автордың кітабын онлайн тегін оқу  Рождественская песнь в прозе

Чарльз Диккенс

Оглавление

Чарльз Диккенс

Перевод: Творческая группа «Литературная мастерская»

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПЕСНЬ
В ПРОЗЕ

(Святочный рассказ с привидениями)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я постарался в этой маленькой святочной книжке вызвать призрак некой Идеи — такой, чтобы она не испортила моим читателям настроения: ни с самими собой, ни друг с другом, ни с этим праздником, ни со мной. Пусть она мирно бродит по их домам, и пусть никому не захочется её изгнать.

Их верный друг и слуга

Ч. Д.

Декабрь 1843

— — СТРОФА ПЕРВАЯ
ПРИЗРАК МАРЛИ

Начнём с того, что **Марли был мёртв**. Тут никаких сомнений. Свидетельство о погребении подписали священник, писарь, распорядитель похорон и главный скорбящий. Скрудж подписал тоже. А имя Скруджа на бирже было весомым — за что бы он ни брался. Старый Марли был мёртв **как дверной гвоздь**.

Сразу оговорюсь: я лично не знаю, что именно в дверном гвозде такое особенно мёртвое. Я бы, пожалуй, решил, что гробовой гвоздь — самая мертвецкая железка из всего ассортимента. Но мудрость предков закрепилась именно в этом сравнении, и я, грешным делом, лучше не буду его трогать — ещё накликаешь беду. Поэтому позвольте мне с чувством повторить: Марли был мёртв, как дверной гвоздь.

Знал ли Скрудж, что он мёртв? Ещё бы. Как могло быть иначе? Они с Марли были партнёрами — уж и не вспомню сколько лет. Скрудж был его единственным душеприказчиком, единственным администратором, единственным правопреемником, единственным наследником оставшегося имущества, единственным другом и единственным скорбящим. И даже Скруджа это печальное событие не слишком подкосило — он оставался отличным коммерсантом в самый день похорон и отпраздновал их бесспорно выгодной сделкой.

Упоминание о похоронах Марли возвращает меня к исходной точке. Нет сомнений: Марли был мёртв. Это нужно уяснить раз и навсегда, иначе в моей истории не будет ничего чудесного. Если бы мы не были абсолютно уверены, что отец Гамлета умер до начала пьесы, то ничего удивительного не было бы в его ночной прогулке при восточном ветре по собственным крепостным стенам — не более удивительного, чем если бы какой-нибудь пожилой джентльмен после заката рискнул выйти на ветреное место (скажем, на кладбище Святого Павла), к изумлению своего слабоумного сынка.

Скрудж никогда не закрашивал имя старого Марли. Так оно и стояло много лет спустя над дверью конторы: **«Скрудж и Марли»**. Фирма была известна под этим именем. Иногда новички в деле называли Скруджа Скруджем, иногда — Марли, но он отзывался на оба. Ему было без разницы.

О, но он был тем ещё скрягой, этот Скрудж! Жадным, выжимающим, хватающим, скребущим, цепким, алчным старым греховодником! Кремень — острый и жёсткий; из такого кремня никогда не высечь искры щедрости. Скрытный, замкнутый, одинокий — как устрица. Холод внутри него заморозил его и без того старые черты, заострил нос, сморщил щёки, сделал походку жёсткой; глаза покраснели, тонкие губы посинели, и всё это прорывалось сквозь скрежещущий голос. Иней лежал на его голове, на бровях и на жёстком подбородке. Он всегда носил с собой свою низкую температуру; он охлаждал свою контору даже в самые жаркие дни — и не оттаивал ни на градус на Рождество.

Внешние тепло и холод мало влияли на Скруджа. Никакое тепло не могло его согреть, никакая зимняя стужа — пронять. Ни один ветер не дул злее, чем он сам, ни один снег не падал с такой целеустремлённостью, ни один ливень не был так глух к мольбам. Непогода не знала, куда его пристроить. Самый сильный дождь, снег, град или ледяная крупа могли похвастаться перед ним лишь одним преимуществом: они часто выдавали осадки щедро и с душой — Скрудж никогда не выдавал ничего.

Никто на улице не останавливал его с радостным видом: «Дорогой Скрудж, как дела? Когда зайдёшь?» Нищие не клянчили подаяния, дети не спрашивали, который час, ни один мужчина или женщина ни разу в жизни не спросили у Скруджа дороги куда-либо. Даже собаки слепцов, казалось, знали его: завидев его приближение, они тащили хозяев в дверные проёмы или в подворотни, а затем виляли хвостами, словно говоря: «Лучше совсем не иметь глаз, чем иметь дурной глаз, тёмный хозяин!»

Но Скруджу было наплевать! Ему это даже нравилось. Пробираться сквозь людскую толпу, предупреждая всё человеческое сочувствие держаться подальше, — это было для Скруджа самое то, что знатоки называют «высший сорт».

Однажды — а именно в канун Рождества, из всех хороших дней в году — старый Скрудж сидел в своей конторе. Было холодно, промозгло, ветрено; плюс туман. Слышно было, как люди снаружи, во дворе, хрипло ходят взад-вперёд, хлопают себя по грудям и топают по мостовой, чтобы согреться. Городские часы только что пробили три, а уже стемнело — днём вообще не было света, — и в окнах соседних контор пылали свечи, как кровавые пятна на ощутимой бурой пелене воздуха. Туман лился в каждую щель и в каждую замочную скважину; снаружи он был таким густым, что, хотя двор был узким, противоположные дома казались призраками. Глядя, как эта мрачная пелена опускается, скрывая всё вокруг, можно было подумать, что сама природа заваривает где-то рядом своё варево в промышленных масштабах.

Дверь в контору Скруджа была открыта, чтобы он мог наблюдать за своим клерком, который в унылой каморке за стеной (похожей на бак) переписывал письма. У Скруджа был очень маленький огонь, но у клерка — ещё меньше; он выглядел как один-единственный уголёк. Однако пополнить его клерк не мог, потому что Скрудж держал ящик с углём у себя в комнате; и как только клерк появлялся с совком, хозяин предрекал, что им придётся расстаться. Поэтому клерк натянул свой белый шарф и попытался согреться у свечи. Но, не будучи человеком богатого воображения, он в этой попытке потерпел неудачу.

— Весёлого Рождества, дядя! Господь да хранит вас! — раздался весёлый голос.

Это был голос племянника Скруджа. Он подошёл так быстро, что дядя и не заметил его приближения.

— Вздор! — сказал Скрудж. — Чушь!

Племянник Скруджа так разогрелся от быстрой ходьбы в тумане и морозе, что весь сиял; лицо у него было румяное и красивое, глаза блестели, а дыхание дымилось.

— Рождество — чушь, дядя? — сказал племянник. — Вы ведь не серьёзно?

— Серьёзно, — ответил Скрудж. — Весёлое Рождество! Какое у тебя право веселиться? Какая у тебя причина веселиться? Ты и так достаточно беден.

— А ну тогда, — весело возразил племянник, — какое у вас право хандрить? Какая у вас причина быть угрюмым? Вы достаточно богаты.

Не найдя лучшего ответа сгоряча, Скрудж снова сказал:

— Вздор!

И добавил:

— Чушь.

— Не сердитесь, дядя! — сказал племянник.

— Как же мне не сердиться, — ответил дядя, — когда я живу в таком мире дураков? Весёлое Рождество! Подавись ты своим весёлым Рождеством! Что для тебя Рождество? Время платить по счетам без денег? Время обнаруживать, что ты стал на год старше, но ни на час богаче? Время сводить дебет с кредитом и видеть, что все статьи за двенадцать месяцев выставляют тебе счёт? Будь моя воля, — сказал Скрудж негодующе, — всякого идиота, который ходит с «весёлым Рождеством» на устах, следовало бы сварить в собственном пудинге и похоронить с падубным колом в сердце. Именно так!

— Дядя! — взмолился племянник.

— Племянник! — сурово ответил дядя. — Празднуй Рождество по-своему, а мне дай праздновать по-моему.

— Празднуете! — повторил племянник. — Да вы его вовсе не праздн