Оглавление

От автора

Давным-давно «АлексАндрией» называли сборник сказаний об Александре Македонском, знаменитом полководце, который в IV веке до нашей эры пытался завоевать весь мир. Это ему, к счастью, не удалось, но слухи о нем распространились, понятное дело, далеко за пределы его родной Македонии и еще много веков будоражили воображение жителей разных стран. Со временем история его военных походов подзабылась (учебников тогда не писали), а имя — нет. Например, в XIV веке нашей уже эры люди знали, что жил на свете такой интересный и необычный человек, Александр Македонский, совершивший множество подвигов. Никто, правда, не помнил, каких именно, поэтому их придумали заново — так полководец стал сказочным персонажем, и так получилась книга. На Руси ее прочитали уже в следующем, XV веке (скорости тогда были другие), но полюбили и назвали «АлексАндрией».

Это все к чему?

А к тому, что в наше время, хоть оно и не древнерусское и уж совсем не древнемакедонское, есть свой великий Александр — Александр Сергеевич Пушкин. Он не завоевывал страны — он создал современный литературный русский язык и чувства добрые лирой пробуждал, что гораздо лучше.

Что такое Александр Македонский — один урок истории Древнего мира! Тогда как Александр Сергеевич с нами рядом всю школьную программу.

Как звали папу Александра Македонского? А его любимого коня? То-то и оно. Зато всякий нынче, даже тот, кто так и не выучил наизусть ни одного из множества пушкинских стихотворений, помнит про михайловскую ссылку, болдинскую осень, женитьбу на Наталье Николаевне Гончаровой и дуэль с Дантесом. Даже двоечник и прогульщик, бывший или действующий, твердо скажет, что Пушкин — классик русской литературы и «наше все».

Почему бы, в таком случае, не посвятить ему новую «АлексАндрию»?

Кто-то, возможно, засомневается: а не рано ли — не подождать ли еще лет тысячу? На этот вопрос отвечает наука. Ученые доказали: способность к мифотворчеству и сказкосочинительству — неотъемлемое свойство человеческой психики. Люди творят мифы, не переставая — было бы кому записывать. И, кстати, полевые записи пушкинистов 30-х годов ХХ столетия показывают, что Александр Сергеевич даже тут обогнал своего македонского тезку. В Псковской губернии он стал сказочным героем уже через сто лет после своей последней дуэли. Именно тогда филологи узнали от своих респондентов, что «Пушкин крестьянам волю-то и открыл!» (а вовсе не подписанный в 1861 году императором Манифест, как они думали).

Так что ждать еще тысячу лет автор решительно отказывается!

Вообще-то автор не сомневается, что каждый, кто неравнодушен к Александру Сергеевичу, сочиняет в уме свою собственную «АлексАндрию». Автор даже мечтает увидеть когда-нибудь энциклопедию мифов и сказок о Пушкине, объемом не уступающую двухтомнику «Мифы мира».

Но кто записывать-то будет — Пушкин?

Книга I
Приключения Пушкина

Действующие лица и места действия:

Пушкин — наше все

Няня Арина Родионовна — подруга дней его суровых

Пегас, конь — крылья его гения

Михайловское — тот уголок, где он провел изгнанником два года незаметных

Тригорское — соседний уголок

Прасковья Александровна — маменька Осиповых-Вульф

Барышни — Осиповы-Вульф

Анна Керн — славны Лубны за горами

Генерал Керн — медведь

Лев — царь зверей

Пущин — первопроходец

Баба Яга — мимолетное виденье

Дубровский — не Байрон

⠀

Раз Пушкин собрался в лес на льва охотиться. Няня ему и говорит:

— Ты, батюшка, первым делом на хвост его смотри. Если кисточка бутоном — значит, лев для охоты годится, а если цветком — ни за что не стреляй.

Взял Пушкин хлеба краюшку, пришел на опушку, а там — осень. А осень ему больше даже нравилась, чем львы. «Дай, — думает, — сперва тут похожу, вдруг рифма подвернется».

Бродил он, бродил под деревьями, листьями шуршал да шуршал — устал. Сел на пригорке, стал хлеб жевать да в поля поглядывать. «Унылая пора, — думает, — очей очарованье…»

Тут за спиной вроде как замурлыкал кто-то:

— Бонжур-р… бонжур-р…

Оглянулся Пушкин — а это лев!

Пушкин хлеб уронил. «Пальну, — думает. — Вон Осиповы-Вульф у себя в Тригорском тигров настреляли!»

Хватился ружья, а вместо него — трость. Взял по привычке. Ох, тошно!

А лев рядом сел и горбушку сгрыз.

Покосился Пушкин на его хвост: кисточка на нем что лилия. И весь-то лев словно процветший: когти клевером, грива хризантемой, а морда — ирисом.

— Ты, Пушкин, царь поэтов, а я — царь зверей; выручай, брат, — говорит, — а то у меня стихи встали.

— Много ль написал?

— Две строчки всего:

Ну, Пушкин и придумал остальное. Потом спрашивает:

— А ты как определяешь, совсем угасла, или не совсем?

— Мне кисточка соврать не дает. Так-то она бутоном, а коли влюблен, — распускается. Вот и хожу: хвост лилией, а морда — ирисом; за версту все ясно.

— Ты, стало быть, по осени цветешь?

Лев кротко так на него глянул.

— Да почти круглый год…

Пушкин царя зверей по гриве погладил.

— Эх, — вздохнул, — я и сам, брат, вечно того… морда ирисом!

И пошел домой письмо писать. Анне Керн.

* * *

У Пушкина в Михайловском сенокос неважный был. Как осень — Пегас недоедает. Только его и хватало до Тригорского дотащиться. Подойдет, бывало, с Пушкиным к дому Осиповых-Вульф, а младшие кричат:

— Экий у вас, Пушкин, аргамак!

Иной раз, правда, и соберется с силами, разгонится в поле, крылами машет… Тогда Пушкину приходила, конечно, на ум строфа-другая.

А летать Пегас не летал. Не мог. Пушкин оттого горевал. Думал на Пегасе за границу махнуть без документов. Уже и вещички собирал понемногу, а тут такое дело.

Однажды к Рождеству Прасковья Александровна овса прислала. Пегас и воспарил.

Мороз и солнце — день чудесный! Пушкин как раз в Тригорское собрался с барышнями чай пить. Глядь — под ногами вроде как ель сквозь иней зеленеет! А еще пониже речка подо льдом блестит. «Ай да Пушкин…» — думает.

Холодно, боязно, и главное — очень чаю хочется.

Летит Пушкин — только рифмы в ушах свистят. Погода — природа, дворе — январе, мишура — вечера…

До Опочки «Евгения Онегина» закончил. Как Опочка показалась, Пушкин спохватился.

— Пегий, куда летим-то? — кричит.

— На Парнас, хозяин.

— В Грецию?!

А у Пушкина с собой ни чернильницы нет, ни пера, ни бумаги, ни денег. И лампа дорожная дома осталась. Опять же очень чаю хочется.

— Эй, Пегий, — кричит, — поворачивай в Тригорское! На высоте морозы — не розы, не дотяну до Эллады!

Так и не попал за границу.

Прилетели к Осиповым-Вульф, а у них аккурат самовар вскипел. Барышни, жженка, моченые яблоки…

Пока то да се, Пушкин и забыл, что в воздухе сочинил. Так оно всегда бывает, если сразу не запишешь.

* * *

Пушкин, если ни в кого не был влюблен, скучал и томился жизнью. Выйдет, бывало, на крыльцо, размахнется тростью да и запустит ею в белый свет. А потом искать идет. Так только и мог развлечься немного.

Однажды метнул трость куда-то, а найти не найдет. Все Михайловское облазил — нету. Верно, в Тригорское улетела. Пушкин забеспокоился: палка-то тяжеленька, девять фунтов весу; не зашибла бы кого из барышень.

Собрался было к Осиповым-Вульф, да надумал еще разок в парк заглянуть: может, из дриад кто подобрал.

Видит: у беседки Баба-Яга стоит, на трость его опирается.

— Ну, Пушкин, я твою трость поймала, бери теперь меня замуж.

Пушкин говорит:

— Зачем тебе, бабушка, замуж? Ты ж одной ногой в полугробу!

Баба-Яга тростью оземь ударила и обернулась блистательной дамой. Из высшего света, стройна, высока, изящно одета, тонкие черты, красивые черные волосы…

— А теперь? — спрашивает по-французски.

Пушкин поклонился.

— Доходу мало, сударыня.

— Думайте, Пушкин, семь дней. Надумаете — оставьте тут где-нибудь свой автограф, хоть на коре, хоть в пыли дорожной — тотчас явлюсь под венец. А коли нет — я через неделю палку-то в девять фунтов весом легко вам на крышу закину. Не обрадуетесь.

И это все тоже по-французски.

Снова тростью оземь ударила и вместе с ней пропала.

Пушкин домой вернулся, чувствует — влюблен. Няне своей ничего не сказал, засел стихи писать. Только голову от тетради поднимет — а перед глазами та дама стоит, которой Баба-Яга оборотилась. Так и грезил всю неделю.

То представит, как набрасывает ей на плечи шубу, усаживает в карету, целует ей руки.

То вдруг подумает: «Есть что-то воздушное и трогательное в ее облике — эта женщина не будет счастлива, я в том уверен!»

А то и вовсе жениться решит. Хотя с другой стороны, что если красавица станет выказывать себя Бабой-Ягою? Впрочем, женщины все таковы: от гурии до фурии — один шаг!

«С третьей же стороны, — рассуждает, — наша бедная лачужка и печальна, и темна. Если в крышу тростью угодить, проломит, пожалуй. Еще печальней будет. Чинить-то на что?»

Маялся-маялся, а на седьмой день Арина Родионовна вишневой наливки ему принесла графинчик и говорит:

— Что, батюшка ты, приумолкнул у окна?