Оглавление

Рассказы

Пряник

На нем была грязная, порванная под мышками кожаная зеленая куртка; ботинки — не лучше. Из-под мятой рыжей кепки выбивались давно не чесанные, с проседью, ломкие волосы. Худой, бледный, небритый — бомж, пропойца. Но ни тем, ни другим он не был. Он выпивал, но не напивался; было жилье — комната в секции.

Он уже третий год не работал, побирался. Конечно, жизнью это назвать нельзя — выживание. Он не унывал. «На хлеб есть, вода бесплатно», — говорил он себе, шутил. Через год на пенсию. Чего еще надо? Неплохо устроился, сэр. Бывает хуже. А что может быть хуже? Можно сломать себе шею, остаться без руки, ноги…

Он шел, понуро опустив голову, смотрел под ноги, искал деньги, мелочь; находил он и зажигалки, ручки… было и съестное. Была осень. Жухлый лист еще трепыхался на ветру. До магазина «Садко», где он сидел побирался, было не далеко. Он не торопился. Да и куда было торопиться? Его место у дверей всегда было свободно. Магазин только открылся, посетителей было мало. День только начинался, и все было впереди — и мелочь, деньги, и кусок хлеба.

Не думал он, что вот так придется стоять с протянутой рукой. Ну ладно бы калека, а то руки-ноги целы — и милостыня. Он раньше не понимал, как это можно — стоять с протянутой рукой, всеми презираемым. И вот сам теперь побирался. А ведь была семья, работа… Жить бы да жить, а оно вон как все обернулось. А началось все с того, болезнь это была или что, что он охладел к жене, не надо стало женщину. Жена была на десять лет моложе. Ей надо было мужика, а он не мог. Если раз в неделю получалось — хорошо. Жена заскучала, стала выпивать, задерживаться на работе. Скоро совсем потеряла всякий стыд. Раз он пришел с работы — в квартире любовник. Он ушел из дома. Это было в феврале. Мороз. Как так можно при живом муже… Нет, он бы так не смог. Можно было сказать, по-хорошему разойтись, подать на развод… Зачем так делать?.. По-скотски! Это чудовищно. Жена-чудовище… Сказать: уходи, ты мне не нужен! Раньше был нужен, а сейчас не нужен! Как вещь какая. Он пошел в парк, потом — на вокзал, опять в парк, вышел к дому — на кухне горел свет. Был второй час ночи. Жена, наверное, с любовником в свое удовольствие проводила время. Он не мог жене этого простить. «Все! Все кончено!» — заговорил он сам с собой. Раньше он сам с собой не разговаривал. Дома нечего делать. Все! Все! Он опять пошел в парк. Впереди целая ночь. Было холодно. Надо было что-то делать. Можно было переночевать у сестры, но он не хотел лишних разговоров. Можно было сказать, что поругался, но он не хотел обманывать. Он не хотел на кого-то перекладывать свои проблемы. Он должен их решать сам. Сам! Сам!

Он уже час ходил. Устал. Не молодой. А еще только полтретьего. До утра далеко. Он пошел на вокзал, больше ничего не оставалось делать. В зале ожидания было человек десять. Он прошел в конец зала, забился в угол. Дома он рано ложился спать.

Он никак не мог согреться и мелко дрожал всем телом. Это были нервы. Внешне он был спокоен. Пришла электричка, и зал ожидания на две трети опустел. С час он просидел на вокзале, сна не было, вышел на перрон. На улице все так же было холодно. Тянуло домой. Дома на кухне света уже не было. «Хорошо», — опять заговорил он сам с собой. «Что хорошо?» — не понял он. «Хорошо — и все!» Он опять кружил по городу — до аптеки и обратно — измучился, вернулся на вокзал. До утра он три раза вот так ходил в город — возвращался на вокзал. В девять тридцать пошел домой: жена в девять уходила на работу. Дома никого не было. Он, не раздеваясь, в пальто, прошел на кухню. На столе стояла недопитая бутылка вина, в кастрюле — закуска, винегрет. В холодильнике были сосиски, рыба. Он ничего не взял, хотя и был голодный. Потом он прошел в спальню — кровать была наспех заправлена, на полу — пепел… Он опять пошел на кухню, потом в комнату, на кухню.

Он никак не мог согреться с улицы: тогда он снял пальто, надел теплый джемпер, свитер, пальто, и только тогда стал согреваться. «Собирайся! Вечером поезд», — приказывал он себе. Он достал из шкафа в прихожей чемодан и стал быстро заполнять его бельем. Набив чемодан, он сунул в карман пальто кусок хлеба и вышел на улицу. На вокзал! На вокзале он положил багаж в автоматическую камеру — и бегом на завод рассчитываться. После завода побежал в город, снял со сберкнижки все свои сбережения, 105 тысяч рублей, потом опять на завод за трудовой книжкой, на вокзал, взял билет до Серны, девять часов езды. Почему до Серны? Он часто там был по работе. Аккуратный городок. Есть щебеночный завод, кирпичный.

В Серну он приехал утром, только начинало светать. В дороге он не сомкнул глаз, не мог уснуть. Это была его вторая бессонная ночь. Он думал снять комнату, устроиться на работу, а там видно будет. Такие были планы. Он полгорода обегал в поисках комнаты, но ничего подходящего не нашел. Какой-то Юдашкин Н. Н. продавал комнату в секции. Недорого. Он пошел к Юдашкину. В секции его не было. Он пришел только вечером. Это был молодой человек с одутловатым, испитым лицом. Комната была маленькая, невзрачная, с ободранными обоями. Ни ванны. Ни кухни. И он купил ее за 97 тысяч. К вечеру он валился с ног от усталости. Не раздеваясь, он прямо в пальто лег на пол, парень сразу всю свою мебель свез, и уснул. Ночью он несколько раз просыпался и опять засыпал; во сне куда-то ехал, был в поезде. Проснулся он в пять часов вечера. В комнате было темно. За стеной играла, плакала музыка. Он опять уснул. Проснулся в четыре утра. Он лежал на полу и думал, что дальше делать. А делать ничего не хотелось: так бы лежал и лежал… Было чувство, что одна жизнь прожита, другая не начиналась. Должен быть какой-то переход из одной жизни в другую… А какой? Он хотел есть. Он, наверное, съел бы целую буханку хлеба, без ничего, и то мало было бы. Аппетит был зверский. Он еще лежал бы, но голод поднял. Он вышел на улицу и на все оставшиеся деньги набрал продуктов. Надо было искать работу: на что-то надо было жить, платить за комнату, а ничего не хотелось делать. Он поел и опять уснул. Неделю он пролежал, проспал дома. А когда кончились продукты и опять стало голодно, продал костюм, свитер, пальто и ходил в зеленой куртке, брошенной кем-то у подъезда. Кровать он нашел на свалке, там же и стол, две табуретки. Он так и не работал. В столовых, кафе собирал остатки со столов, тем и жил. Скоро настали черные дни: в столовую его не пускали, из кафе гнали. Он стал побираться, часами сидел на улице у магазина. На хлеб хватало. Иногда он и мясо брал. Летом все было проще — ягоды, грибы. Зимой он страшно мерз, и летом мелко дрожал всем телом, как тогда на вокзале, когда ушел из дома. Кажется, все это — с вокзалом — было давно. Он был другой человек, и жизнь была другая.

Прошло два года как он побирался, нигде не работал. Жил он один — этаким бирюком, знакомых не было. Жил он одним днем: прошел — и ладно.

Старуха по прозвищу Шапокляк с вещевым мешком за спиной, в окружении трех собак, с палкой, уже собирала бутылки. Шапокляк еще не было 50, но вид ее был ужасный — худая, под глазами — синь, бледная… Она рано всегда ходила. Он не любил Шапокляк, хотя был не лучше, тоже побирался. Шапокляк сильно пила. Он до спиртного был не охотник. Выходил он из дома человеком, подходил к магазину — букашка, тля… ничего не значил. Но, идя до магазина, он был человеком, хотя и вид был неважный, одет был плохо, небрит. Но всякое в жизни случается. Бывает и хуже. Он только на время становился букашкой; дома — опять человек. Перловая каша на завтрак уже давно в желудке переварилась. Но голода не было. Он привык обходиться малым. Случалось, целый день во рту крошки не было. Вчера он вышел из дома — навстречу женщина с полным ведром помоев для скотины. И чего только не было в этом ведре: и свекла, и жир, и куски белого хлеба. Целое ведро жирных помоев.

Старушки в магазине все больше давали хлеб, яблоко, конфет. Он тут же и ел сразу, утолял голод. Но были и так называемые постные дни, когда денег на хлеб не было; люди, словно сговорившись, ничего не давали. Он не понимал, отчего такая скупость. Он не обижался. На их месте он тоже ничего бы не дал. У «Садко» пенсионерки уже сбывали излишки с огорода. Одна женщина была толстая, другая — худая. У худой была картошка. У толстой — еще и морковь, свекла. Вход в магазин был через веранду, небольшой коридор. В этом коридоре он и сидел на ящике, побирался. Дверь в магазин была открыта. Он крадучись прошел в коридор. Пахло ванилином, рыбой. Специфический запах. Он сел на ящик в углу, рядом положил кепку для монет. Все! Тля, букашка, инфузория… Ни семьи, ни работы, ни хорошей одежды, обуви… Тля!

Вчера женщина в кожаном дорогом пальто положила одиннадцать рублей, и мелочи было много… Вчера везло. Он сидел, не поднимал головы. В магазин прошел мужчина с полными и холеными руками. Начальник, работник умственного труда. Средних лет женщина вышла из магазина с полной сумкой продуктов. Труженица. Жилистые, натруженные руки. Она, может, и бросила бы мелочь, но не было лишних денег, каждая копейка на счету. Мужчина в дорогих импортных ботинках встал в коридоре. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы брюк, красуясь. Не из бедных.

— Что, дед, сидишь? — заговорил мужчина с кавказским акцентом. — На жалость бьешь? Работать не хочешь? Знаем мы вас. Чего молчишь? Немой?

Букашка не говорит. Он чуть пригнулся. Вот так же однажды мужчина остановился, потом последовал удар чем-то тяжелым по голове. Он потерял сознание. Очнулся на улице — ни кепки. ни денег. Голова пробита. Он три дня тогда провалялся дома в кровати. На четвертый день пошел в магазин, есть что-то надо было.

Мужчина с кавказским акцентом прошел в магазин.

Погода налаживалась. Было солнце. Он вышел из пристройки, сел у двери. Он не любил коридор, хотя в коридоре, он заметил, лучше было с деньгами, люди были щедрее, чем на улице, на свету. Он хотел вернуться в пристройку, но солнце сманило. Верка, кошка, выбежала из магазина. Шерсть ее лоснилась. Любимица магазина. Она ела только колбасу, на рыбу не смотрела. Он забыл, когда брал рыбу.

Было тепло, как летом. Он же мелко дрожал всем телом, мерз, как тогда на вокзале, когда ушел из дома. У фонаря в траве лежал надкушенный пряник. Он давно на него смотрел. С чаем

Проходимец

Прошло две недели как Наталья Петровна подала заявку в «Рембытехнику» на ремонт холодильника, мастер все не приходил. Сколько можно ждать?! И в четверг Сергей Сергеевич, супруг, сам пошел в «Рембыттехнику» разбираться. На следующий день пришел мастер, точнее двое.

— Мы вас так ждали, так ждали… — обрадовалась Наталья Петровна

— Николай, — назвался молодой человек.

— Наталья Петровна.

— Извините, у нас много заказов было. Вот освободился — сразу к вам. Я не один: с другом. Игорь. Мы вдвоем быстро сделаем холодильник.

Игорь слова не проронил, как немой.

— Проходите.

— Я немного… выпивши… — вдруг признался Николай.

Наталья Петровна это заметила, но отправлять мастера обратно — столько ждали

— У меня вчера был день рождения, — спохватился Николай.

— Ну тогда вам простительно. Садитесь, — показала Наталья Петровна на диван. — Сколько вам?

— 32. Старый.

— Старый… Все впереди. Вы женаты?

— Нет.

— Тогда все девчонки ваши.

— Я был женат, — потупился Николай. — Жена ушла к другому, сейчас хочет вернуться. Жена была бы — я вчера бы не напился.

Наталья Петровна хотела после работы, когда с холодильником уже будет закончено, накрыть на стол, специально для этого купила водку.

— Наталья Петровна… зачем… — не находил Николай нужных слов, — не надо. Мне…

Наталья Петровна по глазам Николая видела, что надо.

— Ну какие мы гости, — продолжал отказываться Николай. — Наталья Петровна, вы с нами выпьете?

— Я не пью.

Наталья Петровна накрыла на стол, села на диван, предупредила:

— Вы на меня не обращайте внимания.

— За ваше здоровье, Наталья Петровна.

— Вы, Николай, не отчаивайтесь, найдете себе хорошую женщину, женитесь.

— Я не верю женщинам. У Игоря жена никогда такое не сделала бы

Наталья Петровна была готова поверить, что Игорь немой, но нет:

— Давай, Коля, смотреть холодильник. В гости, что ли, пришли.

Николай встал, пошли на кухню, Наталья Петровна — следом.

— Я неделю проболел, — рассказывал Николай. — В командировке заболел, температура 39. Игорь, надо сначала камеру посмотреть, накладки снять. Они мешают. Галя, приемщица, тут мне звонит: ты проходимец, когда мне деньги отдашь? Занимал я у нее 20 рублей. Вместе работаем — и так сказать. Понимаете, до слез обидно. За что? — голос Николая дрогнул.

— Люди всякие есть, — вздохнула Наталья Петровна.

— Вы меня извините, — Николай больше говорил, чем работал. — Вы такая добрая, как моя мама.

— Жену вам надо хорошую.

— Я женщинам больше не доверяю.

— Но не все женщины плохие.

— А вы найдете мне хорошую женщину?

— И найду! Есть тут у меня на примете одна девушка. Терапевт. Скромная, самостоятельная.

— Ладно. Хорошо.

Наталья Петровна хотела сегодня постирать, но, кажется, не получится, уже четвертый час.

— Вы не волнуйтесь, мы сделаем холодильник.

— Без холодильника плохо, — давала Наталья Петровна понять, что сегодня надо сделать холодильник.

— Еще минут десять — и все.

Десять минут — не час, не два, можно и подождать.

— Включаю, — и Николай действительно воткнул штепсельную вилку в розетку.

Холодильник заработал, Наталья Петровна облегченно вздохнула.

— Если сейчас холодильник отключится, значит все нормально. Наталья Петровна, можно, если холодильник отключится, не подумайте что плохого, поцеловать вас из уважения к вам?

Холодильник отключился, и был обещанный поцелуй. В бутылке еще оставалась водка. Николай с Игорем выпили. Игорь ушел. Николай сидел рассказывал, как жена ушла, просилась обратно. Он не знал — принимать, ее не принимать. А еще Николай окончил железнодорожный техникум, мог бы работать заместителем начальника станции. Наталья Петровна сидела, все прислушивалась, как холодильник работал. На улице уже было темно. Скоро должен прийти с работы Сергей. Николай дремал.

— Можно я лягу? — попросил он и лег на диван.

Тихо переключался холодильник. Сергей пришел с работы, растолкал Николая, выставил за дверь.

Через три дня холодильник перестал морозить. Николай рассчитался, не работал уже в «Рембыттехнике». В пятницу пришла Галя, приемщица, проходить в комнату наотрез отказалась.

— Три дня я его искала, не могла найти, — рассказывала она. — Он ведь самоучка, нигде на мастера холодильных установок не учился.

Наталья Петровна не держала зла на Николая, но сказала:

— Верните хоть деньги.

— Конечно. Я постараюсь Николая найти. Деньги я принесу. Галя принесла деньги. Наталья Петровна хотела спросить про Николая — нашелся, не нашелся, — но не стала спрашивать.

Простота

Он ждал выходные — съездить к брату, да и устал, не молодой. В воскресенье тянуло на работу, в коллектив, в промасленный цех. Он лег раньше обычного, долго не мог уснуть: слушал, как ругались за стенкой соседи, громко лаяла на улице собака.

Будильник прозвенел. «Вставай!» — не давал спать внутренний голос. Мог ли он проигнорировать? Теоретически да, практически не выйти на работу без уважительной причины было исключено. Человек он был правильный, аккуратный. Он встал, ничего не оставалось делать, оделся, поставил кофе, позавтракал.

И завтра, послезавтра — будет звонить будильник, будет кофе… Все дни, кажется, как один; собрать бы их, подравнять, сложить аккуратно стопкой, как готовые детали у станка.

15 минут восьмого — пора выходить. Свежий морозный воздух перехватил дыхание, он закашлялся. «На работу, на работу», — скрипел под ногами снег. Сзади кто-то догонял, обгонял. И этот кто-то был свой, заводской. Он по походке, или это было наитие, легко узнавал в прохожем своего брата работягу. Большинство, кто в этот ранний час были на ногах, заводчане. Еще осталось пройти квартал, стадион — и завод, второй дом, если не больше. Он замедлил шаг и, увлекаемый людским потоком, пошел вместе со всеми, в ногу. Вот и так называемый второй дом — цех, длинное кирпичное здание. Он переоделся в рабочее, прошел внутрь. Станки, станки… большие и маленькие, не разбуженные умелой рукой человека, отдыхали, набирались сил. До разнарядки было 10 минут. Он закурил: какая сегодня будет работа — хорошая, плохая? С работой повезло, работы было много, не на одну смену; мелкая же, на полсмены работа только отвлекала, дробила настроение. До 9 часов он размечал, потом сверлил. 9:30 — перекур и опять работа. До обеда он еще два раза курил. После обеда опять размечал. Мужики у ножниц спорили, Колька все доказывал. Он не выдержал, подошел.

— …25 тысяч выиграли в «Спортлото»! — не мог Колька никак поверить. — Это пять легковых машин! Если бы я выиграл, я бы устроился сторожем… Нет, страшно… Работал бы где-нибудь за 40 рублей и жил в свое удовольствие. Они что-то там подсчитали, разделили карточки на всех…

Васька встрял:

— Я тоже одних знаю, они выиграли 10 тысяч.

— Вот видишь! — обрадовался Колька. — Главное, пораскинуть умишком, не бояться. А мы тут ишачим.

— Пойду зарабатывать 32 тысячи, — усмехнулся Васька.

Колька пошел варить. Он стоял, смотрел как Колька варит… 32 тысячи — сумасшедшие деньги. За 30 лет работы он, может, и заработал 32 тысячи, но чтобы вот так держать подобную сумму — фантастика. Когда он отвернулся от сварки, слезы брызнули из глаз. Проморгавшись, он встал за станок. Хотел ли он оказаться на месте счастливчиков, выиграть 25 тысяч рублей? Наверное, хотел. А почему бы нет? Можно было бы тратить деньги без оглядки. Он выключил станок, было не до работы. Можно купить машину, родным дать денег, поделиться. 25 тысяч — можно не работать. Нет, работать надо. Маленькая стрелка на наручных часах приближалась к четырем — конец смены и еще не конец. Он уже не работал. Как все просто: купил билет и выиграл. Он как-то брал лотерейные билеты, но ни разу не выиграл. Почему бы не выиграть? Это так просто — купил лотерейный билет и выиграл. Купи и выиграй.

Снег, точно мошкара, кружил вокруг фонарей. Такая же тихая, безветренная погода была в прошлом году на Новый год.

Где-то за рынком играла музыка. Киоск «Союзпечать» был сразу за гастрономом. Он купил пять карточек и пошел домой. Должна быть какая-то система в разгадывании номеров, но в голову ничего не приходило. До 8 часов он промучился с разгадыванием чисел. Система вроде как проглядывала, но надо было очень много карточек, зарплаты не хватит. А деньги бы, конечно, не помешали, хотя, как говорится, не в деньгах счастье. Он стал одеваться. Он всегда, это уже вошло в привычку, когда что-нибудь не ладилось или были вопросы, решал их на свежем воздухе в движении, на ходу.

Снег уже не кружил. Денег вроде как хватало, но хотелось большего, чтобы каждый день на столе были цветы, фрукты… Должно быть решение. Надо искать! Искать!

— Федор!

Татьяна, крановщица, он задумался, не заметил.

— Куда пошел?

— Да вот… Татьяна, у меня к тебе такой… провоцирующий вопрос. Тебе не хотелось, скажем, быть известной, богатой, чтобы все было? Работа крановщика — она… Зарплата небольшая.

— Кем я только, Федор, не хотела быть — и нянечкой, и стюардессой… Но что поделаешь. Не всем же быть известным.

С этим нельзя было не согласиться.

— А ты что спрашиваешь? Разочаровался в работе? У тебя золотые руки, тебя ценят. Ты умница. Я ведь в тебя была влюблена. Жениться тебе надо, хватит одному болтаться.

— Я тебя и сейчас люблю, — не против был он наладить отношения, ну и что, если замужем.

— Опоздал, Федор.

И опять Татьяна была права: опоздал…

— Вот я и пришла. До свидания.

— До свидания.

Не всем же быть богатым. Как все просто. Да и ни к чему всем быть богатым, да это и невозможно.

Простой

Раньше часто на слуху было: простой народ, простой человек, последние 6—7 лет как-то не слышно. А вот простого человеческого счастья еще желают. Простой человек, непростой — было в этом что-то дискриминационное. А простое человеческое счастье? А непростое человеческое счастье разве есть? Раз простое счастье есть, значит есть и непростое. Мудрено все как-то. Простой человек, непростой… Человек — это высшая материя, субъект мироздания, социум… и простой, непростой человек. Не вязалось как-то. Простой человек — от слова «просто». Значит, все в нем должно быть просто. И одеваться он должен просто, костюм на пять лет и недорогой; и питаться просто, без излишеств — черной и красной икры; и говорить просто, без обиняков; и машина должна быть простая, «жигули»; и думать должен просто — о простом; и работать простым токарем. Все это, конечно, примитивно, но важное, суть схвачена. Так-то оно так… Но ведь живой человек, может захотеться чего-нибудь такого… икры, к примеру, а то — «тойоту». Как здесь быть? А вот еще: он — простой, а супруга — женщина непростая. Какая будет семья — простая, непростая? Простыми рождаются или становятся? Тоже вопрос непростой. А может ли простой человек стать губернатором? И может ли губернатор стать простым человеком?

Это большая редкость, власть портит человека. Идиот — простой человек, непростой? Вопросов много. Простой человек и непростой — как умный и дурак, хороший и плохой, жадный и добрый, бедный и богатый. Что еще можно сказать тут? Он раньше как-то не задумывался: простой, непростой человек. Человек — и ладно. Каков он все-таки, этот простой человек? Высокий, среднего роста? В очках, без очков? Наверное, выше среднего роста. Очки роли не играют. Недурен собой.

Витька, брат, тоже среднего роста. Прост в общении. Не красавец, но и не урод. Непритязателен, ничего ему не надо, было бы пиво или что покрепче. Соседи говорят, что жена его, Клавдия, веревки из него вьет. Очень уж Витька бесхарактерный. Может, он и есть этот загадочный простой человек? Чего смеяться-то, уж больно много в нем этой самой простоты. Сама простота. Тоже нехорошо. Должна быть во всем мера, а меры Витька не знал.

Теща — простая, веселая женщина. Деньги любит больше, чем себя. А кто их не любит? На пенсии, все еще работает. Живет одна. На днях мужика променяла на кота. Был сожитель, деньги все просил на «Виагру». Теще это не понравилось, и она указала ему на дверь, теперь ходит выносить мусор с котом на плече.

Соседка — далеко не простая женщина.

Сергей — простой человек и непростой. Чего больше? Если больше простого — значит, простой. Похоже, поровну. Надо ж такому случиться. Все равно чего-то больше. А если сегодня простой, а завтра непростой, или утром простой, а вечером, после работы, непростой. По настроению, что ли? Хотя бы так. Двуличный какой-то. Нехорошо. Получается, что еще поискать надо простого человека. А сам? Он рано пошел работать. Был женат. Двое детей. Были сбережения, немного, на черный день. Не судим. Был выходной костюм, даже галстук. Галстук забыл, когда и завязывал. Одевался просто. Жил по средствам. Все вроде как сходилось — все просто. Все просто, да не просто. Он тоже хотел бы «мицубиси» или яхту, остров, как у Полонского или Абрамовича. Э… Чего захотел. Тогда конечно, какая простота. Может, нет простого человека, никогда не было? Как нет?

Раз есть непростой, он же и большой человек, не в смысле роста, веса, а социального положения, материальной обеспеченности, у большого человека всего больше, значит, есть и маленький человек, рост опять же здесь ни при чем. Маленький человек — он и есть маленький, у него всего мало. Он в тени, в нужде. Вон Гришка тоже все ходит, деньги занимает. Бедолага. Ругается матерно. Простой человек — он не станет ругаться… он прост в общении, взгляд на вещи простой. Может, он и не курит? Может, и не курит. Не пьет? Выпивает. Кто тогда пьет? Один Витька. Вконец запутавшись с простым человеком, он закурил и в чем был — футболка, шорты — вышел из дома. Голова как чугунная. Во дворе простые «жигули» в окружении «рено», «вольво», «БМВ». Женщина просто одетая, платье в горошек, груди точно булки. Городская достопримечательность — мужчина лет сорока в красном пиджаке. Вот уж пять лет его не снимает. «Люблю тебя! Извини» — краской было намалевано на тротуаре. Рваный черный пакет прибило ветром к автобусной остановке. Пакет на этом не успокоился, приподнялся, надулся, лететь передумал.

Программа

Он вынес с веранды старое — мать говорила, что дед еще в нем сидел, — кресло и поставил у сарая, где вчера сидел загорал — в синих в мелкую клетку, до колен трусах, в солнцезащитных очках… И сегодня то же — в синих в мелкую клетку, до колен трусах, в солнцезащитных очках… Все как вчера и не как вчера, вчера была переменная облачность с прояснением, сегодня — тоже облачность, но небольшая — островки. Недалеко, за универсамом, метров в трехстах, проходила федеральная трасса. Поток снующих машин не прерывался ни на минуту. Колька, сосед, слушал рок, и не один, очень уж громко. Прогорланил петух. Собака залаяла.

Вчера он тоже вот так сидел, ласточка все под карниз веранды залетит — и обратно. Что ей там надо было? Что она там забыла? Птенцы уже летали. Сегодня оса все под карниз норовит. Гнезда как такового еще не было, так — серое пятно. Оса то прилетит, то улетит. Он, она? Он почему-то хотел, чтобы это была хозяйка. Он ничего про ос не знал; про пчел слышал, что есть рабочая пчела, трутни… Все как у людей.

Наутро под карнизом веранды уже висел серого цвета кокон, размером с яйцо, чуть приплюснутый, с отверстием. Он уходил — ничего такого не было, вероятно, оса ночь захватила, работала. И, похоже это было не все, был еще один кокон, только больше размером. Кокон в коконе! Два в одном! И, что интересно, все ровно сделано, словно по чертежам. Птица тоже строит гнездо — веточка к веточке. Аккуратно. Что птица — бобер, тигр… Без своего угла, без крыши над головой нельзя.

Пекло. Он не стал ждать, когда оса опять прилетит, — ушел. На следующий день все так же было тепло — быть грозе не сегодня, так завтра. Еще один кокон намечался. Три в одном! Нет, оса не стала достраивать. Видимо, так надо. Не гнездо, а китайский фонарик. И все было сделано по памяти. Программа, наверное, заложена. Чип. Иначе как все объяснить? Все ровно. Старалась. Для себя делала.

Оса залетела в гнездо и все никак не вылетала… Быть дождю. Вчера громыхало. Задуло.

— Загораешь? — подошла Катька, соседка.

«Что, не заметно?» — подумал он, не сказал. Катька была в футболке, джинсах, баба в теле, в темных, но не солнцезащитных очках: так сразу было и не понять, куда смотрит. Жила Катька одна. Был сын. Взрослый. Говорили, молодая Катька была отчаянной, выпить любила, погулять. Катька поздно вышла замуж. Генка, супруг ее, был худощавый. Год они не прожили, Генка угнал машину и получил срок, дали ему два года и три месяца. Говорили, что Катька его после отсидки прогнала. Кто говорил, что Генка, освободившись, уехал, пропал, как в воду канул. Разное говорили. Катька так одна и осталась, не вышла больше замуж. Наверное, одной спокойней.

— Смотри, — показал он на осиное гнездо.

— Фу! Убери эту гадость.

— Пусть живет, — а ведь он хотел убрать.

— Дети тут… Ужалит.

Катька стояла какая-то поникшая, и эти не от солнца очки совсем ее состарили.

«Второй кокон, наверное, теплоизоляция…»

— Катька, посмотри, как все ровно. Красиво. Надо уметь. Программа

— Какая такая программа?

— Как в компьютере. Так и здесь… Заложена программа. Оса никаких курсов не проходила. Вон как все ровно. Это и есть программа. У всех она есть, программа.

— И у меня?

— И у тебя, и у меня. Беременность, роды… Это тоже своего рода программа

— А у тебя программа — детей делать? А мне рожать. Иди ты со своей программой. Перегрелся.

И Катька ушла. Баба ничего, в теле, только женственности ни на грош. Грубиянка.

Комар с длинными, как проволока, ногами залетал.

— Иди ты! — отмахнулся он.

Комар не унимался.

— Ладно…

У сарая стояла бочка. Комар сел на нее и больше не летал — одни ноги остались. У бочки паук плел паутину, вчера ничего не было. Тоже надо уметь сплести, натянуть, закрепить паутину. Он порвал крепеж, паутину заболтало на ветру. Паук забегал. Эквилибрист.

Признаться

Силаево — есть такой город в Тульской области, или, как его еще называют, Шавкино. Население — пять тысяч с небольшим. Собак, по данным городского статистического отделения, 3 тысячи; на пять человек одна-две собаки, в прошлом году была одна собака. В шесть часов утра, даже раньше, горожане, все больше женщины, выгуливали собак — это были немецкие овчарки, боксеры, сенбернары, болонки, шавки… Много было бездомных собак. Они все больше собирались у мусорных бачков в поисках хоть какой-нибудь еды. Признаться, он был не в восторге: не пройти — собаки, а то разляжется на пешеходной дорожке — и не тронь ее. Он всех бы стерилизовал. Тут как-то он шел с работы, торопился, навстречу мужчина с собакой. Собака на поводке, но без намордника. Когда собака без намордника, он обычно спрашивал, собака злая, нет, а тут забыл, не спросил. Все произошло мгновенно, он не успел среагировать — штанина оказалась разорванной, нога прокушенной до крови. За что? Он ничего плохого не сделал, ладно бы он шел размахивал руками, а то ведь ничем не провоцировал собаку. Хозяин собаки, Григорий, как он назвался, извинился. Собака никогда не кидалась, что с ней — Григорий не мог объяснить. Все пожимал плечами. Утром собака, правда, почти ничего не ела. Может, заболела. Непонятно. Он хотел привлечь Григория к ответственности за выгуливание собаки без намордника, за прокушенную ногу — в больнице, куда он сразу обратился, на рану наложили шесть швов, — да и за моральный ущерб нелишне было бы взять. Это пока присудят… Он не хотел, не любил ждать. Где-то через неделю он, прихрамывая, шел той же дорогой — Григорий с собакой. На собаке уже был намордник. Григорий взял собаку за ошейник, принялся трясти: «Стой, дрянь ты этакая! Стой!» Потом Григорий спросил, как нога. Заживала.

Признаться, он тоже как-то хотел завести собаку и, как Григорий, с умным лицом выгуливал бы ее сейчас. Одну собаку отпускать тоже нельзя: или украдут, если дорогая, породистая; или покалечат, сколько их таких, бедолаг, хромает — и все на заднюю правую ногу. Собака, хоть и не говорит, да все понимает, как человек. У Троепольского «Белый Бим Черное Ухо»… Сколько пес всего натерпелся, пока хозяина своего не нашел. Вот это верный друг. А в войну собаки-санитары… Сколько раненых вынесли с поля боя, скольким спасли жизнь. В полиции — как без собаки? Кто возьмет след?

Для таксы, к примеру, намордник не обязателен. Но есть шавки, кидаются, как большая собака. Он знал одну такую.

Поводок купит, такой… с фиксатором, как рулетка, у многих он есть, захотел — отпустил на определенную длину, захотел — сделал поводок короче. Удобная штука. Хороший поводок. Собаке надо дать имя, если кобель, то Миша, сучка — Дуся. Почему Дуся? Ну Машка. Какая разница. Собаки — наши меньшие братья, сестры. Руководство по собаковедению хорошо бы купить. Утром — прогулка. Обязательно. Туалет. У женщины тут из дома напротив собака выйдет, скорее бежит к розовой «девятке», что у подъезда стоит, поливает на колесо. Хорошо хозяин машины не видит. А то раскорячится по-большому — хозяйка смотрит, смотрит, словно ни разу не видела… Экая невидаль. Собака гадит, где ей приспичит, — это может быть газон, пешеходная дорожка, детская площадка… Ей все равно. Ладно хоть убирать после собаки не надо. А то вон на Западе строго, хозяин собаки ходит за своим питомцем и убирает экс… кременты… говно в полиэтиленовый мешок.

…Собака, кобель, натягивает поводок, рвется. Держать собаку все время на поводке — тоже не дело; ей надо побегать, живое существо.

Мужчина отпускает собаку. Собака, довольная, лает, бежит. Навстречу ей большая собака, сучка, из бездомных.

Кобель тычется ей носом под хвост: все-то ему интересно. Мужчина стоит рядом, наблюдает. Он маленький, она — большая. Не пара. Попробовать если: кобель прыгает сзади на сучку, падает. Мужчина смеется. Сучка, задрав ногу, мочится на камень и демонстративно уходит. Кобель следует примеру, тоже мочится и убегает. Мужчина смотрит на часы, пора домой. Собака все не набегается. «Ко мне, Фрол! Домой!» — кричит мужчина. — Ко мне, придурок!» Фрол мочится– еще. Энурез какой-то. «Фрол, домой!» — не унимается мужчина. Собака дает себя поймать. Мужчина защелкивает поводок и выговаривает: «Тебе говорят: домой. Нет, побежал». Собака соглашается, смотрит в самые глаза, как человек. Мужчина с собакой идут домой. Мужчина то отпускает поводок, то делает его короче.

Раз, два, три, четыре — вот так сходить утром с собакой и войдет в привычку, без проблем. Он не хотел бы этой самой привычки. Привычка — несерьезно. Есть дела поважней собаки. Он хотел завести собаку и в то же время вроде как такой необходимости не было. Он не знал, что и делать. Не знал он, и какую собаку лучше взять — небольшую или овчарку. С большой собакой не страшно ходить по ночам. Признаться, он по ночам не ходил… но все равно. Ночь. Ни души. Хрустнула ветка, он с работы ходил через парк — и: «Мужик, гони мобильный». Голос был грубый, с хрипотцой. Признаться, он совсем драться не умел, не знал ни одного силового приема, подсечки. Один раз, правда, поднял руку на одноклассника, но тот уж достал… Потом он неделю не мог успокоиться, все казнил себя: как ты смог? Какое имел право? Кто ты такой, чтобы распускать руки? Ударить человека! …Оставалось проститься с телефоном… или, может, как-нибудь договориться. Договориться с бандитом? Как? Сказать: что ты делаешь, так не хорошо, ты не тронь меня? Я хороший. Бандит и слушать не станет, на то он и бандит: «Телефон, мужик, быстро!» И собака в этой ситуации была бы очень кстати. Витька, сосед, говорил, что бойцовской собаке надо мясо — и каждый день. А если взять гончую?

Он прошел столовую, котлетно-рыбный запах все не отпускал. Прошла Галька, соседка по старой квартире, с рыжей таксой. Галька тоже была рыжей, но посветлее. Галька потолстела, впрочем, она и не была худой. Генетически крупная женщина. Работала в РЖД. Диспетчером. Была замужем, развелась, есть дети, он ничего не знал, а ведь были соседи. Он заходил. Раз зашел, Галька была одна, в халате в мелкий цветочек, сидела смотрела телевизор. Он сел рядом, заинтересовался цветочками, но тут пришел Алексей Петрович, Галькин отец, кряжистый мужик, тоже рыжий, весь в крупных веснушках. Он ушел. Скоро родители разменяли квартиру на большую. Он познакомился с Настей, стало не до Гальки. Признаться, ничего такого с Галькой не было, так — недоразумение, баловство одно… Искра не пробежала.

Старики на автобусной остановке разговорились:

— Позавчера были похороны.

— Поздно он обратился в больницу.

— Андрей тоже ничего вроде… а потом инфаркт.

— Игнатию Петровичу 80, а все еще бегает на лыжах…

— Молодец!

За детской площадкой у собак был тихий час. Он прошел было — вернулся:

— И ты здесь.

Молодой кобель с оборванным ошейником поднял голову.

— Узнал.

В воскресенье он вышел из дома, двух шагов не сделал — этот кобель с оборванным ошейником захрипел. Он выбрал побольше камень, в понедельник рабочие клали тротуарную плитку — так камень остался. Кобель попятился, но не ушел. Он запустил в собаку камнем — не попал. Кобель побежал, оглядываясь. Он еще взял камень. Кобель с оборванным ошейником убежал. А тут… Позавчера он вышел на улицу Мира, пошел низом, и собака, сучка, видно, что дворняга, ноги кривые, зашлась лаем — и кидаться. «Фу-фу-фу!» Она, похоже, о такой команде и не слышала никогда. Признаться, он тогда испугался — скорее на дорогу. И только тогда сучка успокоилась. Была бы какая-нибудь породистая собака, с родословной, а то шавка. Обидно было! На следующий день он специально пошел низом, дав себе слово больше не бегать, — опять эта шавка, словно ждала. Он нагнулся якобы за камнем, как назло все было выметено, ни одного камешка, собака, поджав хвост, убежала, как будто ее не было. Он уже не боялся, ходил низом с высоко поднятой головой. С большой собакой этот фокус, конечно не пройдет, все сложнее. В лесу он наткнулся на одну такую, ростом с теленка будет и без намордника. Он зачастил: «Фу-фу-фу!» Объявившийся хозяин собаки: «Стой на месте, не двигайся». Какой там двигаться: он стоял ни живой ни мертвый, ладно схватила бы за ногу — зашьют, а если за это самое… Кому тогда нужен? «Она у меня еще молодая, играет», — подошел хозяин собаки с поводком через плечо.

Кобель с оборванным ошейником отбежал в сторону, встал. Он тоже не уходил, ждал, что будет дальше, как поведет себя собака в этой непростой ситуации. — Ждешь? — спросил он, не выдержал.

— Гав! Шел бы ты, мужик, своей дорогой.

— Поговори еще у меня.

— А что? Опять будешь кидаться?

— Узнаешь.

— Напугал, козел! Гав, гав!

— Сам козел.

Так стояли они друг против друга, переругиваясь. Неизвестно, сколько бы они так простояли, если бы у машины у дома не сработала сигнализация, она иногда сама включалась, и он не стал больше ждать пошел домой. А прогнать собаку, если бы он захотел, прогнал бы, без проблем. А так стоять, играть в гляделки — есть такая детская игра — не дело.

Прививка

Василий Григорьевич, худой, с 30-летним стажем работы токарь, стоял у станка, переминаясь с ноги на ногу, смотрел, как Пашка, «малец», работал, если только можно назвать это работой: он куда-то все отлучался, не стремился заработать, папа с мамой прокормят. Василий Григорьевич всем телом подался назад, качнулся точно пьяный, согнув ногу в колене, установил равновесие. Стружка из-под резца синела на глазах. Засунув руки в карманы, Василий Григорьевич походил возле станка: шаг, два — туда, шаг, два — обратно. Фомичев, мастер, молодой, после техникума, о чем-то говорил с Левушевым, рационализатором. Главный механик прошел в конторку мастеров. Засвистел резец у Витьки. Василий Григорьевич взял крючок, убрал с резца стружку и стоял, постукивая легонько крючком по ноге. Еще минут десять обдирки, черновая обработка, потом чистовая, резьба — здесь надо внимание. Василий Григорьевич спиной чувствовал начальство, но тут оплошал, не заметил, как подошел мастер.

— Василий Григорьевич, на прививку.

— На какую прививку?

— От оспы.

— Можно мне и не ходить. Человек я немолодой.

— Нет, Василий Григорьевич, надо. Медсестра в красном уголке ждет. Она уже третий цех обходит.

— Пусть обходит! — вспылил Василий Григорьевич.

— Надо, Василий Григорьевич. Это для вас же лучше. Не заболеете. Бабы вас будут любить.

— Мне своей старухи хватит. Прививка, между прочим, дело добровольное, — вспомнил Василий Григорьевич. — Тебе для галочки надо, мол, у меня в смене все сделали прививку, а я не хочу колоться.

— Трудно с вами разговаривать, Василий Григорьевич. Для вашей же пользы делается прививка. Пять минут. Без прививки я вас не допущу до работы

Фомичев ушел. С каким бы удовольствием хватил бы сейчас Василий Григорьевич крючком по станку, но станок не виноват. «Не допущу до работы… Что я — вещь какая, распоряжаться мной. — За работой хорошо думалось. — Я сам знаю: делать мне прививку, нет. Не допущу до работы… Сопляк! Молод еще учить меня!» Факт нарушения прав человека был налицо. Рассказать бы кому-нибудь, выговориться. Но кому? Таких в цехе, кому можно было довериться, не было. Говоров, фрезеровщик, уже пришел с прививки, работал. «Конечно, прививка — ничего страшного, пять минут — и все, — согласен был Василий Григорьевич. — Дело в том, что я не хочу делать прививку, и никто меня не может заставить, тем более приказать. Я не вещь какая, распоряжаться мной. Кадровый рабочий, не пацан! Имею свое мнение!»

— Кто здесь отказывается от прививки?

Василий Григорьевич вздрогнул, он не слышал, как подошла медсестра, лет 30, курносая. Василий Григорьевич выключил станок.

— Я! А что?!

— Зачем вы отказываетесь от прививки? Это совсем не больно. Царапинка. Вы один остались из цеха. Давайте сделаем вам прививочку. Не бойтесь.

Василий Григорьевич и не боялся, другая медсестра, наверное, ушла бы — эта уговаривала.

— Пойдемте.

Медсестра взяла под руку. Вежливая все:

— Садитесь, пожалуйста, вот сюда. Давайте вашу ручку. Не стесняйтесь. Не больно? А вы говорили.

— Я ничего не говорил.

У медсестры были крепкие икры.

— Ну вот, две минутки — и все. Теперь вам уже не страшна оспа. Пожалуйста.

— Спасибо, — вырвалось.

Недовольный Василий Григорьевич вышел из красного уголка: он не хотел делать прививку, нечестно. С валом работы еще осталось на два часа. «Малец» опять куда-то ушел, совсем не хотел работать. Василий Григорьевич включил станок, еще была черновая, саднило плечо, куда сделали прививку.

Портрет

Прошло восемь лет, как умерла мать. Он уже стал забывать, как это случилось. Мать долго болела, почки отказывали. Она три месяца пролежала дома, потом в больнице еще месяц. Она была плохая, не вставала, заговаривалась. Она была еще не старая. Ей было 52 года. Это случилось утром, в десятом часу. Выходной. Он был на даче. Сестра приехала в слезах. Он сразу все понял. Он не надеялся на лучшее — мать была в плохом состоянии. Все было решено. В жизни все имеет начало и конец. И конец неизбежен. Человек не вечен. Мать перед смертью хотела что-то сказать, тужилась, открывала рот; но сестра ничего не поняла: речь — невнятная, обрывки фраз. Он догадывался, что мать хотела сказать: живите дружно, не ссорьтесь. Мать никому не желала зла. Она со всеми была обходительна, никогда не повышала голоса. И люди ей платили тем же. И в последние свои минуты жизни она желала только добра. Он не понимал, как можно со всеми быть хорошей и не замечать зла кругом. В мире не так все хорошо. Хамство, серость, зависть, предательство — не редкость. Он был немолод, повидал всякое.

Он никак не мог дождаться, когда все это кончится: отпевание, погребение, поминки — не любил он все это. И вот давно уже прошли девять дней, сороковины. Время летит. И мать никогда уже не спросит: «Как дела, сынок?» А дела были таковы, что в сорок один год он остался один: семья распалась. Детей не было. На вопросы знакомых, кто виноват, он отвечал: оба. Кажется, будь он тогда повнимательней к жене — и семью, возможно, удалось бы сохранить. При желании, кажется, можно было избежать скандалов. Но это все сейчас так казалось, тогда было не до примирения: никто никому не хотел уступать. Скандалы, истерика — чуть ли не каждый день. Он устал от такой жизни. После работы он не торопился домой, ездил к сестре в Камышлово, два часа на автобусе. К сестре он не заходил, не хотел беспокоить, просто стоял у ее дома и мысленно представлял себе, как мать, будь она жива, сидела бы сейчас перед телевизором. Мать была большая любительница телевизионных передач. Без телевизора она не могла. Приезжал он из Камышлово поздно, где-то в первом часу ночи. Жена уже спала или ее не было дома, приходила она под утро выпивши. Он не спрашивал, где она была; и так все ясно было.

Как-то вечером сидел он в комнате, смотрел фотографии. На одной из них мать стояла у балконной двери, чуть заметно улыбаясь. Смотрела она с укором. Она как бы говорила: «Вот так-то, сынок, жизнь прожить — не поле перейти». Это была ее любимая поговорка. Он и сам знал, что жизнь пройти — не поле перейти. Не мальчик, манны с неба не ждал. Фотография матери была небольшая, примерно пять на семь сантиметров. Он сходил в ателье, увеличил фотографию, купил рамку и повесил портрет на видном месте.

В комнате было прохладно. Были открыты балкон, форточка. Ленка — так, знакомая — полуголая, развалившись, сидела на диване. Ей было не холодно. Он мерз. Он все хотел закрыть балкон, но не хотел вставать с дивана. Ленка пришла выпивши, добавила еще и сидела пьяная. Трезвой она не приходила. Она нигде не работала, хотела бы работать, но чтобы по желанию, по настроению, а так, чтобы каждый день ходить на работу, у нее не получалось: любила выпить. А с похмелья какая работа? Ленка по обыкновению приходила вечером. Она появлялась всегда неожиданно. Он на этот случай держал в холодильнике пельмени. Была также водка, сигареты. Ленка, как приходила, первым делом спрашивала про водку. Он почти не пил, так только разве — за компанию граммов 50—100, не больше. Ленка, случалось, напивалась до чертиков.

В последнее время она, правда, стала меньше пить, как говорится, взялась за ум. Он уже разменял пятый десяток. Ленке еще не было тридцати.

Сидели молча. Он не знал, о чем говорить: если бы Ленка была постарше, тема для разговора нашлась бы, а то девчонка.

— Это мама твоя? — кивнула Ленка на портрет на стене. — Она все видит, — имела в виду Ленка блуд.

Он ничего не ответил. Мать не могла видеть. Это всего лишь был портрет

Прошло восемь лет. Он сильно постарел. Ленка уже больше не приходила. Он был на пенсии, но продолжал еще работать. Портрет матери все так же висел в комнате на видном месте. Мать все так же смотрела с укором, снисходительно улыбаясь. Она все хорошо понимала: натерпелась в жизни. Росла она и воспитывалась в детском доме, в четырнадцать лет пошла работать, в семнадцать вышла замуж. Потом война. Похоронка на мужа. Повторное замужество — и неудачное: муж пил. Семья была большая. От первого мужа было двое детей и от второго — тоже двое. Жилось трудно.

Было десять часов вечера. Он никак не мог понять, как оказался в комнате, все сидели на кухне с Коляном, выпивали. Он ничего не понимал. Был включен телевизор. Может, захотел посмотреть телевизор?

— Колян, — обратился он за разъяснением к сидевшему рядом на диване собутыльнику. — Как мы здесь оказались? Сидели на кухне.

— Не знаю, — пожал плечами Колян.

— Как это не знаю? Странно. Давай разбегаться. Я спать хочу.

Колян пришел — было где-то около шести часов вечера; принес бутылку. Выпить было негде: на улице пить было холодно. Колян работал слесарем на водоканале. Ему было 50, а выглядел он на все 60. Лицо как у старика, все в глубоких морщинах. Колян рассказывал, как служил в армии, как женился, как изменял жене.

— Давай вставай!

— Встаю. Это жена твоя? — близко подошел Колян к портрету.

— Мать! Дурак!

Жена же сразу после развода вышла замуж, уехала. В мае приезжала, мать тут у нее жила.

Колян прошел в прихожую, попросил спички, закурил и вышел. Он закрыл дверь, встал в прихожей перед зеркалом.

— Стареешь, мужик. Вот уже мать стала женой, — он часто вот так вот вечерами перед зеркалом в прихожей разговаривал сам с собой. — Сдаешь, значит. Годы. Выпивать стал. Это нехорошо.

Он так и не женился, жил один. Может, привык уж один; сам себе хозяин, ни перед кем не надо отчитываться.

— Седой… На лицо, вроде, ничего еще. У Коляна все лицо в складках. Если бы не седина. Тьфу! Опять «если бы». Забудь это «если бы»! Есть то, что есть. Ты — старик. Это факт. Ну и морда.

Молодой он был далеко не красавец, а сейчас и говорить нечего. На работе сильно уставал, считал дни до выходных. Работал он электриком. Работа так вроде не тяжелая, но целый день на ногах. Немолодой уже. Утром ступить больно. Днем — ничего.

— Пьяная морда. Хорош. В пору портрет писать. Прогуляться не хочешь? А раньше любил погулять, молодой был. Кровь играла. Сейчас спать. Выпил — и спать. Забыться. Забыть, кто ты есть; ничего не видеть и не слышать. Завтра новый день, как новая жизнь.

Тут он как-то давал объявление в газету насчет знакомства. Он тогда получил 21 письмо от одиноких женщин. С одной женщиной из Сочи он переписывался около года, и когда надо было ехать в Сочи на встречу, он не поехал. Поленился.

Время не стоит на месте. Скоро уже 70. Он редко уже выходил на улицу, больше сидел дома за телевизором. Раньше времени не хватало, теперь — в избытке. Он почти не читал из-за плохого зрения.

Он прошел в комнату, повалился на диван. Так оно лучше будет. Сходил в магазин и уже устал, а что дальше будет? Он не хотел об этом думать. Уже конец июня, а погода как осенью. Впереди июль, август. Будет еще тепло.

— Вставай! А ты кто такой, чтобы приказывать? — заговорил он сам с собой. — Хочу — и буду лежать. Нет, не будешь. Встаю.

Мать на портрете по годам теперь как дочь была. Он встал, принес из кухни табуретку, снял портрет со стены.

Передовик

*

— Андрей, пошли домой, — выкинув вперед руку, показывал Гусев на дверь. — Ближе к пенсии, — это для себя уже говорил он.

Гусев работал слесарем, через три года на пенсию. Мелкими шажками проследовал к выходу Аркаша с полевой сумкой через плечо, старше Гусева на год. Невысокого роста. Разнорабочий.

Первая смена закончила работу, вторая — еще не приступала. Работал, шумел радиально-сверлильный станок. Андрей выполнял срочный заказ, рассверливал отверстия на шестерне на краны под втулки. Работа несложная, Андрей думал за три часа управиться, а может и раньше.

— Остаешься? — спросил кузнец, молодой парень с грустным лицом.

— Да, надо.

Андрей внимательно следил за сверлом — какая стружка. Стружка много говорила — какой металл, как правильно выбраны обороты, подача, как заправлено сверло. Последними, кто еще не ушел из первой смены, были Пеньков с Антиповым.

— Андрей, жена выгонит, если будешь оставаться на вторую смену, — съязвил Пеньков.

— Женщины деньги любят, — заметил Антипов.

Андрей ничего не ответил. Пеньков не мог, чтобы не подначить. Антипов парень был неплохой. В цехе прекратилось всякое движение, проходила разнарядка. Обычно было тихо. Но сегодня — исключение, было шумно, срочная работа. Андрей запел, пел о Байкале, отважных моряках, сердито сдвинув брови. Разнарядка закончилась — и песня оборвалась. Заработали станки. Андрей смотрел, как Иванов, слесарь, работал: не торопился и успевал за смену сделать много. Кадровый рабочий. Андрей тоже давно работал в цехе. Иванов включил гильотинные ножницы, и сразу шума в цехе прибавилось. Андрей рассверлил уже три отверстия. «Чужая смена — чужая и есть, в своей лучше», — думал Андрей, насвистывая. Селиверстов, резчик, присев на корточки, что-то с выражением рассказывал Карпову, размечавшему фланцы. Нарубив пластины, Иванов выключил ножницы. Ножницы долго не могли успокоиться, недовольно урчали; шипела ременная передача. Иванов достал из шкафа напильник и принялся запиливать пластины. Делал он это легко, играючи, и снимая при этом толстую стружку.

Андрей торопился, мысленно рассверливал уже следующее отверстие. Потом еще сборка, надо шестерню закрепить на колесо. Тоже время. Андрей прибавил обороты, но это было уже лишнее, риск, можно было легко сломать сверло. Андрей поставил прежние обороты, так было надежней, и стал щеткой убирать со стола стружку, чтобы потом не убирать. Еще 15 минут работы — и шестерня будет готова. Можно снимать со станка. Андрей на три минуты раньше управился с работой. Дорога была каждая минута. На свист из мостового крана показался красный платок.

— Люда, снимать надо!

Крановщица не слышала, но все поняла. Пока Людмила подъезжала, Андрей готовил болты, подбирал ключи для сборки. Подошли главный механик, Орлов Григорий Яковлевич, с начальником цеха Тихоновым.

— Скоро закончишь? — спросил главный механик с улыбкой.

— Минут через двадцать, — стропил Андрей шестерню.

Главный механик ничего больше не спросил, все было и так видно.

— Григорий Яковлевич, — заговорил начальник цеха, — новые колеса пришли на склад, надо только размеры проверить на всякий случай.

Главный механик с начальником цеха отошли к ножницам

— Вира! — командовал Андрей, показывая подъем. Все хорошо. Все! Время пошло уже на секунды. Время, работа — все перемешалось, закрутилось. Андрей с трудом контролировал ситуацию, отдавал отчет своим действиям. Не было шайб — это надо идти на склад. Время…

— Эх! — на совесть тянул Андрей болты.

И скоро шестерня с колесом стали одним целым. Андрей сразу стал чистить станок. За шестерней уже приехали рабочие с краном, грузили в машину.

Андрей вышел из цеха, прошел пожарную часть, а работа все не отпускала: он продолжал крутить гайки… Бытовая была за столовой. Одноэтажное кирпичное здание. В бытовке было тихо, тепло. Время пик, 5 часов, когда заканчивается рабочая смена и в бытовке шумно, — прошло. Работница бытовой, пожилая худая женщина в черном халате, гремя ведром, мыла пол. Седые ее волосы все вылезали из-под старого, застиранного платка, мешали работать, закрывали лицо. Женщина поминутно заправляла их рукой под платок. 235-й шкаф. Справа от прохода, третий ряд. Андрей быстро разделся, зашлепал в душевую. Все моечные кабины были свободны. В первой от двери была хорошая лейка. И когда мылся, Андрей торопился, как и работал.

На улице было морозно, уже высыпали звезды. Урча, по дороге в карьер за камнем проносились тяжелые «БелАЗы». Еще была заводская территория. За станцией — город, другая, отличная от заводской обстановка. Андрей еще думал о работе… С шайбами получилась задержка. Будь шайбы под рукой, оно быстрее было бы

* *

До разнарядки было еще 30 минут. За круглым деревянным столом у почти чистой, не считая графика отпусков да нескольких старых приказов, доски «Рабочие будни» ремонтники резались в карты. Были и шашки, домино на любителя. Мат, крепкое словцо — не без этого. Особенно старался Судаков, токарь:

— Куда ты лепишь, п…! Это козырь!

— А что я делаю? — разводил руками Бушин, что-то прикидывая в уме, беззвучно шевеля губами.

Гринько Татьяна, сторож, ходила от стола к расточному станку и обратно, 5—6 шагов туда и сюда. Худая, высокая, с копной рыжих волос на голове. Гринько было 24 года, а выглядела она на все 30. На днях муж ее, уголовник, опять сел за кражу.

— Где же мастер? — спрашивала Татьяна.

Ответа не было, никто ее не слышал. Игра в карты достигла своего апогея.

— Возьму сейчас и уйду! — больше Татьяна не ходила.

— Как это ты уйдешь? А кто дежурство сдавать будет? — дразнил Гусев Гринько и играл в карты.

— А вот так! Уйду — и все! — упрямо тряхнула Татьяна головой.

— А вот и не уйдешь.

— Уйду! — топнула ногой Гринько.

— Ладно, ладно… — отступился Гусев. — Что ты так торопишься? Тебя ждут

— Хотя бы и ждут. Тебя завидки берут?

— Ты, Гусь, играешь или нет?! — ругался Пашка.

Гусев не обижался на прозвище: Гусь так Гусь. Он сам по забывчивости или специально награждал своим прозвищем других. У Пенькова спецодежда лоснилась от грязи. Он был один в цехе, кто не стирал спецовку: год носил и выбрасывал

— Не спеши, Гусь! Как ты кроешь? — остановил Антипов Гусева. — Забирай!