущения.

Снова стало тихо. Но теперь тишина была иной — будто бы спокойной, словно взаимную неприязнь сменило что-то общее. Что-то вроде молчаливого согласия. Мысль? Согласие с троицей? Легкая, горькая усмешка над их коротким диалогом? Или просто усталость взяла свое, притупив все эмоции до безопасного, ровного уровня?

Поезд вновь резко, с лязгом затормозил, и всех по инерции понесло в одну сторону, к тамбуру. Кто-то вскрикнул от неожиданности, кто-то выругался вполголоса, смачно и зло, кто-то просто задел соседа локтем и тут же получил такой же болезненный локоть в ответ.

— Да что же это такое творится-то!? — послышался уже знакомый, надрывный голос первой женщины, и в нем теперь слышались не просто нотки раздражения, а самое настоящее, глубокое отчаяние.

Я почувствовала, как чей-то тяжелый ботинок с силой наступил мне на ногу, вдавив подошву в пальцы. Острая, пронзительная боль прошила ступню, и я, подскочив на месте от неожиданности, достаточно громко и эмоционально выразилась. Мои слова, обычно тщательно фильтруемые в общественных местах, вырвались наружу сами собой, прежде чем я успела их остановить, прозвучав грубо и искренне.

— Правильно! — неожиданно одобрительно и даже как-то весело выкрикнули в противоположном конце вагона, поддержав мою несдержанность.

Рядом же, почти у самого уха, послышались тихие, виноватые извинения — высокий мужчина в куртке, случайно наступивший на меня, теперь смущенно теребил лямку рюкзака, не зная, куда девать глаза.

Поезд снова тронулся, на этот раз медленно и плавно, будто извиняясь за предыдущие рывки. Пол вагона мерно задвигался под ногами, колеса размеренно, с нарастающей частотой застучали на стыках рельсов, ускоряя ход. Этот ритмичный, монотонный стук начал действовать успокаивающе, постепенно возвращая внутреннее равновесие после серии неожиданных толчков.

— Может, кого-то сбили? — осторожно, почти шепотом спросил женский голос где-то слева. Вопрос повис в спертом воздухе — тяжелый, липкий, наполненный тревогой.

Кто-то усмехнулся в ответ — нервно, натянуто, с хрипотцой.

— Ну и мысли у тебя, дорогая, спаси и сохрани! Такое думать!

— Да ладно вам, — вступился другой голос, помоложе. — Постоянно ведь переезжают, не удивлюсь, если и сейчас так же. Вон как дергался-то, не иначе, что-то на путях.

— А может, сбой в электрике? — предположил мужской голос, с явным желанием найти более безобидное, техническое объяснение, чтобы отогнать страшную догадку.

— Да-да, наверняка сбой, — поспешно, с облегчением согласился кто-то еще, будто простым согласием можно было развеять неприятную мысль.

Стало как-то неприятно, даже зябко на душе от мысли о том, что возможно, именно сейчас эти колеса, которые так мирно и ритмично отстукивают свой бесконечный путь под ногами, могли прервать чью-то жизнь, разодрать тело несчастного в клочья. Прервать чужую жизнь, обратить человека в бездушную, никчемную груду мяса… И прямо сейчас, на полном ходу, размазывать эти безымянные, никому не нужные останки по холодным рельсам, увозя их все дальше и дальше… Эта мысль пришла внезапно, как всегда приходит осознание смерти — без спроса, без стука, без предупреждения. Она просто ворвалась в сознание, оставляя после себя липкий, тошнотворный осадок, от которого хочется стряхнуться, но невозможно — он въедается в кожу, в мысли, в самую душу.

Надеюсь, все-таки проблемы с электричеством, — подумала я, стараясь отогнать от себя слишком уж яркие, тошнотворные образы, которые услужливо рисовало воображение. Но они не уходили полностью, оставаясь где-то на периферии сознания, готовые вернуться в любую минуту, стоит лишь ослабить контроль.

— …А вот дочка моя, то… — рядом со мной заговорили. Тихий, вкрадчивый, какой-то даже доверительный голос немолодой женщины продолжал, видимо, давно начатое и пропущенное мной повествование. Я не сразу обратила внимание, убаюканная ровным стуком колес, но теперь голос пробивался сквозь пелену моих невеселых мыслей, словно настойчиво требуя внимания.

— Анька, что ли? — спросил другой, хриплый, прокуренный женский голос, явно принадлежащий даме, курящей не один десяток лет, возможно, с самого детства.

Позади, сквозь несколько расступившихся людей, я заметила резкие, отчаянные движения — это пожилая обладательница первого голоса, видимо, рассказчица, энергично размахивала руками, жестикулируя с той страстной увлеченностью, с какой обычно повествуют о запутанных семейных драмах.

— Анька? Нет, нет, нет, что вы! Аня — она со мной, солнышко мое ясное. Рядом. Помогает мне, старой. И никаких обид на меня не надумывает, нет! А вот Лена! Леночка… — голос ее резко понизился до заговорщического шепота, почти неразличимого в общем шуме и лязге вагона. — Ну, вы помните, конечно, я же говорила, из-за чего тогда вышло, — зашелестела она, и слова ее потонули в скрипе дверей.

Я интуитивно, чисто механически повернулась в ее сторону, привлеченная этой особой интонацией — интонацией человека, собирающегося поведать тайну, приобщив слушающего к чему-то сокровенному. Но сквозь толпу, которая качалась то в одну, то в другую сторону, я смогла разглядеть лишь узкий, блестевший в тусклом свете ламп лоб, который через мгновение снова скрылся за чьей-то спиной, мелькнув и исчезнув.

Подслушиваю, — с неудовольствием заметила я про себя. Еще и пялюсь на людей, как альтернативно одаренная какая-то. Хороша, ничего не скажешь.

Усмехнувшись про себя над своим по-детски непосредственным поведением, я уже собралась отвернуться и сделать вид, что меня ничто не интересует, когда поезд резко дернулся снова. Разъединявшие меня с незнакомкой люди, не державшиеся за поручни, зашатались из стороны в сторону еще сильнее прежнего, и в эти короткие мгновения между их телами открывался вид на рассказчицу.

Из-под желтоватого, морщинистого лба на меня в упор смотрели два старушечьих глаза — красные, слезящиеся, с тем особенным, нехорошим старческим блеском, который кажется почти безумным, почти что не от мира сего. А рот, полный неестественно белых, уж явно вставных зубов с поджатыми, сморщенными, как печеное яблоко, губами, словно выплевывая каждое слово, процедил сквозь зубы, глядя прямо на меня:

— Придумают себе обид и носятся с ними, как с пис