автордың кітабын онлайн тегін оқу По ту сторону стены
I muri sono nella mente
Посвящаю эту книгу тем, в чьих сердцах таится мечта — будь то полетать на самолете Шрицерберга, стать великим изобретателем, самым богатым или самым красивым человеком в мире, а может, просто вернуть свою семью — посвящаю эту историю вам. И пожалуйста, перелетите стену, пройдите мост, лабиринт, пустыню, болото и любые другие препятствия, но, какой бы ни была ваша мечта, исполните ее.
Эта история — одна большая метафора. Прошу, не забывайте об этом, когда будете путешествовать по страницам романа.
Глава 1
Тысячи усталых ног, подкашиваясь, несли сонные тела к замку. Маленькие дрожащие головки, хрупкие плечи, свисавшие к остывшей земле кривые пальцы рук — буянящий ветер чуть ли не вырывал тощие тела из бескрайней очереди. Люди двигались медленно, продумывая каждый шаг, что жутко утомляло, отчего и без того сухие лица становились все печальнее.
Перед глазами жителей королевства Сихра́т, казалось, маячил лишь замок, его суровые ладьи, расставленные по четырем сторонам игральной доски, которая располагалась внутри замковых стен. Бесстрашные туры защищали главную Великую Башню, что гордо окидывала твердым взглядом бойниц темные просторы Сихрата. Этот холодный, осуждающий взор пугал и без того окостеневших от страха людей. Поэтому им, к сожалению, было некогда поднять голову и посмотреть на невероятное небо, где бледнела пепельная луна и светили звезды.
Бездомному ветру подпевали лишь золотые крупинки в тканых мешочках, которые люди несли в дырявых карманах. Утро, ничем не отличавшееся от ночи, освещали лишь эти маленькие мешки, их блеклый свет отражался в падающих ледяных осколках и заменял всем живущим на этой земле невиданные солнечные лучи. Быть может, здесь некогда светило солнце, но неумелый косоглазый лучник однажды выпустил стрелу, и она попала в огненное око, отчего небесное светило рассыпалось на миллионы песчинок, что сейчас горстками лежали в карманах. А на месте огненного кольца теперь висела несменяемая жемчужина и едва заметные ракушки. Под их светом рождались люди, лишенные солнца и возможности хоть один раз в жизни поймать его зайчики.
С места на место, с сугроба на сугроб скакала Или́с, похлопывая себя по бедрам. «Холодно…» — процедила она сквозь зубы, и крупные снежные хлопья повалили пуще прежнего, и даже острые снежинки, касаясь кожи, казались теплыми.
Девочка окинула взглядом горизонт и остановилась на огромном замке, который в самой темной гуще королевства выделялся черным пятном. Из тугих цепей раздумья Илис вытащил знакомый голос — писклявый, надоедливый хриплый и вечно меняющий:
— Илис Адивамитолле, — прокричал над маленьким ухом сторожевой, крепко сжимавший сильными руками ружье.
Высокая фигура, нагнувшаяся над миниатюрным столом, неохотно выпрямилась. Вялое бледное лицо повернулось к Илис. Главный Счетовод медленно опустил веки, приветствуя маленькую девочку. Она же, широко улыбнувшись, шепнула Счетоводу: «Доброе утро», вытаскивая из кармана щепотки солнца. Доставая холщовый мешок, Илис вся сгорала от нетерпения: эта неделя выдалась довольно «урожайной», ловец снов смог поймать девяносто грамм грез, за это девочка могла получить награду — небольшую круглую буханку хлеба и три горсти пшена. Янтарные крупицы сыпались, а ребенок уже представлял себе то, как гордо и счастливо понесет корзину, полную теплой долгожданной еды.
Прошлая неделя была не такой «прибыльной», как эта, поэтому Илис пришлось растянуть одну небольшую буханку хлеба на все семь дней, отчаянные старания были вложены в то, чтобы увидеть хорошие сны — и вот она стоит, высыпая свою плату за питательный завтрак, изысканный обед и легкий ужин. Илис промечтала бы еще долго, но тут зазвенели часы на весах. Они весело трезвонили, показывая девяносто грамм.
Девочка едва не запрыгала от счастья, но несмотря на то, что она постаралась держать себя в руках, один из сторожевых все же заметил детскую радость и улыбнулся уголком морщинистого рта.
Счетовод вносил важные записи в тетрадь, маленькие шарики на счетах так и цокали, толкаясь друг о друга. Когда Главный Счетовод поставил королевскую печать, Илис, не сдержавшись, спросила: «Хлеб и три горсти?» Но глубокий и печальный вздох старика ее немало расстроил.
— Только хлеб… — пробубнил он, почесывая кривой нос.
Сердце Илис сжалось, на душе стало неприятно и мерзко, будто кто-то плюнул в нее. Ее надежды с грохотом рухнули. Большой липкий комок подступил к горлу, и дышать стало совсем тяжело. Крупные слезы изо всех сил старались удержаться на мерзлых ресницах, а голос пытался не сорваться.
— Но девяносто грамм… — Илис указала на весы.
Счетовод понимающе кивнул, упаковывая крупинки в коробку. Он подмел сны девочки специальной метелкой и, скрючив пальцы в замо́к и опершись на них подбородком, выдохнул:
— Фонари гаснут, света нет. Пшено не растет…
Сторожевой скорбно протянул девочке корзину с хлебом, похлопывая ее по плечу, указал в сторону деревни и произнес следующее имя.
Илис неохотно повернулась и ушла прочь, крепко держа свою корзину с холодным хлебом.
Глава 2
Съежившись от холода, в самом конце деревни постукивал от мороза дверьми и окнами старый дом. Сплюснутая крыша, серые оконные рамы, выцветшие шторы, скрывавшие от посторонних глаз его обитателей, до́бро приветствовали Илис.
Тяжелые валенки еле притащили хозяйку к крыльцу, где она еще долго простояла, ища ключи. Когда наконец Илис нашла их, они весело упали в сугроб. Она наклонилась за ними и услышала, как посвистывают сторожевые. Сердце сжалось, и девочка тут же повалилась в снег, попыталась укрыться под ним. Сторожевой отряд снова проводил ночной осмотр: солдаты в угольных латных доспехах со звякающими кольчугами, в шлемах с забралами, со щитами и мечами, на доблестных лошадях неслись вдоль улиц, барабаня в щиты, кричали жителям, и из-за металлических доспехов голоса их становились грубее и звучали угрожающе: «ВСЕМ СПАТЬ! НЕ СПИТЕ — НЕ ВИДИТЕ СНОВ!» Под ритм этих слов лошади негодующе фыркали, из их ноздрей шел пар, из-за чего вся картина казалась еще страшнее.
Илис не могла остановиться, ее сердце готово было вот-вот выпрыгнуть из груди. Она проводила взглядом отряд и, убедившись, что улицы опустели и везде стало тихо, выбралась из-под снежного одеяла, отыскала ключи и наконец открыла серую облезшую дверь.
В доме было намного темнее, чем за окном. Холоднее, чем в занесенной снегом очереди. Намного просторнее, чем в душе у Счетовода, отдавшего ей лишь хлеб, который, к сожалению, успел остыть и стал весь мокрым из-за того, что побывал в снегу.
Илис поставила хлеб на стол, взяла полную кастрюлю снега, накрошила туда мерзлое месиво, добавив немного гречневой крупы, оставленной про запас, но высыпала ее не полностью, отложив часть на вторую половину недели. Когда смесь была готова к варке, девочка достала из-под кухонного стола металлическую коробку, к поверхности которой были прикреплены два замотанных кружка.
— Ну же, работай!
Илис топнула, ругая машину: та напрочь отказывалась включаться. Она понажимала кнопки, и едва заметное тепло наконец начало обогревать комнату и томить хлебный суп.
— Молодец, Степано!
Девочка погладила коробку, но нечаянно обожгла нежный пальчик. К своему удивлению, она не расстроилась, а, напротив, мягко улыбнулась своему изобретению.
Пока ужин готовился, Илис надела пальто вместо куртки, сняла уличные валенки, сменив их на домашние ботинки. Без шапки в доме можно было отморозить уши, поэтому маленькой хозяйке приходилось прятать чудесные ореховые кудри под вязаной ушанкой, а короткие пухлые пальцы всегда держать в шерстяных варежках.
Греясь в теплом пару хлеба, Илис вспомнила, как мама так же готовила вкусные блюда, и даже здесь, в этой темной мгле, девочка могла ясно видеть ее чудесную улыбку. Когда Степано выключился, она еще немного постояла, ловя ладошками жар самодельной плиты. Чувство того, что собственное изобретение — результат немалых дневных и ночных усердий — теперь греет усталые руки, еще больше радовало невинную душу ребенка.
Ей всегда было жаль, что ни в одном из домов нет огня, что печки не выпускают дыма и что люди совсем окоченели. В сердце Илис всегда таилась мечта — пролететь над костром на собственном самолете, как в книгах «Читай и изобретай» — но увы, в Сихрате было запрещено иметь теплый очаг: правительство — короли и герцоги — боялось, что оно проснется.
Илис разлила бульон по двум тарелкам и понесла их к большой деревянной двери, прикрытой разорванным пледом. Она прошагала к северному углу комнаты, где под лоскутным ковром пряталась дверца в подвал, и спустилась вниз, в металлический проход. Чувствуя себя героем приключенческих историй, Илис зашла в укромное помещение, где она, пыхтя и вытирая пот со лба, наконец сняла шапку.
— Добрый вечер, мама.
Угадать время в вечно ночном королевстве было трудно: может быть, потому люди здесь перестали следить за ним и вечер стал для них условной границей дня и ночи.
Комната звенела тишиной, около камина, где тлел огонек, стояла шатающаяся кровать, на которой под кучей одеял лежало истерзанное болезнью тело. Оно казалось мертвым. Но Илис знала, что мама жива, просто ее дыхание было слишком слабым.
Илис расставила тарелки на столике рядом с кроватью и помогла маме сесть. Дрожащие руки женщины тут же поднесли ароматный суп к губам. Пока она наслаждалась теплой едой, Илис, наблюдая за ней, расстроено шмыгнула носом. И когда ее мама успела так постареть? Когда румяные щеки, которых некогда касались пухлые губки проказницы-дочки, стали такими шершавыми и грубыми? Когда длинные кофейные локоны стали кучей секущегося сена, покрытого серым пеплом? Когда алые, вечно улыбающиеся губы превратились в тонкую бесцветную полосу? Могло бы показаться, что напротив Илис сидит незнакомая старушка, пережившая долгие мучительные годы. И только по-весеннему ясные глаза не давали забыть девочке, что перед ней ее мама. Мягкий взгляд, который, несмотря на все пережитое, остался таким же добрым, светлым и чистым; в нем все еще горела юношеская мечта, благодаря чему женщина казалась счастливой.
Илис помнила, как она смотрела в эти изумрудные глаза, слушая захватывающие истории, и никогда не выходило из маминых уст сказки с горестным концом. Даже в самые трудные минуты, когда казалось, что герой вот-вот умрет в лапах страшного зверя, мама чудесным образом спасала его.
Так же было и в наивных песнях о мечтах, которые Люси сочиняла для дочери. Часто они с Фрисом ложились рядом с ней, оба уставшие после работы настолько, что улыбка не держалась на губах, но ради дочери родители старались выжать из себя какое-никакое веселье. Крепко обнимая ее, они вместе пели, однако у отца не было певучего голоса, поэтому он сам с наслаждением растворялся в ангельском голосе мамы, закрывая глаза и вслушиваясь в добрые песни.
На следующее утро они с надеждой заглядывали в ловец снов, и каждый раз их радовали золотые песчинки пилисового ока. Это был глаз, вырезанный из ствола пилисового дерева. Такое око висело над каждой кроватью и, пока человек спал, собирало крупицы его снов. Фрис и Люси, глядя на спящего человека, тихо радовались его грезам, ведь они означали, что семья сможет сыто провести эту неделю. Придерживаясь таких мыслей, жил каждый житель Сихрата от субботы до субботы, от ночного утра до ночной ночи, от сытости до голода и наоборот. Лишь во сне людям удавалось укрыться от горестного существования, только там обреченные могли позволить себе жить, осуществлять мечты, влюбляться… Сон позволял погреться под яркими лучами светящегося шара; опуская веки, они могли вообразить в красках счастливую жизнь по ту сторону Великой Стены, хранящей в себе глубины многолетней жизни королевства Сихрат.
Каждой вещи, носящей в себе великую историю, присуще хранить ее след: ночное королевство было из такого сорта, следами же прошлого служили разбросанные там и тут пилисовые деревья — ловцы снов; их листья использовались для крепкого сна, жители собирали их, как ягодки, варили, сушили и принимали перед сном как успокаивающие пилюли. Кора спасительного растения пользовалась большим спросом: из нее плотники вырезали фигуры в форме глаза, которые ночью видели сны своих хозяев, а утром, если повезет, были полны янтарных слез. Древесная смола накапливалась по краям, и люди выскребали ее в холщовые мешки, а позже меняли у Счетовода на еду.
Отец Илис работал плотником на одном из пилисовых заводов, или же «мастерских по деревообработке», как называли их в народе. Фрис не любил свою работу и часто жаловался на нее, однако, стиснув зубы, продолжал возиться с корой. Он часто приносил домой много деревянных фигурок — у Илис собралась целая коллекция, но в ней были в основном образки двухголового существа, которое, как говорил Фрис, исполняет мечты. У фигурки было даже имя — Хонкоме́. Королево Хонкоме. Двуликое существо: и король, и королева в одном лице.
Когда последний человек в очереди насыпа́л свои сны в чашу, сторожевые уносили ее за ворота замка, а что происходило там после их закрытия, никто из жителей не мог себе даже вообразить, как нельзя было вообразить и то, что случится, если они однажды окажутся за воротами.
Морозный ветер заметал следы ждущих своей очереди. Сгорбленные спины были так засыпаны снегом, что казалось, очередь состоит из смешных верблюдов. Смешным было и то, как ловко Илис качалась на руке отца, воображая, что она — мартышка, а бедный Фрис был вынужден играть роль лианы.
— Все они похожи на пенечки, правда, пап?
Илис указала на семью, которая шла перед ними. На их плечи улеглись горсти снега, люди немного шатались, из их ноздрей вились клубы пара.
— Разве они не напоминают тебе дрожащих слонов, по ошибке попавших на острова?
У Фриса было богатейшее воображение, редкое явление для отцов — у десятерых детей, вместе взятых, не хватило бы фантазии, чтобы придумать такие же захватывающие истории, как те, что рождались в его голове. Этот талант истинного творца, не жалевшего ни сил, ни времени на то, чтобы придумывать невозможные истории, не стеснявшегося своих лет, но продолжавшего поддерживать душу ребенка в теле взрослого, вдохновлял его дочь.
— Как они могли там оказаться, папа?
Ветер начал усиливаться, игривые снежинки стали танцевать жгучий кантри. Небылицы отца очень смешили Илис, его чувство юмора грело ее замерзшие щеки.
— Кто знает, может быть, они захотели перемен, сели на огромный корабль с пышными парусами и высадились на белом острове…
Крохотные ручки девочки, спрятанные под вязаными варежками, казались еще более миниатюрными в ладонях отца. Фрис потер ладони Илис, чтобы немного согреть. В выражении его лица таилась непонятная дочке тревога. Он улыбался, как и прежде, но что-то волновало его.
— Фрис Адивамитолле, — объявил Счетоводу торжественный голос сторожевого, когда настала их очередь подойти к весам
Услышав произнесенное имя, отец стал белее снега, а сердце застучало громче. Фрис наклонился к уху Счетовода, торопливо пробормотал что-то и отступил на шаг.
Треугольное выцветшее лицо Счетовода словно в разы похудело после слов товарища и постепенно начало гневно краснеть. Он бормотал под свой кривой морковный нос странную ругань. Счетовод, не поднимая головы, ходил от одного угла стола к другому, продолжая ругаться. Поникший от безнадежности старик наконец нашел свое место и сел за кукольный столик. Косточки счетов печально столкнулись друг с другом, и так же печально стеклянные глаза старика встретились с молодыми лучистыми глазами на светящемся лице девочки, которая, ничего не понимая, наивно улыбнулась ему.
— Фрис, ты знаешь законы Сихрата…
Счетовод нехотя протянул длинную руку, покрытую узорными венами. Илис представила, что эти кровеносные туннели на самом деле тонкие голубые ползучие куфии, которые пытаются заманить жертву в свое шипящее королевство.
— Сэр, у меня дочь, сэр…
Илис не могла понять, почему с щетинистого подбородка отца, ломаясь, падают сосульки. Она с интересом слушала, как он молит старика о прощении.
— Фрис, у Эмиля было пятеро детей. У Виктора трое, а Софи воспитывала одна двух мальчиков.
На лице Счетовода собрались грозовые тучи. Ему было неприятно перечислять всех этих людей, чьи дети, услышав имена родителей, тут же высунули свои головки из очереди. Горбатый старик не смотрел ни на Фриса, ни на Илис. Он позвал сторожевых и шепнул слова, такие звучные и легкие, как простой вздох: «Сикилл Сим». Один из сторожевых схватил Фриса, другой потянулся к Илис, но та сразу же побежала к отцу — в безопасное место. Сторожевые всеми силами пытались отнять девочку, но Илис вцепилась в него крепкими объятиями. «Папа!» — кричала она, не понимая, почему два огромных человека пытаются покалечить его.
— Я же предупреждал… — старик Счетовод нервно потер виски.
— Стойте, сэр! А́кей! Стой!
Во всем этом шуме голос Фриса почти не был слышен, ветер хлестал зимней стужей, из-за чего Счетовод не мог разобрать его детские просьбы.
— Остановитесь! — глубокий бас старика заглушал общий шум. Сторожевые в тот же миг оставили Фриса. Его худая фигура поднялась с холодной земли, и он обратился к Счетоводу.
— Акей, силес си ми сисей се сао. — Фрис встал на колени, прижавшись горячим лбом к голове дочери. По его ладоням будто только что прошелся пожар.
— Ты помнишь сказку о Хонкоме? Королево великого места для тех, чье сердце кипит желаниями? Поверь мне, Илис, оно существует, за Великой Стеной, — Фрис указал взглядом на широкую стену вокруг них. — Ты готова, моя милая. Ты сможешь… Я верю.
«Си радси сич Илис сил си ми сис мечситу», — шепнули ей на ухо дрожащие губы Фриса. Девочка чувствовала, как сильно трясутся его руки.
— Я помню, папа…
Илис крепко обняла отца. Широкие плечи, которые могли укрыть ее от всех горестей и напастей, беззащитно дрожали, нуждаясь в тепле. Сквозь крепкую спину было слышно, как трепещет его взрослое сердце. Но Фрис ни в коем случае не показывал страха, ведь он отец, который ничего не боится. Он обнял своего ребенка и поцеловал в макушку.
— Ты сможешь увидеть солнце, как только окажешься по ту сторону стены; там будут три брата, они и проведут тебя через лес Э́хо, потом будет королевство Ато́чист с королевой Эла́рис, империя Ди́гень и султан Норону́. И только те, чья мечта окажется ярче солнца, смогут устоять перед блаженством красоты и денег и дойти до желанного конца — королевства Грез, — склонив голову перед Хонкоме. Прости меня, Илис…
Так просто и буднично простились отец с дочерью.
— Сикилл Сим, — Счетовод махнул сторожевым.
Глаза Илис, наполнившись слезами, смотрели на отца, который, оборачиваясь, печально улыбался. Он скрылся за воротами. Двери на площади замка захлопнулись, настала звенящая тишина. Счетовод торопливо встал из-за стола и, положив руки на сердце, долго смотрел на пустой горизонт, где, падая в снег, бежала фигура, выкрикивая родное имя: «Фрис».
Воцарившуюся тишину прорезал звериный вопль, который очень напоминал голос, рассказывавший милой Илис сказки на ночь, — голос отца. Жаль, что у этой истории горестный конец.
Илис продолжала вглядываться в пространство за воротами, пытаясь увидеть отца. Когда второй разъяренный крик разрубил пустую тишь, Илис побежала к воротам, и в ту же секунду Счетовод пулей устремился за ней. В последний миг он смог поймать девочку. Счетовод пытался удержать ее, но Илис, повторяя «папа», вертелась в руках, как юла. «Отпустите его!» — кричала она, слезы не успевали скатываться по горячим щекам, как тут же застывали крупинками льда.
— Отпусти ее!
Люси вырвала из рук Счетовода дочь. Она гневно прожгла старика взглядом, а после, взяв Илис на руки, долго смотрела на место, откуда доносились мучительные крики ее мужа.
Очереди было велено разойтись, сторожевые и Счетовод скрылись за воротами сразу после того, как стихли крики. Илис и Люси сидели на снегу, дожидаясь чуда, что сейчас выбежит отец и обнимет их, солгав, что это была часть его новой истории. Их надежды почти оправдались: за железной ширмой показалось тело Фриса, но оно было окаменелым, почти мертвым. Сторожевые положили его на плотную ткань и понесли к стене.
— Илис, останься здесь!
Люси побежала за ними, оставив Илис наедине с луной. Поэтому только бледное небесное лицо могло услышать ее тихий плач… Жаль, что никто не знал, что произошло за воротами замка.
— Ловец не поймал сны? — спросила Илис.
Суп успел остыть, она в два счета уплела содержимое, увидев, что мама уже легла на кровать.
— Думаю, совсем скоро ты увидишь… — проговорила девочка.
Ночное королевство укрылось темным небом, луна тоже собиралась спать, натянув на себя густое облачное одеяло. Казалось, что комнатка, где лежали дочь с матерью, была теплой и светлой, но утомившаяся Илис совсем забыла закрыть большую уличную дверь. Девочка настолько устала, что даже не слышала, как кислый ветер шумно играл с открытыми деревянными воротцами.
Глава 3
И ведь странно, что люди, умерев, становятся ближе, чем когда они были с тобой и дышали полной грудью: откуда-то появляются новые воспоминания, ты словно забываешь о ссорах, кажется, что эти люди всегда были рядом. С их уходом, когда они, негромко хлопая дверью, покидают комнату «Жизнь», по телу пробегают мурашки, потому что неизвестно, как это помещение будет смотреться без них. Было бы лучше, окажись это обычной болезнью, но на самом деле это душевные язвы, которые, увы, сложно излечить.
Люси изо всех сил пыталась найти лекарство от душевной боли дочери, и ей почти удалось отыскать его, но, как это часто бывает, боль заразила и ее.
Их спасением были долгие разговоры о снах, что им удавалось запомнить. Илис очень любила обсуждать свои сновидения: ей казалось, что не существует таких грез, которые ничего не значили бы. Она была убеждена, что все хранит в себе смысл, ведь без него не может существовать ничего; более того, у самой жизни есть смысл в том, чтобы ее прожили, а страхи, пропитавшие Сихрат, нужны, дабы люди знали дозволенное, преодолевали их и становились смелее.
Эти мысли крутились в голове девочки, пока они с мамой, как обычно выбравшись из дома на прогулку, сидели под пилисовым деревом.
— Сны стали такими прозрачными, я пытаюсь вглядеться в интересные пятна, похожие на разных животных, но каждый раз будто смотрю сквозь чистое окно, за которым ничего нет. Я снова видела сон — он еле-еле удерживается в моей памяти, — но то существо, что сидело посередине, окруженное другими, я не могла разглядеть… — Печальная Илис лежала на коленях матери, следя за тем, как весело трещат пилисовые листья. — Почему так происходит, мама?
— В этом их смысл, Илис: сны никогда не запоминаются полностью, нам остается лишь гадать о них или додумывать их сокрытую часть.
Пилисовое дерево, что доблестно укрывало обеих рассказчиц, одиноко росло у самой стены, в отдалении от своих братьев. Оно вовсе не боялось тысячи тел, безнадежно окутанных каменным покровом, чьи глаза так наивно глядели вдаль в поисках лучшего горизонта. Но к глубокому их сожалению, на той стороне тоже были каменные пленники, так же умоляюще смотрящие на них.
Илис и Люси дожидались чуда, которое происходило вроде бы каждую ночь в одно и то же время, но казалось таким редким, что мечтательницы боялись его упустить. И вот долгожданная обыденная мечта уже ступала к ним — Илис аж встала, уже подпрыгивая от восторга.
— Один… — начался отсчет. — Два, мама, вставай! — Илис указала на стену, потянув маму за руку. — Три! — она невольно вскричала и тут же закрыла рот, смеясь и поглядывая на маму.
В глазах ребенка мелькнул такой огонек счастья, будто все сказочные существа богатого детского воображения окружили своего маленького друга и унесли его в мир, где исполнялись все мечты. Великая Стена озарилась торжественным светом тысячи жемчужин, которые грустно мелькали, освещая на несколько секунд весь дремучий Сихрат. Она становилась похожа на незаконченную художником картину, куда он, разозлившись на весь мир, брызнул краску, и пятнышки чудесного цвета остались украшать черный холст. Как только звезды, спустившись с небес, осели на стену, Илис на мгновение показалось, что из Сихрата есть выход, ведь они были похожи на дырочки, и, взглянув сквозь них, вполне можно было увидеть прекрасный мир, который девочка всегда представляла за пределами клетки.
Верилось, что покойники плачут слезами, которые не успели излить при жизни. Их поникшие очи окрашивались белым неоном, и был счастливчиком тот, кому удалось стать свидетелем этого волшебства. Сторожевым было велено ограждать жителей от чудесного затмения. Но как только они оповещали жителей города о том, что всем пора спать и видеть сны, и скрывались за углом, Илис и Люси бежали к дереву, растущему в восточной части замка, где их никто бы не нашел.
— Мама, там папа! Во-о-он он!
Илис указала на потухающее лицо, спрятанное чуть поодаль от дерева. Она побежала к родным глазам, надеясь, что сейчас он моргнет и выберется из-под каменного одеяла. К живым так быстро не бегут, как Илис бежала к каменному папе. Она бросилась на него с объятиями и застыла в неудобной позе, пытаясь согреть бедного Фриса.
— Илис, глаза уже потухают, милая, пора домой…
Люси мягко прикоснулась к плечу дочери. Оно слегка дрожало. Женщина притянула Илис к себе, чтобы надоедливые слезы не копились у самого горла, мешая дышать, а смело вылились. Люси шаталась, говорила прерывисто, всеми силами пытаясь скрыть слезы за спокойным тоном.
— Тише, милая, тише… — Она опустилась на мерзлую землю. — Садись, сейчас кое-что покажу…
Илис села к маме на колени, все оборачиваясь, все глядя на отца. Слезы медленно высыхали, девочка успокаивалась.
Люси достала свой рюкзак. Оттуда же таинственным образом показался маленький телескоп, который Илис доселе не видела.
— Сейчас я покажу тебе чудо…
Люси настраивала невероятную машину, а Илис все это время удивленно наблюдала, как хрупкие руки колдуют для нее мечты.
— И-и-и… Вот! Смотри!
Люси подвела дочку чуть ближе к космической лупе, та заглянула в глазок — в ту же секунду из уст завороженного ребенка послышалось длинное «В-а-ау».
— Что это, мам? — изумленно шепнула Илис, рассматривая сонное небо.
— Телескоп. Прибор, который сближает людей и космос.
Люси нежно провела пальцами по выцарапанной надписи: «Вечность наступает в небесах».
— Слова — вот что соединяет нас с прошлым, настоящим и будущим. Они — великая сила.
— Я вижу луну! — Илис настроила лупу. — И ее пятнышки! Я вижу ее серые ямки. Это что, как мешки под глазами человека?
— Ох, вся в своего отца! Это кратеры… Думаю, ты, читая книги про изобретения, осталась невеждой в остальных науках.
Люси захихикала, но Илис не услышала шутку и продолжала восхищенно умиляться величественной красоте луны.
— А теперь спусти телескоп чуть ниже, к замку.
Люси помогла дочери повернуть устройство.
— Мама! Там постовые! Они умеют ходить с закрытыми глазами? — Илис залилась громким смехом.
— Тш-ш-ш. Смотри еще.
Люси не успела направить телескоп в нужном направлении, как сама утонула в смехе.
— Счетовод… Он играет со счетами?
Илис прикрыла рот ладонью, чтобы из-за ее заразительного смеха Счетовод не отвлекся от пустого постукивания тяжелыми счетами по хрупкому столу.
— Мы с твоим отцом часто выходили сюда, чтобы вдоволь посмеяться над их еще не выхолощенными тщеславием привычками.
— Мама, кто придумал телескоп?
Илис продолжала наблюдать за звездами — они крепко спали, и, если закрыть глаза и не обращать внимания на ненужные звуки, можно было бы услышать, как они похрапывают и сопят.
— Не знаю точно, Илис… Но это явно был человек, влюбленный в небо…
В разговор снова вторглась тишина, которая была прервана детским голосом, наивно обратившимся к маме:
— Мам… почему он не может выбраться, он же такой сильный? Он носил тебя на руках, а меня катал на спине!
Накатившие слезы снова застряли в груди, из-за чего Люси тяжело дышала, каждое слово и вздох давались с усилием, но смелый мечтатель способен на многое, поэтому она сумела сказать, что хотела:
— Смерть дорожит сильными людьми, моя дорогая, по-этому она держит его очень крепко…
Вьющийся ветер прополз в настежь открытую калитку, оставив морозные следы, двинулся через разваленную им же самим дверь, продвинулся чуть глубже и, оказавшись у теплой светлой комнаты, подкрался к кровати и залез на нее, разбудив сладко спящего ребенка. Илис проснулась от мурашек по всему телу. Она тут же спрыгнула с кровати, аккуратно поправив плед мамы, а затем на цыпочках подошла проверить заплаканное око, которое, как и всегда, было полно горьких слез. Песчинки посы́пались в именной мешочек и были спрятаны в коробочке под одной из дощечек пола. Пилисовое око мамы давно засохло, теперь на стене над ее кроватью висел каменный ромб.
— Мама, ты не видела сны? — спросил детский голос, хотя Илис заранее знала. — Я видела такие чудесные сны, но снова они были густо замазаны медом, и я не могла ничего различить. Но ты представь! Зимнее поле выкарабкалось из-под густого снега, я увидела черную землю, покрытую разноцветным мхом. Там росли редкие цветы, думаю, что это были подснежники, ты помнишь, папа о них рассказывал. Я помню чистое небо, где луна улыбалась светло-желтыми лучами, и мне даже показалось, что она светит только для меня…
Полные надежды глаза остановились на спящей маме, которая изредка похрапывала. Илис, как ни старалась, не смогла бросить привычку рассказывать с утра свои сны.
— А еще там был хоровод, в самом центре этого поля, но жаль, что я не смогла разглядеть лиц этих существ. Представляешь, мама! Я помню весь пейзаж моих грез, но не могу запомнить и даже разглядеть лица людей и морды зверей, которые мне снятся.
Илис снова посмотрела на маму, ведь это «представляешь» она крикнула в полный голос, пока лениво натягивала вторые штаны.
«Почему же так холодно?» — подумала Илис, разглядывая дверь, что весело приветствовала холодный ветер.
— Илис… — тяжелый голос, что вот-вот оборвется, прозвучал в комнате, как всплеск в океане.
Илис постояла в непонимании, думая, что ей просто послышалось, но, чтобы убедиться в своих догадках, она обернулась — ее больная, почти живая и почти мертвая мама, которую иногда ей приходилось кормить, ровно сидела на краю кровати; весь ее вид говорил о том, что она сидит в последний раз, что очень встревожило Илис. Она тут же бросилась к маме на колени, но не решилась обнять, ведь все еще переживала, что от прикосновений та рассыпется на тысячи крупинок, как куколка бабочки. Уж такой хрупкой выглядела Люси в глазах дочери.
Илис не смела сказать ни слова — она ожидала, пока мама соберется с силами и продолжит говорить. Девочка, глядя на ее хрупкие колени, вспоминала, как раньше они с утра часами говорили о снах, и какая-то надежда болтала ей, что с этого дня они снова о них заговорят. Как же глупа эта надоедливая надежда, в особенности когда разум знает, что это конец, а она продолжает вторгаться в твое сердце.
Люси бессильно смотрела сквозь Илис, но обращалась к ней. Перед глазами все еще маячила картина задыхавшейся мамы, чье тело лежало неподвижно, и двигались лишь испуганные глаза.
Взгляд, полный тревоги и беспомощности, смотрел на Илис, как на прозрачное стекло, видя в темном углу то, что невидимо для других. Люси не могла двинуть даже пальцем, все ее тело словно парализовало. Бедная мама пыталась что-то сказать, но уста не слушались ее.
Илис посмотрела на маму потерянным взглядом, пытаясь найти то, на что та усердно указывала. Нигде не могла девочка спрятаться от этого взора, хотя ей так хотелось, чтобы весь кошмар закончился. В такие моменты Илис боялась родной матери.
— Мама, что с тобой? — спросил трусливый голос, и Илис заставила себя подойти к маме. Но Люси лежала так страшно, что сердце девочки забилось у горла. — Мама, что с тобой? — повторила она, вглядываясь в бегающие глаза, истекающие горячими слезами. Илис подняла глаза: око мамы, обычно ярко светящееся и истекающее слезами счастья, было полно чернильных слез.
— Раз-раз-раз… — слова женщины прозвучали невнятно.
Желание избавить маму от мучений взяло верх над всяким страхом — Илис подбежала к ней и всей своей верхней частью тела, обнимая, легла на нее. Люси в то же мгновение резко поднялась, вдыхая полной грудью воздух. Илис тут же исчезла в ее крепких объятиях.
— Что с тобой случилось? — нетерпеливо спросила девочка.
— Ворцы снов… — ответила Люси, продолжая лакать тяжелый воздух.
— Ворцы? Что это? — В Илис вспыхнуло ядовитое любопытство.
— Говорят, что зло живет в добре и оба они не могут существовать друг без друга. В любой клумбе есть сорняк, как говорил Фрис. Если же есть ловцы снов, что помогают нам видеть сны и ловить их, то есть и ворцы, которые их воруют, а точнее, эти существа их съедают…
— Почему они пришли именно к тебе?
— Они не стучатся перед тем, как войти; скорее всего, я просто попалась им под руку… — горячо отвечала Люси, вытирая со лба холодный пот.
— Их было несколько? А как они выглядели? — нескончаемые вопросы все выскакивали и выскакивали из уст любознательной девочки.
— Ворцы разные, Илис, они, как тень, принимают различные формы. Обычно выглядят как то, чего боится человек.
— А как выглядел твой?
— Он был размером с эту дверь, — Люси указала на нее. — Но ворец был тонким, как спичка, у него было две длинные шеи, которые еле держали тяжелые головы.
— Ты видела их лица?
— Нет, — печально вздохнула женщина, словно упустила шанс встретиться лицом к лицу со своим страхом. — Он был весь в тени, но, хотя я и не видела его лиц, могла чувствовать то, каким зловещим это существо было.
— Оно так и стояло там, в углу?
Илис прижалась к маме, чувствуя, будто то существо еще не ушло, а нагло подслушивает их, что оно всего лишь спряталось на время под кроватью и совсем скоро неожиданно вырвется оттуда, напугав их до чертиков.
— Оно приближалось ко мне, но ворцы слишком хитрые для обычного человека: ворцы усыпляют тело человека, оставляя бодрым только сознание и глаза.
Веки Люси тяжело опустились, пытаясь оставить за занавесом то жуткое зрелище, которое ей пришлось увидеть.
— И что же будет, если они смогут приблизиться? — Илис догадливо кивнула, понимая, что эти существа очень опасны и что ее мама — отважный и доблестный воин.
— Когда близится твой страх, Илис, коленки дрожат и ты теряешь сознание… Потому ворцы хотят быть ближе к жертвам и полакомиться их жизнями и снами.
В тихой комнате наступила звенящая тишина, которая заставила Илис задуматься: что же она будет делать, если один из ворцов явится к ней.
— Бедная мама! Но что будет с людьми, которые их увидели? — Взгляд, полный надежды и наивности, устремился к лицу мамы, дожидаясь ответа.
— Не знаю, милая. Быть может, это был их первый и последний визит.
Но, как правило, гости на то и гости, чтобы наносить частые визиты. Ворцы преследовали маму еще очень долго, и каждый раз Илис бесстрашно встречала их, при этом так и не увидев посетителей, но иногда ей мельком высвечивались темные фигуры. Замечая их, она бежала к маме, будила ее, и они долго сидели в обнимку, чтобы злые чудовища ушли.
Но сладкая усталость настигает даже отважных и верных рыцарей, и они против своей воли впадают в сон. Хитрые существа пожаловали к Люси темной-темной ночью. Илис обнимала маму, но дремота медленно притянула ее к себе, из-за чего Люси осталась наедине с ворцами. Злобные существа приблизились к ней, между ними оставалась пара дюймов, Люси, надрываясь, кричала про себя и, когда поняла, что голос ее постепенно угасает даже внутри нее, открыла глаза и встретилась взглядом со страшным зверем.
Две пары туманных глаз глядели сквозь перепуганную женщину, потом медленно направили сумасшедший взгляд на нее. Они долго пусто смотрели, словно пытаясь вглядеться в мамин добрый мир и высосать из него всю добродетель. Раздумывая об этом, две головы соединились в одну, на лице которой появилась ехидная улыбка. Люси почувствовала, как холодные тонкие руки коснулись ее шеи, окутали тяжелым объятием и начали душить. Она, подобно рыбе на суше, начала глотать ртом оставшийся воздух. Тело не двигалось, уста лишились всяких слов, а сознание еще не покинуло ее. Люси пыталась часто моргать, чтобы существо исчезло, но каждый раз, когда она снова открывала глаза, улыбка становилась все шире.
Когда всякая надежда начала выходить из Люси через слезы, око над стеной тоже отдалось горестным чувствам, мучившие его рыдания хлынули на ее покрасневшее лицо. Холодная капля мгновенно разбудила Люси. Монстр исчез с ее пробуждением, как и то хрупкое счастье, которое светилось на ее лице.
С уходом существа, сытого по горло снами Люси, ушло и само сознание борца. Илис больше не слышала историй из уст мамы, каждое ее движение стало скованным, бесчувственным, пустым. Маму лишили жизни, и теперь она мертво существовала.
Глава 4
— Он был прав, — Люси вытянула из себя все силы, чтобы произнести эти слова.
— Кто он, мам? Кто? Мама?! — спросила Илис, но Люси больше не проронила ни слова.
Илис помогла ей лечь на кровать, накрыла одеялом, а сама вышла во двор. Она была очень зла на маму, даже снег вокруг таял от ее ярости. Ветер взломал входную дверь, отчего стихийный вор проник в дом и украл все тепло. «Да чтоб тебя!» — вскрикнула Илис, топнув ногой, и зашагала в сарай, где Фрис хранил инструменты. У каждого отца есть всего три миссии: первая — поднять своего птенца на гору, вторая — помочь ему расправить крылья, третья — научить летать. Фрис был отцом, который преуспел во всем, кроме третьего, ведь он умер, но все же Илис необъяснимо чувствовала его сильную руку, помогающую держаться на лету. Именно благодаря ему она полюбила изобретательство, ну, а если есть любовь, то летать не так уж и страшно.
Илис зашла в сарай, но инструментов нигде не было. Широкий шкаф, стоявший посредине комнаты, выглядел именно тем местом, внутри которого разумный человек хранил бы их. Девочка, поразмыслив над этим, хотела открыть шкаф, но туго запертые дверцы намертво прилипли друг к другу. Она резко потянула за них, шкаф открылся, и что-то твердое и невыносимо тяжелое повалило ее на пол, а вслед за ящиком с инструментами на голову девочки свалилась металлическая рулетка с острым краем. Илис закрыла глаза и долго лежала с окровавленным лбом, совсем забыв, что ее отец был скорее мечтателем, нежели разумным человеком… Быть может, это был его талант.
Когда она снова открыла глаза, перед ней все пьяно шаталось, даже незнакомая фигура с фарфоровой миской в руках активно прыгала из стороны в сторону. Вокруг было светло. Илис подняла голову и увидела миниатюрную лампочку на потолке. Помещение было незнакомым, но теплым и даже уютным, обшитым яркими коврами. Она сидела за чистым столом, на котором в розовой плетеной корзинке красовались ломтики хлеба.
— Я что, в раю? — непонимающе спросила девочка, не отрывая глаз от приятного угощения.
— О нет, нет, нет! — послышалось позади нее. Илис тут же повернулась, но от резкого движения заболела голова. Девочка негромко прошипела от боли и потрогала место ушиба. Вместо широкой горбатой шишки она нащупала мягкую повязку и прикоснулась к руке, что ныла от боли не меньше, чем голова. Илис сидела в одном свитере, без куртки и без шарфа, и это удивило раненую еще больше.
— Сначала поешь суп, — снова прозвучал торопливый голос, и длинные старческие руки поставили перед девочкой глубокую тарелку, полную горячего бульона. Напротив нее сел пожилой мужчина в синем свитере, наверное, в таком же теплом, как и его уютная улыбка. Он нежно смотрел на ребенка, жадно и все же с неким недоверием уплетающего суп. Илис удивленно огляделась: ей еще ни разу не приходилось есть столько блюд; она никогда не чувствовала такого тепла, какое гуляло по комнатам этого домика. Она внимательно осмотрела мужчину, и кучерявые седые волосинки на его лысоватой голове очень рассмешили ее, а большие глаза цвета голубики за стеклышками огромных, почти во все лицо, очков внушали ей доверие. Кривоватый нос был покрыт солнечной сыпью, а бесцветные губы, спрятавшись под седыми усами, еле сдерживались, чтобы не рассказать интересную историю из жизни.
Когда тарелка была опустошена, а ложка вылизана, Илис недоверчиво спросила незнакомца:
— Сэр, а где я?
Старик тут же извинился и начал пересказывать свое утреннее приключение по спасению маленького инженера.
— Прости, милая, ты у меня дома. В доме мистера Отема, можно просто Оти, в детстве все друзья так меня и называли — Оти.
Он хотел продолжить свой рассказ о происхождении имени, но, заметив, как Илис неохотно отложила тарелку, чтобы подобающе выслушать старика, отрезал «в общем» и продолжил:
— С утра я шел в лес, а самый короткий путь — напрямик, рядом с вашим домом. Я уже проходил ваш сарай, как вдруг услышал, как что-то с треском упало. Я зашел, а там в луже крови лежала ты. Я принес тебя сюда, надеясь, что ты проснешься, но, видимо, тебе прошибло голову не только рулеткой, но и сном. Ты спала долго, и я решил оставить тебя в покое. Можно ли узнать твое имя?..
Отем задал этот вопрос словно невзначай, однако было в его тоне что-то нечистое, неразгаданное. Будто он уже знал ее имя, а вопросы задавал так, лишь из вежливости.
Илис вдруг вскочила.
— Как долго я лежала? — выпалила она торопливо, проигнорировав вопрос старика.
— Ты пролежала почти весь день.
Отем проверил наручные часы — они ехидно тикали.
— Мне нужно домой! Мне срочно нужно к маме!
Илис заметалась в поисках ближайшего выхода. Но вся картинка дрожала и кружилась перед глазами.
— Стой, стой! Упадешь! — закричал Отем, поддавшись ее торопливости. — Надень куртку!
Наконец найдя дверь, Илис кинулась из хижины и хотела помчаться куда глаза глядят, лишь бы скорее дойти до дома.
— Не туда! — вскрикнул старик, проверяя наручные часы, которые стали тикать еще более злобно. — В другую сторону!
За долю секунды спаситель успел взять ее за пухлую ручонку, и они вместе побежали к месту, где история брала начало. Как только старый очаг показался на горизонте, старик, увидев ночной патруль, прыгнул в сугроб и стал следить, как постовой докладывает главному сторожевому о своей находке.
— Сэр, капитан, сэр! — торжественно обратился он к человеку на коне. — Найден дом, сэр, там горит свет и тепло, сэр! — прокричал он, лениво проговаривая все звонкие согласные, какие только могли существовать в алфавите.
— Кто-нибудь есть дома? — спокойно спросил сэр, на что постовой ответил положительно.
— Ну так вынести их! — горячо бросил главный, ударив подчиненного концом своего важного свитка. — «Сэр!» — повторил он брезгливо. — Тоже мне «сэр». Главный сторожевой патрульной бригады! Быстрее выноси! — негодующе пробубнил он, потряхивая свиток замерзшей рукой.
Босые ноги неумело ступали по земле, а бездушные сторожевые, грубо подталкивая больную Люси, бранили ее за неуклюжесть. До чего же мир стал нетерпеливым! Воздух разре́зали несколько тяжелых звуков хриплого кашля. Люси посадили на коня и собирались увезти, но Илис выскочила из снежного убежища и крикнула важному должностному лицу:
— А ну, не тронь мою маму, бессердечное чучело!
Жаль, что порой чучела бывают чересчур эмоциональны, что уж тут говорить о простых сторожевых…
Глава 5
— Чучело… — повторил сторожевой, пытаясь воспроизвести ту же гневную интонацию, с какой Илис выплеснула на его нежное, невинное, почти детское лицо эти ядовитые слова. — Чучелом я могу быть днем, но ночью, увы, я всего лишь его тень… А ты, маленькая оборванка, есть что-то большее, чем просто «бессердечное чучело»! Ты предатель родины: ты скрывала изменника — бесполезную ленивую задницу, валяющуюся на кровати и поглощающую еду, за которую обычные жители Великого Сихрата трудятся, видят сны и имеют огромное значение в поддержке силы стен.
На сухом безжизненном лице сторожевого постепенно расцвели огненные маки злобы. Другие замершие от любопытства солдаты медленно кивали, соглашаясь. Он размахнулся свитком, совсем позабыв о его важности. Отем, скрепя сердце, заставил весь свой героический порыв утихнуть. К его счастью, сторожевого отвлек раздражающий шум сухого кашля.
По его щелчку два широкоплечих солдата схватили Люси мертвой хваткой и даже посмели усадить ее на другую лошадь.
— Заслуживает ли предатель легко прокатиться на лошади до замка в миле отсюда? — раздался задумчивый голос, уже точно ожидавший подходящего ответа.
— Сэр! Что прикажете, сэр? — не задумываясь согласился подхалим, не отстающий от своего дорогого «сэра» ни на дюйм. Миниатюрные кисти Илис обвили тугой веревкой, а другой ее конец привязали к седлу, на котором величаво сидел сторожевой. Ноги девочки еле поспевали за лошадью, а голова крутилась то вперед, чтобы проверить маму, то назад, чтобы посмотреть, не идет ли за ней добрый спаситель Оти. Когда потухший взгляд опустился на землю, а руки еще более вяло потянулись вниз, Илис поняла, что добро — это одноразовый продукт потребления и что никакой Оти за ней не придет.
...