Оглавление

Этот сборник появился благодаря обучению на литературных курсах Ольги Славниковой. Именно из её романа «Лёгкая голова», для упражнения на подражание, было взято имя героя нескольких рассказов — Максим Ермаков, и оно так и прижилось в моих текстах.

Спасибо Вам, Ольга Александровна, за ваш труд, время и подаренные знания.

Печать сиреневая, смерть черная

Топор в руках Таси казался неестественно тяжелым этим ноябрьским утром 1941 года.

— Мне сейчас все равно, куда идти, — произнесла она спокойно, перехватывая рукоять поудобнее. — Что в тюрьму, что на улицу. Так и так пропадать. Подходите, кто смелый…

Трое представителей жилищной комиссии военного института, прибывшие выселять ее из квартиры, застыли у порога, недоверчиво глядя на хрупкую женщину с темными кругами под глазами и отчаянным взглядом.

Война шла пятый месяц, фашисты подошли к Москве, ее родной Воронеж еще в июле попал в оккупацию. Связь с матерью и сестрой, жившими там, прервалась. Новосибирск, в который они приехали с мужем Максимом и первым сыном в тридцать девятом, принимал эшелоны эвакуированных с запада заводов и раненых бойцов с фронта.

Военный госпиталь, где несколько недель назад ее муж скончался, был переполнен. Умерших хоронили в больших братских могилах, в какой-то из них неделю назад закопали и Максима. Тася выхаживала их младшего сына Костю, родившегося в прошлом месяце. На вопрос пятилетнего Володи: «Мам, а когда папа вернется?», — Тася не могла дать ответ. Как объяснить сыну то, что сама принять еще не в силах? Обняв мальчика одной рукой, прижимая к себе младенца другой, она пыталась подобрать слова. В этот момент в дверь резко постучали.

На пороге стояли трое: представительный мужчина в кожаном пальто, женщина с блокнотом в руках и военный — с папкой документов. Жилищная комиссия института.

— Гражданка Поликарпова, — официальным тоном начал военный, — в связи с военным положением и необходимостью заселения эвакуированных граждан из прифронтовых городов вам надлежит освободить квартиру в течение сорока восьми часов.

Тася вздрогнула, инстинктивно прижав детей крепче.

— Но куда же мне… нам идти? — ее голос дрогнул.

— Это не наша компетенция, — отрезала женщина с блокнотом. — Наш институт должен разместить прибывших из Ленинграда сотрудников с семьями. Завтра в это же время мы придем проверить исполнение.

Антонина родилась в Воронеже в 1911 году в семье рабочего-железнодорожника. Отец рано умер, жили бедно, мама сдавала внаем комнаты в доме. В семье Антонину звали Тася. Невысокая шатенка с тонкими чертами лица, она двигалась так плавно, что казалось — девушка не идет, а скользит над землей.

После школы, когда многие сверстники бросали учебу, Тася поступила в железнодорожный техникум. Сокурсники прозвали ее «Тоня-тихоня», не подозревая, какой характер скрывается за ее сдержанностью. Там, в техникуме, она и познакомилась с Максом — невысоким худощавым юношей в круглых очках с серьезным взглядом и крупной, тяжёлой челюстью, выдававшей упрямый характер. Он бежал из оккупированного Эстонией Печорского края в Россию в двадцать первом и попал в воронежский детский дом. После окончания техникума Максим уехал учиться в Ленинградский железнодорожный институт — ЛИИЖТ. Тася ждала его, работая на воронежской железнодорожной станции.

Их брак был союзом противоположностей: он — амбициозный, рвущийся вперед; она — скромная, немногословная. Зато уют могла создать даже в самых непростых условиях. Максим быстро шел вперед. Тася с гордостью приняла роль жены аспиранта, потом кандидата наук, перспективного руководителя, адаптируясь к каждому новому назначению мужа: сначала Джамбул — строительство Турксиба, потом Новосибирск.

В сибирском городе, где Максим в неполные тридцать лет возглавил Институт военных инженеров транспорта, Тася впервые почувствовала себя по-настоящему счастливой. Просторная квартира в новом преподавательском доме, служебный автомобиль «ЗИС», уважение коллег… Впервые в жизни Тася могла не работать и посвятить себя воспитанию старшего сына. У нее даже появилась домработница, — невиданный ранее шик! — которой нашлось место в отдельной шестиметровой комнате рядом с кухней. Незаметно для себя Тася приняла осанку и манеры жен высокопоставленных сотрудников, научилась принимать гостей, вести светские беседы.

И вот всё рухнуло. Внезапное тяжелейшее воспаление легких унесло в могилу ее мужа всего за три недели, именно в тот момент, когда она еще лежала в роддоме.

Ночь после визита комиссии Тася провела без сна. Младенец то и дело просыпался, требуя молока. Володя во сне звал отца. За окном выла злая сибирская метель, пригибая к земле молодые тонкие тополя, которыми был засажен двор. В отражении стекла Тася видела себя — осунувшееся лицо с заострившимися скулами, непокорная прядь волос, выбившаяся из наспех заколотого пучка. Страшнее всего были глаза — глаза человека, потерявшего всякую надежду.

К утру Тася приняла решение.

С поздним восходом зимнего солнца она попросила соседку присмотреть за детьми и пошла в институт. В приемной нового и.о. начальника просидела три часа. Когда ей наконец удалось попасть в кабинет, разговор оказался коротким.

— Понимаете, Антонина Федоровна, — сухо произнес седеющий полковник, только что назначенный новым начальником Института, не глядя ей в глаза, — служебное жилье полагается действующим сотрудникам. У нас катастрофическая нехватка помещений для эвакуированных специалистов. Война…

— У меня двое детей, — прервала его Тася, сжимая пальцы так, что костяшки побелели. — Младшему нет и двух месяцев. Максим Федорович был руководителем, отдал институту почти три года жизни. Неужели его семья не заслуживает хотя бы комнаты?

— Таковы правила, — развел руками полковник. — Обратитесь в городской жилищный отдел.

В жилищном отделе ее ждал еще один отказ. В комендатуре общежития также развели руками.

Вернувшись домой, Тася механически начала собирать вещи. Странное оцепенение охватило ее, когда она смотрела на стопки детского белья, фотографии мужа, книги, которые они вместе читали вечерами. «Куда я пойду с детьми? К знакомым? У кого сейчас найдется место для троих? Поеду в Воронеж? Там фронт, немцы.» — мысли путались, решения было не видно.

Тренькнул механический звонок в дверь. Жилищная комиссия вернулась, чтобы убедиться в исполнении приказа.

Антонина на мгновение застыла, затем решительно прошла на кухню и вернулась в коридор с топором для колки дров — центрального отопления в доме не было, в кухне располагалась печь, топившаяся дровами.

— Что ж, проходите, — сказала Тася помертвевшим голосом, открыв настежь дверь и крепко сжимая топорище.

Военный опешил. Женщина с блокнотом попятилась от двери.

— Вы что себе позволяете! — возмутился мужчина в кожаном пальто.

— А вы? — Тася сделала шаг вперед. В ее голосе была холодная решимость. — На улице минус двадцать. У меня грудничок. Если вы сейчас выставите нас за дверь — это для нас смерть! А убийцей своих детей я быть не хочу… — Она твердо посмотрела ему в глаза. — Мне уже терять нечего.

В напряженной тишине было слышно только тиканье часов на стене и тихое шипенье черной тарелки радиоприёмника. Члены комиссии переглянулись.

— Хорошо, — наконец процедил военный. — Мы еще раз рассмотрим ваш вопрос. Но вы за свое самоуправство ответите.

Вторая ночь тоже прошла без сна. Спасибо соседке — сердобольная толстая Фира, жена профессора Соловьева, накормила Володю утром вчерашним супом.

Вердикт принес домоуправ на желтом клочке бумаги с сиреневой печатью: «Семье Поликарповых. Выделить комнату шесть квадратных метров. Остальные комнаты освободить в течение суток».

Вечером Антонина перенесла в крошечную комнатушку детскую кроватку, она едва поместилась рядом с узкой Тасиной лежанкой. Шесть квадратных метров едва вмещали необходимое, но это была крыша над головой. В остальные комнаты заселили три семьи эвакуированных из Ленинграда. Всего в квартире поселилось восемнадцать человек.

Так началась новая жизнь в коммунальной квартире вдовы с двумя детьми, где еще недавно она была полноправной хозяйкой. От прежних времен в комнатку вместились только фотография мужа, его парадная шинель и карманные часы, которые Тася прятала в чемодане под кроватью. Остальные вещи пришлось продать, чтобы покупать продукты и выживать.

Одежду для младшего перешивала из старых вещей. Хорошо, устроилась секретарем в женсовет при институте — работа позволяла находиться недалеко от дома и получать дополнительный паек.

Тася, привыкшая к довоенному благополучию, училась экономить каждую крошку, выменивать вещи на барахолке на продукты, чинить одежду. В дальнем краю двора жителям дома разрешили разбить маленькие огородики. Ее руки, некогда ухоженные, покрылись мозолями. Но это не было важно, главное — она находила в себе силы улыбаться детям, рассказывать сказки, поддерживать в них веру в будущее.

Первое время соседи по квартире сторонились «сумасшедшей с топором», как ее называли за спиной. Но постепенно ленинградцы, знавшие цену жизни, видя самоотверженность Таси в труде и заботе о детях, стали относиться с уважением.

Через год, когда казалось, что сил больше не осталось, из далекого Воронежа приехали ее мать с сестрой и племянниками. К удивлению Таси, им выделили еще одну комнату в их же квартире. Теперь семья могла быть вместе, поддерживать друг друга.

Шли годы. Война закончилась, но легче не становилось. Тася так и не узнала, где похоронен муж — в братской могиле госпиталя его имя затерялось среди других. Она не могла даже положить цветы к месту его последнего пристанища.

Осенью сорок седьмого тяжело заболел старший сын — Володя, внезапно его стали бить припадки, похожие на эпилепсию. Врачи разводили руками, рекомендовали отправить в менее суровый климат, в тот же Воронеж. Нужны были деньги на лекарства, поездку. Тася решилась продать последнюю вещь, оставшуюся от мужа — добротную шерстяную — «генеральскую» шинель. В декабре на «толкучке» — вещевом рынке — покупатель нашелся быстро.

Толстая пачка денег давала надежду. Постановление Правительства СССР «О денежной реформе и отмене карточной системы», готовившееся в обстановке глубокой секретности, ударило Антонину на следующее утро, как обухом. В одну ночь деньги обесценились в десять раз. Продавать было больше нечего. Удар был так силен, что Тася слегла с горячкой на две недели.

Но она выжила, выстояла. Володю «заговорил» рекомендованный в церкви деревенский дедушка (мать Тони упорно ходила молиться, несмотря на неодобрительные взгляды советских работников). Приступы прекратились

Дети росли. Володя, получив среднее образование, ушел в армию и остался работать в Казахстане. Костя унаследовал отцовский талант к точным наукам. С золотой медалью окончив школу, поступил в тот самый ВУЗ, оказавшийся к тому времени гражданским, который когда-то возглавлял его отец, стал впоследствии преподавателем, а затем заведующим кафедрой. Каждый день Антонина Федоровна проходила мимо Института, вспоминая, как когда-то впервые приехала сюда молодой женой начальника. Как дрожали колени, когда она стояла перед жилищной комиссией с топором. Как выживала в войну день за днем, час за часом.

В конце шестидесятых годов квартира, за которую Тася когда-то боролась не на жизнь, а на смерть, полностью вернулась в пользование семьи. В один из январских вечеров баба Тася долго стояла у окна, глядя на заснеженный двор с высокими тополями, ветви которых не прогибались от обильного снега. Она поймала свое отражение в стекле: седая прядь, упрямо выбившаяся из, как всегда, наспех заколотого пучка, глубоко залегшие морщины возле губ… Но глаза — глаза сияли победительно. Круг замкнулся. Она выстояла.

Вдруг в коридоре послышались шаги — в комнату вошел Костя с маленьким свертком на руках.

— Мама, — сказал он тихо, — познакомься со своим новым внуком — Максимкой.

И тогда впервые за много лет Антонина Федоровна Поликарпова, женщина с железным характером, заплакала — не от горя, а от счастья. Корни, которые она сумела сохранить в промерзшей сибирской земле, дали новые побеги.

Год Дракона

Семья Голопятовых встречала Новый год. Квартира сверкала ёлкой, украшенной гирляндами и блестящей мишурой, пахла восковой мастикой свеженатёртого паркета.

До боя курантов оставалось полчаса.

— Садимся за стол, дети, Валера, — из кухни доносился голос мамы, — мы с папой принесём холодец, и можно начинать.

Вечно пьяный дядя Валера находился в очередном семейном кризисе и напросился к Голопятовым. Бабушка Настя прилаживала к уху слуховой аппарат.

Старшая дочь Ира, отличница педагогического,