Уже с детства рядом со мной временами вообще никого не было, со всеми кто-то был, а со мной никого, по крайней мере, я знал, что у меня никого нет, хотя окружающие без конца твердили, что у меня кто-то есть: у тебя кто-то есть, повторяли они, тогда как я был совершенно уверен, что у меня никого нет, и, возможно, самой решающей, самой сокрушительной мыслью было как раз то, что я ни в ком не нуждаюсь. Я воображал, что мне никто не нужен, я воображаю это и сейчас. Мне никто не был нужен, поэтому у меня никого и не было. Но, естественно, человек нам необходим, иначе мы неизбежно становимся такими, как я: трудными, невыносимыми, больными и, в глубочайшем смысле этого слова, — невозможными. Я всегда считал, что могу заниматься интеллектуальным трудом только в полном одиночестве, без единой души рядом, что, должно быть, оказалось заблуждением, но и то, что нам действительно кто-то нужен, тоже заблуждение, нам нужен рядом человек, но вместе с тем и никто не нужен, и нам то нужен он, то не нужен, то нужен, то одновременно не нужен, я снова осознал этот абсурднейший из всех фактов теперь, в последние дни; мы никогда не знаем и не узнаем, нужен ли нам кто-то в самом деле, или нам не нужен никто, или нам одновременно нужен и не нужен кто-то, и поскольку мы никогда не знаем, что в самом деле нам нужно, мы несчастны и поэтому не можем приступить к интеллектуальному труду, когда этого хотим, когда, кажется нам, настал нужный момент.
